Русская Америка. Первые шаги

Глава 18

Лишь чудом я вышел к дороге. К тому времени успело потемнеть, мышцы ныли от боли, а одежда промокла насквозь. Меня всего било от холода, но главным спасением стали лёгкие струйки белого дыма, идущие из печных труб деревни, к которой я вышел.

Буквально плечом влетел в ближайшую дверь, выбивая её собственным весом. Хозяева дома смотрели на меня, как на последнего идиота или душегуба, и глава семейства так вовсе схватился за топор, лежащий под скамьёй. Из-за критически сбитого дыхания мне так и не удалось ответить что-то вразумительное. Я хрипел, размахивал руками и жестами пытался остановить взбесившегося мужика. Получалось не очень — хозяин кричал, пытался выгнать меня пинками, но на моё счастье пришла мать семейства, которая и смогла сдержать своего распалившегося мужа.

Мне дали стакан тёплой воды, накинули на плечи одеяло, и я чувствовал, что мне наконец стало значительно легче. Это было настоящим спасением. Едва я только успел хоть немного отдышаться и согреться, после чего постарался коротко пересказать события последних дней. Поверили мне далеко не сразу, и лишь когда я вытянул серебряную монету, которую всегда хранил под пяткой, мне поверили. Я сунул эту монету хозяину дома и пообещал ещё пять рублей, если меня доставят в Петербург по нужному адресу, а если дадут немного передохнуть в их доме, то и десяток монет сверху.

Предложенные средства сильно изменили ко мне отношение. Отпоили чаем, дали миску горячей каши, и пока я отогревался на печке, сам отец пошёл запрягать лошадей в сани.

Пока ждал сани, принялся быстро соображать, как же мне поступить в ответ. Сколь сильно бы мне ни хотелось лезть в исторический процесс, по крайней мере на этом континенте, но оставлять это просто так было нельзя. Мало того, что Пестель во многом и будет виноват в неудачном восстании декабристов, абсолютно бессмысленном и ещё более авантюрном, чем моё предприятие о создании новой колонии в Америке, так ещё сам Пестель и решил первым огрызнуться на меня. И ведь преспокойно мог убить, если бы не одна грубая ошибка в выборе персонала. Будь стражник чуть расторопнее и внимательнее, мне бы не удалось так легко выбраться из того подвала.

Нужно было ответить и сделать это как можно более жёстко. Если на простые разговоры с будущим предводителем декабристов я мог отнестись спокойно, то вот сейчас, когда оказался на волосок от гибели, чувствовал необходимость показать угрозу. Мне явственно не хотелось убивать этого героя войны с известнейшим корсиканцем, но если не получится показать себя, то дальнейшее покушение ждать не придётся. Пестель прекрасно осознаёт, что я могу легко обвинить его, показать, где меня держали в плену, и тогда вся его затея о создании очередного «тайного» кружка пойдёт прахом. Конечно, государство ещё не успело перейти в состояние тотальной реакции, и расправа с мятежниками-революционерами может оказаться немногим мягче, но это всё равно будет ощутимая кара.

Меня привезли в дом через несколько часов. Как оказалось, отвезли меня из дома очень далеко, за несколько десятков километров, отчего путешествие закончилось уже к раннему утру. Всё это время я лежал под двумя одеялами, дожидаясь прибытия.

В доме меня встретили с удивлением. Оказывается, всю ночь шли розыски, отец и мать не могли найти себе места, стучась во все возможные инстанции, собираясь даже обратиться к частным сыщикам, постепенно начинающим появляться в Петербурге. Я же появился, как будто из-под земли.

Старший Рыбин решил на меня обрушиться с многочисленными вопросами, но я отвечал коротко. Дескать, перебрал с хорошим вином, поймал одного из извозчиков и не помню, куда уехал. Уж не знаю, как мне удалось отговориться и найти время, чтобы расплатиться с крестьянами. За спасение я так и вовсе положил им двадцать монет с широкого купеческого плеча. На такие деньги семейство из крестьян может жить долго, а для меня это была не столь большая сумма.

Подвёзший меня крестьянин долгое время благодарил меня и даже сказал, что месяц будет молиться за моё здравие и кару для тех, кто попытался меня пленить. С тяжестью удалось наконец спровадить и его, после чего наконец сумел вызвать к себе Лукова.

Бывший штабс-капитан и фактический глава службы безопасности колонии подошёл к выслушиванию более подробной истории с большим вниманием. Он слушал, задавал вопросы и явно запоминал каждую деталь. Как только я окончил рассказ, то получил целый ряд уточнений, особенно насчёт того, где стоял дом, в котором меня пленили, расположении комнат и хозяйственных зданий во дворе. Быстро же он получил ответ, что ничего я не помнил, поскольку старался бежать, а не разведывать сложившуюся обстановку.

— В общем, Андрей Андреевич, мне нужны люди. Человек восемь из тех, кто умеет держать оружие и язык за зубами. Берём самые точные штуцеры с нашего склада. Нужно сделать ответ как можно быстрее.

— Но это же будет скандал, — заметил без большого возмущения Луков, хотя в его глазах я видел, что он уже продумывает план дальнейших действий. — Если вы решили убить дворянина, то многие встанут против вас.

— Я не собираюсь его убивать. Хочу напугать и показать зубы. Устраивать резню рядом со столицей будет страшно и опасно. — Я выдохнул. — У тебя есть такие люди или нет?

— Если вы решили действовать, то найду, но нужны будут деньги. Мало кто станет рисковать своей жизнью за просто так.

— Деньги не проблема. Главное, чтобы люди были надёжные.

— Я вас понял. Справлюсь.

Два дня ожидания прошли в лихорадочной, но внешне спокойной деятельности. Луков исчез сразу после нашего разговора, и я не спрашивал о деталях. Я знал, что он не подведёт. Время использовал для укрепления тылов. Усилил охрану доходных домов с переселенцами, наняв ещё трёх сторожей из отставных солдат по рекомендации Лукова. Проверил состояние склада с оружием — всё было под надёжным замком и присмотром. С отцом отчитался о задержании по «семейным делам», не вдаваясь в подробности. Он хмурился, чувствуя недоговорённость, но не стал давить — слишком многое сейчас держалось на мне и на моих проектах. Дела шли своим чередом: мыловарня отгрузила очередную партию Подгорному, с консервного цеха прибыл отчёт об исполнении заказа для Аракчеева. Я подписывал бумаги, отдавал распоряжения, но мысли постоянно возвращались к тёмному подвалу и холодным глазам Пестеля.

На исходе вторых суток, поздним вечером, Луков вернулся. Он вошёл в кабинет без стука, его лицо, обветренное морозом, было собрано и непроницаемо. Сбросил с плеч заиндевелую шинель и сел напротив, положив на стол небольшой, грубо начерченный план.

— Готово, — отрывисто произнёс он. — Нарядил шестерых. Все — свои. Воевали, руки помнят, рты на замке. Двое знают ту местность — охотились там. Имение действительно в стороне, в лесу под Сестрорецком. Дом небогатый, деревянный, но крепкий. Одна дорога подъездная, лес кругом. Каменный погреб есть — тот самый, думаю. Охраны днём не видели, но вечером появлялся один человек у ворот — сторож или слуга.

Я кивнул, изучая схему. Место было удалённым и уединённым — идеально для тайных собраний или содержания нежелательных гостей.

— Сам Пестель? — спросил я, не отрывая взгляда от плана.

— Был там сегодня утром, затем уехал в город верхом. Возвращался всегда к вечеру, один или с одним спутником. Распорядок постоянный. Завтра, судя по всему, будет то же самое. Наметили позицию здесь. — Он ткнул пальцем в точку на краю просеки, в двухстах шагах от ворот. — Обзор отличный, укрытие хорошее. До дороги — полсотни шагов.

— И вы уверены, что люди не переусердствуют? — я поднял на него взгляд. — Задача — демонстрация, а не ликвидация. Один промах — и мы все в петле.

Луков хмыкнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональную обиду.

— Я им объяснил. Эти не палят сгоряча. Поставлю их сам, каждому укажу сектор. Стрелять буду только по моей команде. И только в землю перед лошадью. Штуцеры точные, с двухсот шагов в рост бьют. Ошибки не будет. Но если он дёрнется не туда… — Он слегка развёл руками. — Риск есть всегда.

— Примем его, — твёрдо сказал я. Это был расчёт, холодный и необходимый. Мы не начинали эту игру, но теперь обязаны были сделать ход. Пассивность стала бы приглашением к новому, уже более жёсткому нападению. — Когда выступаем?

— Завтра на рассвете. Возьмём сани, доедем до околицы деревни в пяти верстах от имения, дальше — пешком по лесу. К полудню будем на месте. К его возвращению — к четырём-пяти часам — всё подготовим. После дела — отход тем же путём, к саням, и в город до наступления полной темноты.

— Я еду с вами, — заявил я.

Луков нахмурился, его брови поползли вниз.

— Неразумно. Лишний риск. Да и вам там делать нечего — команду отдам я.

— Я должен быть там, — перебил я. — Это моё решение. Он должен увидеть меня. Или хотя бы понять, что это был мой ответ. А вам я нужен, чтобы в последний момент никто не перестарался. Мы не мстители, мы — сторона, предъявляющая условия.

Он помолчал, оценивая, затем коротко кивнул. Спорить было бесполезно.

— Как скажете. Одевайтесь потеплее. На морозе просидеть несколько часов — то ещё удовольствие. И оружие возьмёте?

Я подумал о пистолете, отобранном у Володи. Он лежал в ящике стола.

— Возьму. На всякий случай.

На следующий день мы выехали затемно. Я оставил отцу записку о выезде по срочным хозяйственным делам на целый день. В санях, кроме меня и Лукова, сидел ещё один человек — коренастый, молчаливый мужчина лет сорока с лицом, изборождённым шрамом от сабельного удара. Его представили как Фёдора. Он правил лошадьми. Остальные, как объяснил Луков, отправились другими путями, малыми группами, чтобы не привлекать внимания. Встречались мы уже на месте.

Дорога была долгой и утомительной. Сани скрипели по накатанному снегу, петляя среди заснеженных полей и редких перелесков. Я сидел, закутавшись в тулуп, наблюдая, как на востоке медленно разливается бледная, зимняя заря. Мысли были сосредоточены на предстоящем, я мысленно проигрывал сценарий, искал слабые места. Главное — контроль. Контроль над людьми, над ситуацией, над собой. Нельзя допустить, чтобы личная ярость, всё ещё тлевшая где-то глубоко внутри, прорвалась наружу и всё испортила.

К восьми утра добрались до условленной деревни — крохотного поселения в несколько изб. Здесь нас уже ждали двое из людей Лукова. Пересели в другие, менее приметные розвальни, оставили свои сани и лошадей на постоялом дворе у знакомого Фёдору целовальника. Дальше двинулись лесом. Идти пришлось больше часа, проваливаясь в глубокий, нетронутый снег. Лес был густой, преимущественно хвойный, лишь изредка пересекаемый звериными тропами. Мои городские сапоги быстро промокли, холод сковал ноги, но останавливаться было нельзя. Луков и его люди шли легко, почти бесшумно, как призраки среди белых стволов. Я, задыхаясь, старался не отставать.

Наконец, мы вышли на край просеки. Впереди, сквозь редкие деревья, виднелся забор, а за ним — серый двухэтажный дом с островерхой крышей. Имение Пестеля. Место было тихим, безлюдным, только дымок из трубы говорил о том, что дом жилой. Луков жестом указал нам залечь в неглубокой лощине, прикрытой густым ельником. Отсюда дорога, ведущая к воротам, была как на ладони.

Один за другим подтянулись остальные. Всего нас было восемь, включая меня и Лукова. Люди, подобранные Луковым, выглядели соответствующе: замкнутые, сосредоточенные лица, движения экономные и точные. Они молча приняли от него штуцеры — длинные, тяжёлые винтовки с гранёными стволами. Оружие было нашим, с арсенального склада, идеально пристрелянное. Луков вполголоса отдавал последние указания, распределяя сектора огня. Я наблюдал, как он превращается из моего начальника охраны в командира разведывательно-диверсионной группы. Он знал своё дело.

Затем началось томительное ожидание. Мы залегли в снег, укрывшись белыми полотнищами, которые Луков предусмотрительно захватил. Холод проникал сквозь одежду, цепкими когтями впивался в тело. Я прижал к себе штуцер, ощущая ледяной металл замка. Время тянулось невыносимо медленно. Чтобы не замерзнуть, приходилось потихоньку шевелить пальцами ног и рук. Рядом кто-то из мужчин тихо, почти неслышно жевал сухарь. Другой, прикрыв глаза, казалось, дремал, но его поза оставалась собранной, готовой к мгновенному броску.

Я думал о Пестеле. О его уверенности, его фанатичной вере в свою правоту. Он считал меня союзником тирании, предателем будущего. А я видел в нём слепого разрушителя, чьи благие намерения вымостят дорогу в ад. Наше противостояние было столкновением не личностей, а принципов, двух разных способов изменить мир. Только я знал, чем закончится его способ. И теперь, лёжа в снегу с винтовкой в руках, я собирался преподать ему урок прагматизма силой.

Солнце, бледное и холодное, успело пройти по небу и начало клониться к лесу, когда вдали послышался стук копыт. Один из наших, лежавший на краю позиции, подал условный знак — короткий щелчок языком. Все напряглись. Я приподнял голову, вглядываясь в просвет между деревьями.

На дороге показался всадник. Один. Тёмный сюртук, прямая осанка. Пестель. Он ехал неспешной рысью, его лицо, обращённое к дому, было спокойным и задумчивым. Расстояние сокращалось: триста шагов, двести… Он приближался к воротам, явно не подозревая о засаде.

Луков, лежавший слева от меня, медленно, плавно поднял руку. Его пальцы сложились в определённую фигуру — сигнал к приготовлению. Восемь штуцеров почти бесшумно легли на приготовленные заранее упоры — свёртки из плащ-палаток, набитые снегом. Защёлкнулись курки. Я взял свой штуцер на приклад, поймав в прорезь целика тёмную фигуру всадника. Сердце заколотилось где-то в горле, но руки, к моему удивлению, были твёрдыми. Адреналин вытеснил холод и усталость.

Пестель был уже в ста шагах от ворот. Он слегка наклонился, собираясь, видимо, спешиться или подать голос сторожу.

— Огонь, — тихо, но отчётливо произнёс Луков.

Грянул залп. Не громоподобный, а скорее резкий, сухой, как лопнувшая стальная пружина. Восемь выстрелов почти слились в один протяжный хлопок. Я видел, как клубы дыма вырвались из-за ельника и мгновенно рассеялись на ветру.

Эффект был мгновенным и точным, как и планировалось. Пули ударили в снежную целину в двух-трёх шагах перед передними ногами лошади Пестеля. Белый фонтан искрящейся ледяной пыли взметнулся в воздух. Животное, испуганное внезапным грохотом и визгом свинца, встало на дыбы с пронзительным, почти человеческим ржанием. Пестель, застигнутый врасплох, не успел сгруппироваться. Я видел, как его фигура на мгновение замерла в седле, затем резко опрокинулась назад и вбок. Он свалился в снег у самой дороги. Испуганная лошадь, вырвав поводья, рванула прочь, в сторону леса, скрываясь за деревьями.

Тишина, наступившая после залпа, была оглушительной. Только ветер шелестел в вершинах сосен. Я не спускал глаз с фигуры, распластавшейся в снегу. Он не двигался. На секунду внутри всё сжалось от леденящей мысли — попали? Но нет, стреляли все точно в указанное место. Значит, падение или шок.

И тогда он пошевелился. Медленно, с видимым усилием поднялся на одно колено, отряхивая снег с лица и рукавов. Его голова повернулась в нашу сторону. Даже на таком расстоянии я почувствовал, как его взгляд, острый и яростный, метнулся по кромке леса, пытаясь найти стрелков. Он не кричал, не звал на помощь. Он просто встал, пошатываясь, его поза выражала не столько страх, сколько холодную, концентрированную ярость и предельную собранность.

Луков уже отдавал новые команды, уже беззвучными жестами. Группа начала отход. Медленно, ползком, сохраняя укрытие, люди отползали от позиции вглубь леса. Я задержался на мгновение, последний раз глядя на одинокую фигуру у дороги. Наш взгляд, казалось, встретился через сотню шагов и завесу только что осевшей ледяной пыли. Я не знал, видит ли он меня, но хотел верить, что да. Хотел, чтобы он понял.

Затем я развернулся и пополз за остальными, глубже в чащу, оставляя имение Пестеля, разбитое спокойствие зимнего дня и чёткое, недвусмысленное послание, высеченное свинцом в снегу.

Отход прошёл организованно и быстро. Луков вёл группу по заранее разведанному пути, петляя, чтобы сбить возможный след. Никто не говорил. Каждый понимал серьёзность содеянного — обстрел дворянина, пусть и без прямого намерения убить, был делом, за которое могли вздёрнуть на первом же суде. Но дисциплина, вбитая Луковым, и уверенность в точности исполнения приказа держали людей в рамках.

Мы вышли к саням почти в полном составе и почти в расчётное время. Фёдор уже ждал, кутая лошадей в попоны. Погрузились молча. Только когда розвальни тронулись, увозя нас по просёлочной дороге обратно в сторону Петербурга, в груди что-то ослабло, и я почувствовал дрожь в коленях — отсроченная реакция на адреналин и напряжение.

— Всё чисто, — тихо сказал Луков, сидевший рядом. Он оценивающе смотрел на своих людей, затем на меня. — Никаких следов не оставили. Лошадь его, думаю, далеко не ускачет, кто-нибудь поймает. Сам он отделался испугом и парой синяков. Но урок, полагаю, усвоит.

— Усвоит ли? — пробормотал я, глядя на убегающую назад лесную дорогу. — Человек его склада… Он может воспринять это как вызов, а не как предупреждение.

— Тогда следующий урок будет жёстче, — без эмоций ответил Луков. — Но думаю, нет. Он умный. Умный и расчётливый. Сейчас он понял две вещи: первое — вы не беззащитный купец, за которым можно прийти и затолкать в подвал. Второе — вы знаете, где его искать, и готовы действовать. Его дело — тайное. Шум, расследование, внимание властей — последнее, что ему нужно. Особенно если в его доме есть тот самый погреб. Он отступит. Переключится на более лёгкие цели.

Надежда на это была, но уверенности не было. Я знал историческую одержимость Пестеля. Однако сейчас у меня не оставалось иного выбора, кроме как действовать в логике принятого решения. Мы сделали ход. Теперь нужно было наблюдать за ответной реакцией и быть готовым ко всему.

В город вернулись уже в сумерках. Я расплатился с людьми Лукова щедро, как и обещал, добавив сверху за чёткость исполнения. Они растворились в питерских улицах так же незаметно, как и появились. Луков отправился проверять посты и охрану на объектах. Я же, чувствуя смертельную усталость, отправился домой.

Отец встретил меня в прихожей. Он молча осмотрел с ног до головы, заметив следы снега на сапогах и усталые морщины у глаз.

— Дела уладил? — спросил он нейтрально.

— Надеюсь, что да, — ответил я, снимая промокший тулуп.

Я вычеркнул Павла Ивановича Пестеля из списка текущих угроз. Теперь все ресурсы, всё внимание, вся воля должны были быть направлены на один-единственный проект. Зима в самом разгаре, но весенняя навигация не за горами. Пора было переходить к финальной стадии: покупке или заказу кораблей. И для этого новый статус купца первой гильдии открывал необходимые двери. Начиналась самая сложная и дорогая часть пути. Но после ледяного подвала и свиста штуцерных пуль в зимнем лесу даже переговоры с верфями и банкирами казались делом почти приятным и уж точно предсказуемым. Я отпил вина, слушая шум голосов в зале, и почувствовал не радость, а холодную, стальную решимость. Игра продолжалась, и фигуры на доске медленно, но верно занимали нужные позиции. Скоро — очень скоро — предстояло сделать самый главный ход.