Русская Америка. Первые шаги

Глава 22

Пятого февраля на верфи началась физическая погрузка. То, что месяцами существовало лишь в списках, накладных и мысленных схемах, начало обретать плоть, вес и объём, превращаясь в гигантскую логистическую головоломку. Воздух над причалами, где стояли «Святой Пётр» и две шхуны, наполнился гулом, который не стихал даже ночью: скрип лебёдок, грохот скатываемых по сходням бочек, отрывистые команды десятников, ржание и блеяние скота, хриплые переклички матросов. Казалось, весь хаос подготовки наконец сконцентрировался в одном месте, требуя немедленного и безупречного управления. Я с раннего утра находился в эпицентре, превратив носовую часть причала во временный командный пункт. Здесь, за простым столом с приколотыми к нему схемами трюмов и грузовыми манифестами, я сверял реальность с планом, внося коррективы ежечасно.

«Святой Пётр», как самое вместительное судно, принимал основной груз. Это была работа для опытных стивидоров, но их приходилось заменять нашими людьми под надзором Лукова — лишние глаза были не нужны. Я наблюдал, как из повозок на деревянные лаги перекатывают тяжёлые, окованные железом ящики с инструментами: комплекты плотницкого и кузнечного дела, редкие в ту пору слесарные принадлежности, заказанные через знакомых отца в Англии. Рядом, под брезентом, аккуратно складывали разобранные станки для будущей мастерской — токарный, сверлильный, винторезный. Их упаковку и маркировку я проверял лично, зная, что каждая гайка и червяк в диких условиях окажутся на вес золота.

Особой заботы требовали семена. Их упаковали не в мешки, а в специальные бочки, прокладывая слои сухим мхом и золой для защиты от сырости и грызунов. Каждую бочку помечали не только названием культуры — пшеница, ячмень, рожь, кукуруза, овощи, — но и номером партии и датой заготовки. Погрузку семенного фонда поручил самому ответственному из старост, Мирону, поставив ему в помощь двух грамотных парней, которые вели подробную опись.

Скот вызывал отдельную головную боль. Несколько десятков коз, свиноматка с приплодом, два десятка кур в плетёных клетках — всё это нужно было не просто погрузить, а обеспечить кормом, водой и минимальным комфортом на время долгой стоянки в порту, а затем и в пути. Для животных на корме «Святого Петра» сколотили временный загон, но их рёв и запах уже на второй день стали испытанием для экипажа. Эту проблему пришлось делегировать Маркову, напомнив ему, что ветеринария — тоже часть медицины. Он, скрипя сердце, выделил одного из своих помощников для ежедневного осмотра скота.

Шхуны, «Надежда» и «Удалой», были загружены иначе. Туда, в соответствии с жёсткими правилами безопасности, отправилась основная часть вооружения и боеприпасов. Это была самая нервная часть операции. Луков лично контролировал каждый ящик. Порох в двойных бочонках из ольхи грузили только на «Удалой», в специально подготовленный отсек в носовой части, обшитый войлоком и листовым оловом для гидроизоляции. На «Надежду» пошло стрелковое оружие — ружья, упакованные в промасленную холстину, ящики с кремнями, штыками, свинцовыми пулями. Каждую единицу сверяли с описью, которую вёл сам Луков, его помощник ставил на ящиках углём условные метки, понятные только нам. Загружать порох и оружие на разные суда было рискованно с точки зрения быстрого доступа, но мудростью было разместить весь военный запас в одном месте. Огонь, пробоина или иная авария могла лишить нас сразу всего. Распыление риска было осознанным решением.

Личное имущество переселенцев — нехитрые пожитки, узелки с одеждой, домашняя утварь, иконы — грузили в последнюю очередь, отведя под них место в кормовых трюмах шхун. Это вызывало ропот и путаницу, но строгий порядок, установленный старостами под надзором людей Лукова, не позволил возникнуть давке.

Сам я сосредоточился на самом ценном грузе, который не доверял никому. Это были несколько десятков деревянных ящиков, обитых жестью и запечатанных сургучом. В них лежало интеллектуальное ядро будущей колонии: книги. Специально подобранные мною за месяцы тома по агрономии, почвоведению, основам металлургии и инженерному делу, справочники по медицине и фармакологии, руководства по строительству и мостостроению. Отдельный, небольшой, но самый тяжёлый ящик содержал мои личные дневники и расчёты, а также тщательно перерисованные и дополненные по памяти карты западного побережья Северной Америки с промерами глубин, течениями и моими пометками о потенциальных местах для якорных стоянок и будущего порта, которые чудом удалось приобрести у одного испанского перебежчика, который насолил родной короне и решил спрятаться в России, где за его службу платили с удовольствием. Эти ящики я грузил лично, с помощью двух проверенных людей Лукова, разместив их в моей будущей каюте на «Святом Петре» под спальным местом в специально сконструированном тайнике.

Именно во время этой кропотливой работы ко мне подошёл Луков. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало лёгкое недоумение.

— К вам человек, — отрывисто доложил он. — Молодой. Офицерского вида, но в штатском. Называет себя Николаем Обручевым, инженер-артиллерист. Говорит, что слышал о нашей экспедиции и желает предложить свои услуги. Настойчив. Документы показывает.

— Обручев? — имя ничего не говорило моей исторической памяти, что было скорее хорошо — значит, не громкая фигура, чьё исчезновение вызовет шум. — Где он?

— Ждёт у конторы верфи. Приказал не подпускать близко к причалу.

Я кивнул, отложил опись и последовал за ним. У небольшого кирпичного здания конторы, кутаясь в поношенный офицерский плащ, стоял молодой человек лет двадцати пяти. Высокий, худощавый, с острым, умным лицом и горящими глазами. Увидев меня, он выпрямился, в его позе читалась не робость, а собранная, почти лихорадочная энергия.

— Павел Олегович Рыбин? — спросил он, и голос его звучал чуть хрипловато, но уверенно.

— Так. Чем обязан, господин Обручев?

— Николай Александрович, — представился он. — До недавнего времени — поручик артиллерийского училища. Ныне — в отставке. Я слышал, вы собираете экспедицию для основания поселения в Новом Свете. И мне известно, что вы закупали не только мушкеты, но и полевые орудия, инструмент для литья. — Он сделал шаг вперёд, и его слова полились стремительным потоком. — Я предлагаю вам свои знания. Не просто для того, чтобы эти пушки стреляли. А для того, чтобы построить не просто частокол, а современное укрепление. Редут с правильными бастионами, расчётом секторов обстрела, системой рвов и скрытых ходов сообщения. Я изучал Вобана, я составлял проекты, но на службе… — он махнул рукой с выражением горького разочарования, — там нужны не инновации, а слепое следование уставу образца прошлой войны. Я видел ваши закупки — станки, инструменты. Вы мыслите иначе. Вы хотите строить. Я могу помочь построить нечто долговременное и эффективное. Взгляните.

Не дожидаясь ответа, он сунул руку во внутренний карман плаща и достал сложенный в несколько раз лист ватмана. Развернул его прямо на ветру. Это был чертёж, выполненный тонкими, точными линиями. Не просто схема форта, а целый комплекс: центральный редут с казематами, вынесенные артиллерийские позиции, план расположения домов внутри периметра с учётом противопожарных разрывов и системы водоснабжения. Всё было продумано, подписано, снабжено пояснительными записками о материалах и примерных сроках возведения.

Я изучал чертёж несколько минут, подавив первый порыв тут же согласиться. План был талантливым, это было очевидно. Но талант ещё нужно было проверить на дисциплину и умение работать в реальных условиях, а не на бумаге.

— Ваш проект рассчитан на гарнизон в триста человек и месяцы работ, — сказал я, поднимая взгляд. — У меня пока шестьдесят переселенцев, половина — женщины и дети. И время на постройку будет ограничено угрозой с первых же дней.

— Проект модульный, — немедленно парировал Обручев, его глаза загорелись ещё ярче. — Можно начать с ключевого редута, а остальное достраивать по мере прибытия новых людей. Я рассчитал варианты для разных сроков и численности. И речь не только об обороне. Я видел списки вашего оборудования. С помощью этих станков можно наладить не просто ремонт, а мелкое производство — от гвоздей и петель до простейших механизмов для мельницы или лесопилки. Мне тесно в рамках уставов, господин Рыбин. Я хочу создавать новое. А вы, как я понял, как раз занимаетесь созданием нового.

В его словах звучала та же одержимость делом, что и у Маркова, но подкреплённая иным, техническим складом ума. Такой человек в колонии был бы бесценен. Но и риски были: молод, горяч, разочарован службой — мог оказаться неуравновешенным или слишком амбициозным.

— Вы понимаете, на что соглашаетесь? — спросил я жёстко. — Это не командировка. Это на годы, возможно, навсегда. Тяжёлый труд, опасности, полная изоляция. Никаких гарантий, кроме тех, что я даю всем: земля, доля в общем деле и шанс реализоваться.

— Понимаю, — твёрдо ответил Обручев. — Я не избалован комфортом. А гарантии… Лучшая гарантия для инженера — увидеть, как его проект воплощается в жизнь. Настоящей жизни, а не в учебных маневрах.

Решение нужно было принимать быстро. Времени на длительные испытания не было.

— Хорошо, — кивнул я. — Вы приняты на испытательный срок. Ваша первая задача — организовать погрузку тяжёлого оборудования и станков на «Святой Пётр». Нужно составить подробные схемы размещения в трюме с учётом центровки судна, обеспечить крепление на случай шторма. Покажите, как вы умеете решать практические задачи. Луков предоставит вам людей в распоряжение.

Лицо Обручева озарила редкая, почти мальчишеская улыбка. Он коротко, по-военному кивнул.

— Будет исполнено. Схемы размещения я подготовлю в течение суток.

— И, Николай Александрович, — остановил я его, когда он уже собирался уходить. — Ваши чертежи… они останутся при вас. Но любой вклад в общее дело будет соответствующим образом учтён в вашей будущей доле. Добро пожаловать в команду.

Он ещё раз кивнул, уже более сдержанно, сунул чертёж в карман и быстрым шагом направился к причалу, где стоял «Святой Пётр», с ходу включаясь в работу, задавая вопросы боцману о габаритах грузовых люков.

Едва я вернулся к своим ящикам с книгами, как появился новый проситель. На этот раз это был мужчина в рясе, лет тридцати с небольшим, с мягкими, неяркими чертами лица и спокойным, внимательным взглядом. Он представился отцом Петром, иеромонахом, недавно вернувшимся из миссионерской поездки по северным монастырям.

— Слышал я, добрый человек, что вы собираете людей для дела благочестивого — освоения новых земель, — заговорил он тихим, но внятным голосом. — Душа у меня к таким трудам лежит. Не ради корысти, а ради служения. Людям, что с вами пойдут, потребуется и духовное окормление, и церковь своя. Я не требую многого — готов трудиться наравне со всеми, молиться и словом Божьим поддерживать. Возьмите с собой.

Я сдержал улыбку, вспомнив название нашего флагмана. Совпадение было занятным, почти знаковым. Я изначально не планировал включать священника в состав экспедиции, рассчитывая, что вопросы веры решит построенная в будущем часовня и кто-то из грамотных переселенцев. Но прагматичный расчёт подсказывал иное. В век глубокой религиозности отсутствие священника могло стать источником беспокойства, особенно среди простого люда. А его наличие, наоборот, — элементом стабильности, скрепляющим общину. К тому же, иеромонах, привыкший к аскезе и трудам, сулил меньше проблем, чем белый священник с семьёй.

— Отец Пётр, путь предстоит тяжкий и небезопасный, — предупредил я. — Никаких особых условий, только общий паёк и место на корабле. Работа — со всеми. Вы готовы к этому?

— Готов, — просто ответил он. — Нести крест — значит делиться тяготами с паствой. А не в покое пребывать.

— Тогда и вам найдётся место, — заключил я. — Обратитесь к старостам в бараках. Познакомьтесь с людьми, послушайте их. Ваша помощь в поддержании духа будет очень нужна в пути.

Отец Пётр благословил меня широким, неспешным крестом и так же спокойно удалился в сторону городка бараков. Его появление казалось странно своевременным, почти ответом на невысказанную потребность. Теперь в коллективе экспедиции, пусть и стихийно, складывалась полноценная структура: управление и безопасность — за что отвечали я и Луков, медицина — за Марковым, инженерия и строительство — за Обручевым, духовная и моральная опора в лице отца Петра. Осталось добавить опытных охотников и следопытов, но их я планировал искать уже по прибытии, через контакты Русско-Американской компании в Ново-Архангельске.

Погрузка тем временем набирала темп, превратившись в отлаженный, хоть и напряжённый конвейер. Обручев, к моему удовлетворению, справлялся блестяще. Он не просто отдавал приказы, а сам лез в трюм, проверяя прочность найтовов, чертил мелком на дощечке схемы, объясняя матросам, как лучше распределить вес. Его инженерный ум был очевиден, а энергия — заразительна. Луков, наблюдавший за ним с профессиональной скукой, однажды кивнул мне почти одобрительно: «С работой справляется. Голову включает».

К девятому февраля основные, самые громоздкие грузы были размещены. Началась филигранная работа по догрузке и балансировке. Тут же возникли неизбежные проблемы: выяснилось, что часть закупленной муки хранилась в сыром складе и начала отсыревать. Пришлось срочно организовывать её просушку на ветру, растянув брезенты прямо на причале. На «Надежде» обнаружили течь в свежезаконопаченном шве — работу пришлось переделывать в авральном порядке, задерживая погрузку оружия. Капитан Крутов метался между судами, его хриплый голос редел от напряжения.

Я перемещался между точками сбоя, принимая решения на ходу. Отсыревшую муку, которую не удалось спасти, продали с огромным дисконтом тому же верфи Коржинскому на корм рабочим. Течь на шхуне устранили, поставив на эту работу лучших конопатчиков с двойной оплатой. Каждый такой инцидент выгрызал кусок из нашего временного и финансового резерва, но не останавливал общее движение.

Вечера теперь заканчивались не в штабе, а в каюте капитана Крутова на «Святом Петре», ставшей местом ежедневных летучек. Сюда приходили Луков с отчётом о безопасности, Марков — с данными о здоровье уже погруженных переселенцев, Обручев — со схемами загрузки и списком необходимого крепежа, который ещё предстояло докупить. Филипп Кузьмич присылал сводки расходов, цифры в которых становились всё более пугающими. Но остановки не было.

Отец Пётр тихо встроился в жизнь уже находящихся на борту переселенцев. Его можно было видеть в углу палубы, где он беседовал с женщинами, успокаивал плачущих детей, а по вечерам собирал желающих на краткую молитву. Его присутствие действовало умиротворяюще, и я отметил про себя, что интуиция с его принятием не подвела.

К двенадцатому февраля суда приняли основной груз. На причалах остались лишь последние запасы свежего провианта, который планировалось погрузить за сутки-двое до отплытия. Корпуса «Святого Петра» и шхун осели глубже в воду, приняв свой смертный груз — надежды, страхи, инструменты и железо будущей жизни.

Выйдя как-то вечером на верхнюю палубу «Святого Петра», я обвёл взглядом охваченную сумерками акваторию. Верфь затихала, лишь редкие огоньки отмечали посты охраны Лукова. Три судна, тёмные громады с убранными мачтами, стояли, готовые к последнему рывку. Воздух пах смолой, сырой древесиной и ледяной свежестью Финского залива. Где-то там, под палубой, в тесноте трюмов и кубриков, уже жили своей, пока робкой и запуганной жизнью шестьдесят три души, с учётом новых членов команды. Ещё около сорока матросов и специалистов составляли экипажи.

Мы сделали невозможное — сжали месяцы в недели. Система, хоть и со скрипом, выдержала чудовищную нагрузку. Оставалось меньше двух недель до плавания. Последние дни нужно было посвятить тонкой настройке: завершить расчёты центровки, провести последние учения команд по тревогам, погрузить скоропортящиеся продукты и пресную воду. А затем — только ветер, вода и воля случая. Я откинул голову, глядя на первые, редкие звёзды, проступающие в разрывах облаков. Страх и сомнения никуда не делись, они залегли на дне сознания, холодным и тяжёлым грузом. Но поверх них уже нарастало иное чувство — азартная, хваткая готовность. Игра была начата, ставки сделаны. Оставалось сделать последний, решающий ход — отдать швартовы.