Русская Америка. Первые шаги

Глава 9

Имя, произнесённое чуть тише, чем позволял общий гул зала, прозвучало для меня как удар колокола. Пестель. Павел Иванович Пестель. Один из главных идеологов будущего восстания, человек, чья «Русская Правда» станет утопическим манифестом, а чья голова через несколько лет окажется на плахе. И этот человек сидит напротив, изучая меня с холодным, аналитическим интересом.

Я сделал глоток вина, чтобы выиграть секунды, смачивая внезапно пересохшее горло. Внутри всё сжалось в ледяной, сфокусированный комок. Одна ошибка в этой беседе — и всё, мои планы могут рухнуть раньше, чем начнутся. Но и отступать было нельзя. Это была и опасность, и шанс.

— Павел Олегович Рыбин, — ответил я, слегка склонив голову. — Честь имею.

— Знаю, — просто сказал Пестель, и в его словах не было лести. — Ваши спички уже обсуждали в некоторых кругах. А теперь консервы для военных поселений. Человек, который умеет не только придумывать новое, но и внедрять его в самую консервативную, прошу прощения, систему. Это редкость.

Он не спрашивал, откуда мне известны его идеи или имя. Видимо, счёл естественным, что деловой человек интересуется политическими тенденциями. Или проверял мою реакцию.

— Систему можно менять изнутри, не ломая её, — осторожно начал я, начиная свою партию в этой опасной шахматной партии. — Медленно, методично, предлагая решения, которые выгодны всем. Хотя бы на первых порах.

— Выгодны? — Пестель отодвинул бокал, сложил пальцы перед собой. Его поза оставалась расслабленной, но взгляд стал острее. — Кому выгодно крепостное право, кроме кучки помещиков, чья экономика держится на рабском труде и отсталости? Страна теряет миллионы потенциальных рук, умов, солдат. Это гниющая балка в фундаменте империи.

Тезис был высказан чётко, как на заседании тайного общества. Я кивнул, соглашаясь с констатацией, но не с подтекстом.

— Отменить его одним манифестом — значит обрушить экономику целых регионов, вызвать хаос, голод и, вероятно, кровавую резню. Освобождённый без земли и средств мужик станет не гражданином, а бродягой или разбойником. Нужен переходный период. Выкупные платежи, наделы, обучение новым методам хозяйствования. Государство должно выступить арбитром и кредитором. Это займёт годы, но не приведёт к коллапсу.

Пестель слушал внимательно, не перебивая. На его лице не было ни раздражения, ни восторга — лишь сосредоточенность учёного, рассматривающего незнакомый, но перспективный образец.

— Вы говорите об эволюции, — заключил он. — Но история, Павел Олегович, учит, что гнилые режимы не сдают добровольно свои привилегии. Их приходится выметать. Медлительность — та же смерть, просто растянутая во времени. Посмотрите на военные поселения Аракчеева — это же пародия на реформу! Закабаление под видом заботы, муштра вместо развития.

Здесь он коснулся личного. Я почувствовал, как разговор входит в зону повышенного риска.

— С графом я общаюсь сугубо в деловом ключе, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Он — заказчик, я — поставщик. Его методы управления — не моя компетенция. Но даже через такую систему можно провести полезные новшества. Мои консервы улучшат питание солдат, независимо от того, нравится ли мне лично Аракчеев или нет. Это прагматизм.

— Прагматизм, — повторил Пестель, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, похожего на усмешку. — Полезная философия. Но она не отвечает на главный вопрос: каким должно быть государство, которое эти солдаты защищают? Сборищем сословий, где один рождён владеть людьми, а другой — покорно повиноваться? Или сообществом граждан с равными правами и обязанностями перед законом?

Тут мы подошли к самой сути. Я отпил вина, давая себе время сформулировать ответ. Спорить с фанатиком — бесполезно. Но Пестель не был фанатиком — он был системным мыслителем. С ним можно было дискутировать.

— Равенство перед законом — безусловно, — начал я. — Свобода вероисповедания, слова, передвижения — основы современного общества. Но равенство в имущественном смысле — утопия, ведущая к новой тирании. Должна быть смешанная экономика: частная инициатива, но при стратегическом контроле государства в ключевых отраслях — железные дороги, тяжёлая промышленность, военные заводы. И сильная центральная власть, способная проводить единую политику на всей территории. Федерация с разными законами для каждого угла — это слабость, а не свобода. Россия слишком велика и разнородна, чтобы позволить себе распадаться на удельные княжества с разными правилами.

— Унитарное государство с конституционной монархией? — уточнил Пестель, его пальцы слегка постукивали по краю стола. — То есть вы предлагаете оставить трон, но связать монарха законом? Интересный компромисс. Но кто будет гарантом соблюдения конституции? Тот же самый монарх, чьи интересы она ограничивает? Это наивно. Власть, не основанная на воле нации, — иллюзорна.

— Воля нации, — парировал я, — понятие абстрактное. В сегодняшней России её выражает узкая прослойка дворянства, которая, как я понимаю, и составляет костяк ваших… единомышленников. Они тоже не ангелы и будут защищать свои интересы. Конституционная монархия — система сдержек и противовесов. Царь — арбитр, символ единства, гарант преемственности. Парламент — выразитель интересов разных слоёв. Независимый суд. Это сложный механизм, но он работает в Англии.

— Англия — не Россия, — отрезал Пестель, но без гнева. — У нас иные традиции, иная психология народа. Самодержавие въелось в кровь. Его нужно не ограничивать, а выкорчёвывать. Республика. Только республика с сильной исполнительной властью, избираемой на определённый срок, способна провести необходимые реформы без оглядки на предрассудки и родственные связи.

Я понимал, что мы говорим на разных языках. Он — об идеальной модели, выстроенной логически. Я — о практике, о кровавой цене революций, о том, как благие намерения ведут в ад, путь к которому вымощен головами таких же идеалистов. Я знал, чем кончится его путь. Знал о Сенатской площади, о виселицах, о тридцати годах реакции при Николае. Но сказать этого не мог. Меня посчитают не просто идиотом, а полным глупцом. Да и сложно представить, что мои изречения просто так пропустят мимо ушей.

— Свержение монархии — это не реформа, это землетрясение, — сказал я, понизив голос. — Оно пробудит все тёмные силы, все региональные амбиции, все счёты. Начнётся борьба за власть между самими реформаторами. Вместо порядка получим хаос, в котором единственным способом удержаться станет диктатура, куда более жестокая, чем нынешняя власть. Вы хотите сменить одного царя на сотню мелких тиранов? История, Павел Иванович, полна таких примеров.

Пестель замер. Его тёмные глаза впились в меня с новой интенсивностью. Казалось, он впервые увидел во мне не просто дельца или оппонента, а человека, мыслящего в той же категориальной плоскости, но пришедшего к иным выводам.

— Вы рисуете апокалиптическую картину, — произнёс он наконец. — Возможно, вы правы насчёт рисков. Но бездействие — больший риск. Империя дрейфует к пропасти. Финансы расстроены, армия деморализована поселениями, умнейшие люди либо в оппозиции, либо в праздности. Нужен толчок. Решительный и чистый.

— Чистым не бывает ничего, что связано с кровью, — возразил я. — Даже с самой святой целью. Вы говорите о служении Отечеству. Я ему служу по-своему: создаю производства, плачу налоги, улучшаю быт людей, пусть и через казённые поставки. Строю экономическую мощь, без которой любые политические свободы — пустой звук для нищего народа. Моя колония в Америке, если она состоится, — это тоже укрепление России, просто на ином материке, иными методами. В иное время.

Разговор плавно вернулся к отправной точке. Пестель откинулся на спинку стула, его взгляд смягчился, утратив часть своей леденящей остроты.

— Колония… Да, это практический шаг. И в ваших успехах с Аракчеевым я вижу не только деловую хватку, но и умение лавировать в коридорах власти. Это ценно. — Он помолчал, как бы взвешивая что-то. — Наше знакомство, Павел Олегович, вышло за рамки светской беседы. Вы человек незаурядный. Ваши взгляды… консервативнее, чем того хотелось бы прогрессивно мыслящим людям. Но они продуманы и основаны на реальности, а не на мечтах. Это редкость.

— А вы, Павел Иванович, — ответил я, — мыслите категориями будущего, которое, возможно, настанет через сто лет. Мы оба в какой-то степени мечтатели. Просто вы мечтаете перестроить дом, в котором живём, сверху донизу. А я — о том, чтобы построить новый дом на новом месте, используя старый кирпич, но по новому чертежу.

Он снова улыбнулся, на этот раз улыбка коснулась глаз, придав его строгому лицу неожиданную теплоту.

— Философское заключение. Возможно, в этом и есть разница между революционером и реформатором-практиком. Оба видят недостатки, но выбирают разные инструменты. — Он поднял бокал. — За ваше предприятие, однако. Пусть ваш новый дом будет крепким. России нужны и такие проекты.

Я чокнулся с ним. Винный звон прозвучал как точка в нашей дискуссии. Мы допили, и Пестель дал знак слуге, рассчитываясь за нас обоих. Я не стал спорить — это был жест, закрывающий тему на определённых, взаимоприемлемых условиях.

Мы поднялись и вышли вместе на Невский проспект. Ночь была холодной, сырой, фонари мигали в предрассветной дымке. Город спал, притихший и огромный.

— Надеюсь, наша беседа останется между нами, — сказал Пестель уже совсем тихо, поворачиваясь ко мне перед тем как уйти. В его голосе не было угрозы, лишь констатация правил игры.

— Я деловой человек, Павел Иванович. Сплетни и политические догадки — не мой товар, — ответил я твёрдо.

Он кивнул, удовлетворённо. Потом, глядя куда-то поверх моей головы в тёмное небо, произнёс почти задумчиво: — Мечтатели… Да, вы правы. Только вот вопрос: чья мечта окажется сильнее? Та, что рвётся переделать мир здесь и сейчас, или та, что уплывает за океан, чтобы строить его с чистого листа?

Я не стал отвечать. Просто слегка склонил голову. Он ответил тем же, развернулся и пошёл в сторону Адмиралтейства, его стройная фигура быстро растворилась в ночи. Я же повернул в противоположную сторону, к дому на Васильевском острову.

Холодный ветер обжигал лицо, прочищая голову от винных паров и остатков напряжённого диалога. Встреча с Пестелем была как прогулка по лезвию бритвы. С одной стороны — опасное приближение к заговору, который обречён. С другой — признание со стороны одного из самых умных людей эпохи. Он не стал врагом. Более того, в чём-то я почувствовал его уважение, пусть и вынужденное. Мои аргументы, основанные на знании истории и управленческом опыте, попали в цель. Они не переубедили его, но заставили считаться.

Я понимал, что теперь нахожусь на его радаре. Не как соратник, но как интересная, нестандартная величина. Это давало и защиту, и новые риски. С одной стороны, люди Пестеля вряд ли станут мне мешать — я был им полезен как пример успешного, недворянского начинателя. С другой — любая связь с будущими декабристами была клеймом, которое в случае провала могло погубить всё.

Но был и иной, более глубокий итог этой встречи. Говоря с Пестелем, отстаивая свою позицию, я сам для себя чётче сформулировал собственные цели. Я не был ни сторонником самодержавия в его текущем виде, ни революционером. Я был строителем. Моё царство — не политические салоны Петербурга, а бескрайние пространства Нового Света. Моя конституция — это уклад и законы будущей колонии. Моё освобождение крестьян — это договоры с вольными поселенцами, которые поедут со мной за лучшей долей.

Шаги гулко отдавались по пустынной мостовой. Впереди была работа — тяжёлая, рутинная, по накоплению тех самых тридцати тысяч рублей, по поиску кораблей и людей. Но теперь, после разговора с Пестелем, я чувствовал не просто целеустремлённость, а некое историческое оправдание своего пути. Он боролся за будущее России здесь, в её сердце, рискуя всем. Я боролся за её будущее там, на её дальних рубежах, рискуя ничуть не меньше. Мы были антиподами, но в чём-то — зеркальными отражениями. Оба — мечтатели, одержимые своей идеей фикс.

Только я знал, чем кончится его мечта. А о своей — был намерен позаботиться лично. Домой я шёл не с чувством тревоги, а с холодной, железной решимостью. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем когда-либо.

Возвращался домой я при помощи найденного извозчика. Осень вступила в свои права уже полностью, и понемногу город стал постепенно превращаться в одну сплошную лужу. Я же думал о том, что очень скоро страну потрясёт в общем-то мелкое, но очень важное восстание, которое окажет сильнейшее влияние на корону государя России и всю её будущую политику.

Встреча с Пестелем перевернула восприятие реальности. Теперь абстрактные исторические фигуры обрели плоть, голос, острый ум и фатальную убеждённость. Я сидел в темноте, наблюдая, как фонари мелькают за стёклами, и мой мозг, отточенный на оценке рисков и управленческих решениях, автоматически начал анализировать явление «декабристов» не как романтическую легенду, а как типичный бизнес-проект с катастрофическим портфелем рисков.

Прибыв в кабинет, я не стал спать. Достал чистый лист и карандаш. Сверху вывел: «Факторы. Восстание 1825 года». Ниже — два столбца: «Цели» и «Реализация/Последствия». Это был мой привычный метод — разложить любую проблему на составляющие, чтобы увидеть системные сбои.

В колонку целей я вписал: отмена крепостного права, конституция, реформы суда, армии, возможно республика. Благие намерения. С точки зрения стратегии — попытка модернизации устаревшей, неэффективной системы. Однако, оценивая «команду проекта», я видел критичные недостатки. Узкая социальная база — почти исключительно дворянская офицерская элита. Полное отсутствие поддержки в народе и среди купечества. Нет единого, детального плана действий после предполагаемого успеха — только общие манифесты. Чудовищные просчёты в операционном планировании: выступление было плохо скоординировано, не захвачены ключевые узлы управления и связи, отсутствовал чёткий сценарий работы с верными правительству войсками.

Я отложил карандаш, подошёл к окну. Город спал. Именно в этих улицах, на этой Сенатской площади, через восемь лет прольётся кровь и рухнут судьбы. Ирония была в том, что я видел провал этой «операции» ещё до её начала. Они были блестящими теоретиками, но ужасными практиками. Их главная ошибка — ставка на военный переворот силами части гвардии без создания альтернативной административной структуры. Это как попытка захватить завод, переманив пару начальников цехов, не имея ни инженеров, ни технологии, ни плана запуска конвейера.

И самое страшное — последствия. Я мысленно заполнил правую колонку. Жёсткая реакция. Николай I, напуганный до глубины души, начнёт закручивать гайки с силой, невиданной даже при Александре. Тридцать лет консервации, контроля, полицейского надзора. Прекращение любых серьёзных разговоров о реформах. Подавление инакомыслия. Идеалы, за которые они боролись, будут отброшены на десятилетия назад. Их жертва окажется не только напрасной, но и контрпродуктивной. Они хотели ускорить прогресс — своими действиями они его катастрофически замедлили.

Возник соблазн. Острый, как лезвие. Я знал имена, даты, места собраний. Несколько продуманных действий — анонимное письмо, намёк нужному человеку, даже просто откровенный разговор с Пестелем, подкреплённый моими знаниями о провале подобных переворотов в других странах — и история могла качнуться в иную сторону. Можно было попытаться стать серым кардиналом, направив их энергию в иное русло, сделав из заговора более прагматичное движение давления на власть через экономические рычаги.

Я сел обратно за стол, начал набрасывать возможные сценарии вмешательства. Но каждый раз анализ показывал лавинообразный рост непредсказуемости. Предупредить власти — значит обречь на смерть или каторгу, пожалуй, самых светлых умов эпохи, включая того же Пестеля. Попытаться переиграть заговор изнутри, не имея своего влияния в этой среде и будучи купцом, — самоубийственно. Любая активность создавала «эффект бабочки». Спасение декабристов могло привести к более кровавому и хаотичному выступлению позже. Их устранение от дел могло открыть путь другим, ещё более радикальным силам. А самое главное — это отвлекало колоссальные ресурсы, время и энергию от моего основного проекта.

Я разорвал листок с анализом и сжёг его в пламени свечи. Пепел стряхнул в пепельницу. Решение было холодным и безэмоциональным, как отказ от убыточного актива. Я не мог спасти их, не подвергая опасности единственный шанс построить своё. История декабристов была уже написана, и её кровавый финал стал необходимой горькой прививкой для империи, как бы цинично это ни звучало. Их поражение создавало тот самый консервативный, но стабильный фон, в котором я мог действовать следующие десять лет. При Николае будет порядок, пусть и душный. Порядок, который позволит накапливать капитал, строить корабли, вести переговоры с РАК.

Я не был здесь, чтобы играть в политику. Я был здесь, чтобы строить. Моя битва происходила не на мостовых Петербурга, а на верфях, в цехах, в кабинетах снабженцев, на картах неисследованного побережья. Пестель и его товарищи сражались за душу России. Я же сражался за её тело — за новые земли, ресурсы, экономическую мощь. Наше противостояние было иллюзией, мы занимались принципиально разным делом.

Улёгшись на кровать, так и не смог уснуть. Встреча с Пестелем оставила после себя странный осадок — смесь интеллектуального восхищения и леденящей тревоги. Этот человек был безусловным гением стратегии, но его гений был направлен на взрыв самой основы этого мира. Я сидел в темноте кабинета, глядя на потухшие угли в камине, и мысленно раскладывал свою позицию как шахматную доску.

С одной стороны — Аракчеев, олицетворение грубой, консервативной, но стабильной силы системы, которую я научился использовать как трамплин. С другой — Пестель, ураган, мечтающий смести эту систему в тартарары, чтобы на её месте возвести идеальный, по его мнению, чертог. А я — между ними. Не союзник ни тем, ни другим, а прагматик, строящий свой ковчег, чтобы уплыть от грядущего потопа. Опасность была в том, что волны этого потопа могли накрыть меня ещё на стапеле.

Дверь скрипнула. В проёме, освещённая свечой в подсвечнике, стояла фигура отца в ночном халате.

— Не спится? — его голос прозвучал хрипло от сна.

— Мысли одолевают, отец.

Олег Рыбин вошёл, тяжело опустился в кресло напротив. — Опять твоя Америка? Или что-то новое?

— Встретил сегодня одного офицера. Умнейший человек. Говорил о будущем России так, словно уже держит его в чертежах. Очень опасные мысли у него, — сознался я, не называя имени.

Отец нахмурился, его лицо в полутьме стало похоже на гранитную глыбу. — Политика, Павел. Самое гнилое и бесполезное дело на свете. Особенно офицерская политика. Они рубят саблями то, что не могут понять, и строят воздушные замки из чужих жизней. Наш удел — земное. Товар, счетоводная книга, договор. Всё остальное — чума. Не лезь туда, сын. Там нет ни прибыли, ни чести, только гибель. Помни: кто бы ни победил в их дворцовых играх — купцу всё равно придётся платить налоги и поставлять товар. Но если вляпаешься в их разборки — сожрут без остатка.

Он был прав, по-своему. Но он не видел, что иногда сама история врывается в твой дом, ломает двери и требует, чтобы ты выбрал сторону. Я кивнул, делая вид, что согласен. — Не полезу, отец. У меня и своих дел по горло.

— То-то же, — пробурчал он, поднимаясь. — Спи. Завтра на совещание к Подгорному о мыле. Дело важнее всяких там идей.

Он ушёл, оставив меня наедине с тяжёлыми думами. Его совет был мудр для купца девятнадцатого века. Но я-то знал, что через несколько лет «офицерская политика» выплеснется на мостовые, и отсидеться в сторонке будет невозможно. Моя колония должна была стать не просто бизнес-проектом, а настоящим убежищем — и от грядущей реакции, и от ветров безумных перемен. Нужно было торопиться.