Глава 5 Катерина Где-то между Сейнт-Мауганом и Ганнислейком, Англия 3 ноября 1601 года

Мы с Йори находим захудалую ночлежку в Ганнислейке. Это наша первая остановка на восьмидневном пути до Лондона. Дорога сюда вышла непростой, но однообразной. Непростой из-за холода, темноты и дождя, из-за того, что я в жизни не выезжала из Корнуолла, а кроме того, мы ехали так быстро, как будто за нами гонится дьявол. Однообразной — потому, что за четыре часа нас не ограбили и не догнали, а сами мы не заблудились. Может, люди Гренвиля поймали коня, которого выпустил Йори, а может, и нет. Может, они догадались, что мы пустили их по ложному следу и отправились отнюдь не в Плимут. Так или иначе, не думаю, что они будут искать нас в Лондоне.

После нескольких часов рваного сна, за которым последовал скудный завтрак, я сижу за столом в нашей комнатке, а Йори, сидя напротив, выжидательно смотрит на меня. Между нами лежит пачка отцовских писем, которые я увезла из Ланхерна.

— Именно поэтому я решила поехать в Лондон. — Я развязываю черную ленточку. — То, что я о них расскажу, может стоить тебе жизни, если об этом кто-нибудь узнает. Или мне. Ты уверен, что хочешь это услышать?

Я ожидаю услышать скрип старого стула по полу, «Аве Марию» и прощание. Вместо этого Йори наклоняется вперед. Темные глаза сверкают в тусклом свете.

— Расскажите.

— Отец не догадывался, что мне о них известно. Я бы ничего не узнала, не заметь я гонцов. Двое приехало в один месяц, четверо — в следующий. Это само по себе достаточно необычно. В Ланхерн никогда не приезжали так часто. — Я помню, как смотрела на них, парней моего возраста и чуть постарше. Гонцы слезали со взмыленных лошадей, одетые в роскошную, но пострадавшую в пути одежду. Видно было, что они прибыли издалека. Поначалу я думала, что они возят послания от королевы, которые касаются денежных дел — порой их доставляли с церемониями. Только отец никогда не забирал свои письма сам, для этого у него был лакей. А этих гонцов он встречал у двери, как будто ожидал их. Тогда у меня зародилось первое подозрение.

Потом я заметила, что он не предлагал никому из гонцов остаться, хоть это и принято в Корнуолле — Сейнт-Мауган расположен слишком далеко от остальной Англии. И, наконец, прочитывались эти письма тоже не самым обычным образом. Отец не просматривал их на ходу, кивая по ходу чтения или бормоча что-то. Он зажигал свечи, садился за стол, брал перо и несколько листов пергамента и трудился чуть ли не целый час, как будто пытался разобрать особенно сложный латинский пассаж. Я пряталась в тени в библиотеке и следила за ним, делая вид, что читаю книгу. Я видела, как отец бродит по дому с пергаментом в руках, ища, куда бы спрятать очередное послание. И стоило ему уйти в свою комнату, как я сразу же доставала письма и целую ночь читала их в трепещущем свете свечей.

— Отец был в чем-то замешан, — говорю я. — В каком-то заговоре. В нем участвовали еще восемь католиков из Лондона. Заговор касается королевы. — Я произношу это шепотом. Мало ли кто может услышать нас. Тайны разносятся быстро. Потом я расправляю первый лист пергамента и кладу его на стол.

Лицо Йори никогда не меняет выражения. Но взгляд у него меняется, и я читаю в нем понимание.

— И что здесь сказано?

Я достаю второе и третье письма, кладу их рядом. Во втором письме — ключ к шифру из первого. Там показано, какие символы соответствуют словам, буквам и пробелам. Понятно, почему отец так долго читал письмо даже с этим ключом.

На третьем листе перевод письма:

мы обеспечим доставку персон королевской крови из рук врагов… для отправки королевы узурпатора… восемь благородных господ за страсть к католическому делу… примут трагическую казнь… и поставят на ее место благородную эрцгерцогиню изабеллу… восстановят королевство… когда буде готово… шесть восемь господ примутся за работу и… когда будет завершено… духовная помощь из рима… войска из франции и Нидерландов… будем ждать помощи из испании

Пока Йори переваривает все это, мы молчим.

— Они хотят убить королеву. Если вас поймают с этим… Если люди Гренвиля сумеют нас догнать… Вам следует сжечь их! Немедленно! — Йори тянется к свече.

— Нельзя. — Я удерживаю его. — Вначале нужно найти человека, который это написал. Он должен быть в Лондоне. Не могу же я просто явиться к нему, заговорить об убийстве королевы и попросить меня приютить! Мне нужны доказательства. А у меня есть только эти письма.

— А как вы узнаете, кто их написал? — Йори берет листы со стола и перебирает их. — Тут нет подписи, ну или я не вижу.

— Человек по имени Роберт Кейтсби. В письме этого нет. Это имя было записано в дневнике отца, и остальные шесть имен тоже. Не бойся, дневник я сожгла — весь до последней страницы, я бросила его в умирающий огонь в библиотеке. Предпоследнее выступление леди Катерины Арундел из Ланхерна.

Йори опускает листы.

— Вы хотите обратиться к этому человеку, Кейтсби, чтобы?..

— Королева убила моего отца, Йори. Клинок держала не ее рука, но все равно убийца — она. Из-за ее законов эти люди явились в наш дом. И даже если бы отец не умер вчера, его убили бы позже. Его привезли бы в Лондон, отдали под суд и повесили бы, как повесят Райола.

Я снова плачу. Когда-то я не стала бы плакать перед Йори, я надеялась произвести на него впечатление. Но это больше не имеет значения. Он позволяет мне плакать. Он не пытается успокоить меня или сказать, что все будет хорошо. Не потому, что ему все равно. Он знает, что хорошо не будет. Ни одному из нас.

Наконец я успокаиваюсь и могу говорить:

— Я собираюсь найти Кейтсби, потому что хочу участвовать в заговоре вместо отца. — Я приняла это решение, когда мы уехали из Корнуолла. Нет, тогда когда отец рухнул на пол Ланхерна.

— Я помогу им убить королеву.

* * *

Я наконец уверовала, что Гренвиль нас не преследует, однако продолжаю оглядываться через плечо. Йори говорит, что из-за этого у нас виноватый вид, так что мне приходится прекратить. К середине шестого дня я понимаю, что мы близки к Лондону. Я бы поняла это, даже если бы Йори не называл все расстояния, как на состязании по бегу. Деревьев и травы становится меньше, воздух уже не прозрачный, чистый и свежий, а какой-то густой, дымный и мрачный. Все движется, и все — не туда, куда бы хотелось. Улицы выглядят одинаково, все они узкие, темные, извилистые. Копыта наших коней цокают по булыжнику, люди останавливаются и глядят на нас, а грязные дети подбегают и гладят коней, отчего те нервничают. Я мечтала оказаться в Лондоне, сколько себя помню, просила отца взять меня с собой каждый раз, когда он сюда ездил. Но теперь мне здесь ничего не нравится, и я понимаю, почему он не любил Лондон.

— Нужно найти, где поставить лошадей, — говорит Йори.

Я киваю, но на душе неспокойно. Мешочек с монетами, который я забрала из библиотеки, пустеет быстрее, чем я думала. Там и сначала-то было всего несколько фунтов, а мы уже потратили почти полфунта. Лошади — кормежка и постой — обходятся не дешевле нас самих.

Мы едем вперед. Йори задает несколько вопросов, и наконец нас отправляют в конюшню, расположенную в районе Доугейт, прямо к северу от Темзы. Нам приходится спешиться и вести коней в поводу, чтобы пройти сквозь густую вонючую толпу на Лондонском мосту. Здания громоздятся одно на другое, везде воняет отбросами. Кони пугаются и ржут. Перебравшись на противоположный берег, мы все четверо насквозь взмокаем от усталости. Еще несколько поворотов и углов — на этой стороне реки улицы тоже одинаковые, и мы оказываемся в тенистом дворе, где сильно пахнет навозом. На вывеске написано «Стла Уикера». По-моему, такого слова вообще нет, но смысл понятен.

— Я кого-нибудь найду. — Йори передает мне поводья Палланта и исчезает внутри. Мальчишки — подручные конюха, наверное, — снуют туда-сюда, перетаскивая сено.

Когда Йори возвращается, на улице уже почти темно. Он невесел.

— Постой и кормежка — шиллинг в неделю за обоих коней. Выпас еще шиллинг, ковка — крона за каждого, чистка — фартинг, тоже за каждого.

— Это грабеж! Мы не можем себе такого позволить.

— Знаю, — серьезно кивает Йори. — Нам предложили их продать.

— Продать?! — Я почему-то хриплю. — То есть они задрали цены за постой, чтобы нам ничего не оставалось, кроме как продать коней. И, наверное, за бесценок?

— За три фунта, — признается он. — И это вдвое больше первоначального предложения.

Я закрываю глаза. Самсон стоил восемь фунтов. Паллант не меньше десяти.

— Забудь, — говорю я. — Мы уходим.

Я хочу вывести Самсона из двора, но Йори меня останавливает:

— И куда мы их денем? Мы не можем бродить с ними по городу, особенно ночью.

Я мотаю головой, хотя знаю, что он прав.

— Я понимаю, вы этого не хотите. Я тоже не хочу. Но мы должны их продать.

Я снова плачу, когда мы заводим отцовских коней в стойло. Эти кони были его гордостью, и их тоже у меня отняли. Йори рассчитывается с кислолицым человеком — наверное, хозяином. Я злобно смотрю на него сквозь слезы, но он не замечает. Сделка совершается очень быстро — я уже начинаю понимать, что так всегда бывает, когда происходит нечто дурное. Мы выходим обратно на улицу.

Йори ведет меня к реке. Судя по небу, уже четыре часа. Скоро солнце начнет клониться к закату. Я не хочу оставаться на улице, когда стемнеет. Не говоря о том, что я вся грязная и воняю лошадьми и глиной. Одежда мокрая и гадкая, Йори тоже выглядит не лучшим образом. Мне нужна комната, и все равно где, лишь бы недорого, и чтобы через мост не переходить.

Я сворачиваю с улицы Кэндлвик в маленький переулок, который носит имя Сент-Лоренс-Путни-Хилл просто потому, что это странное название для улицы. Он застроен домами, кирпичными и оштукатуренными, пугающе кривыми, клонящимися туда-сюда. Крыши порой касаются одна другой.

Над одной из дверей я замечаю вывеску. Дельфин. Когда-то он был целиком синий, но теперь это голое дерево с парой пятен краски. Над ним написано «Пансион у Дельфиньей площади». На слабо светящемся окне пристроен листок с надписью «одна неделя — один пенни со стиркой». Заведение дрянное, как и все, в которых мы останавливались после отъезда из Ланхерна. Но за пенни в неделю мы можем прожить здесь несколько месяцев. За это время умрет либо королева, либо я.

Загрузка...