Усадьба у края болот

Глава 11

Савелий не мог понять, что происходит. В последнее время Алексей не допускал его до ремонтных работ в усадьбе, а отправлял куда подальше, разбитое стойло чинить, коровник чистить, ладить кормушку жеребятам… Да и не сам задания передавал, а с Кузьмой. Да и тот изменился как будто. Глядел свысока, разговаривал сквозь зубы. Они и раньше не приятельствовали, так, общались иногда, но что-то изменилось. Неуловимо, незначительно, не имея на то никаких видимых причин, но изменилось. И чувствовал мастер, как сгущаются над головой сизые тучи, как закрывают солнце, предвещая беду.

Что же случилось в усадьбе? Савелий не имел обыкновения подслушивать и расспрашивать, но в этот раз очень хотелось узнать, отчего так резко изменилось всё.

Перестал прибегать Санька, и теперь долгие летние вечера коротал Савелий в обществе Уголька, но какой из кота собеседник?

А изменения чувствовались не только в отношении господ к Савелию, но и в самих хозяевах что-то неуловимо поменялось. Видел Савелий давеча Алексея. Издалека, правда, так ведь ближе подходить и не требовалось, и так видно, что тот сильно чем-то озадачен. Изменился за последнюю неделю до неузнаваемости. Осунулся, похудел, зарос щетиной, и уже не имеет того щегольского лоска, присущего аристократии, больше на мужика деревенского стал похож. И одет небрежно, и не причёсан. Да ещё в манерах резок стал, Савелий видел, как приложил кнутом мальчишку Егорку, за какую-то пустяшную провинность.

Ситуацию немного прояснил конюх, помогающий Савелию править стойло.

– Слыхал? – оглянувшись по сторонам, тревожным шёпотом заговорил он, – Сынишка-то барский совсем плох.

– Это который? – Изо всех сил старался Савелий не проявлять заинтересованности, а сердце в груди предательски забилось, застучало. Санька? Что с ним могло произойти?!

– Да старшой! Николай.

Савелий не ответил, лишь кивнул, почувствовав, как отступает боль, сжавшая сердце в тиски. Со старшим сынишкой Алексея отношения у них не заладились, с той поры, когда отбил у мальчишки мастер котёнка, и парой слов не перекинулись, старались даже не встречаться.

– Говорят, – продолжал Демьян, – Не в себе парнишка. Ума лишился напрочь.

– Ума, говоришь, лишился? Как же это?

– Кричит, воет, не узнаёт никого…

– Сам видал?

– Не…

– Тогда рот захлопни и сплетни не разноси, – резко ответил Савелий. – Негоже мужику языком трепать.

Конюх сплюнул под ноги, бросил подпорку и ушёл, лишь буркнул через плечо уже на выходе:

– Ну и возись тут один! Я в помощь не рядился!

– Так я и не просил, – равнодушно пожал плечами мастер. Ему компания не требовалась, он привык быть один. Но отчего же Санька не прибегает больше? Неужто из-за болезни брата? Так ведь не дружны они. Старший меньшого обижает частенько. Не единожды видел Савелий на руках, а иногда и на лице мальчонки следы побоев, спрашивал. Тот отмалчивался, сопел и хмурился, не желая выдавать старшего брата, но шила в мешке не утаишь, кто хочет видеть, тот увидит. Савелий не настаивал, мужик же растёт, а жаловаться и ныть дело не мужское, но понимал, что поколачивает старший братишка младшего, жестоко поколачивает.

Вот уже неделя прошла с тех пор, как вытащил Савелий Николашу из трясины, и за неделю ни разу не видел мастер Саньку, усадьба вообще будто вымерла, гости не приезжают, прислуга ходит на цыпочках, рабочие обходят барский дом по большой дуге. Зато из деревни привезли лекаря. Потом ещё одного. И ещё кого-то… Что происходит?

Расспросить конюха? Так ведь переврёт, расскажет небылицу ничего общего с действительностью не имеющую, ведь что такое слухи? Кто-то сказал, добавив словечко от себя, кто-то ещё словечко, и пошло-поехало, в итоге истины не найдёшь, лишь бахрома цветная, а проку от неё – чуть.

Надо наблюдать. И ждать. Что-что, а терпеть и выжидать Савелий умел, а ещё приглядываться и прислушиваться, распознавая и сметая шелуху, докапываться до истины.

Но не пришлось. Вечером, почти по тёмному, поскрёбся в дверь его избы Санька. Что мальчишка в гости пришёл, Савелий давно догадался, больно радостно заскакал возле дверей кот. Соскучился. А как характерные звуки из-за двери раздались, так и вовсе на дверь прыгать начал. Встречает.

Савелий распахнул дверь.

– Ну заходи, Санька. Что-то припозднился ты сегодня…

– Ой, дядька Савелий! – мальчик захлопнул дверь за собой, подхватил на руки ластившегося кота, погладил, почесал лобастую голову, а сам всё глаз не сводил с мастера, и в глазах его смятение плескалось. Тревога, отчаяние – всего понамешано, не понять, чего больше.

– Саня, что случилось? Сядь! – он усадил мальчонку на лавку, поставил перед ним кружку с дымящимся взваром. – Выпей. Успокойся. А потом расскажешь.

Мальчик, натянув на ладони рукава, ухватил железную кружку обеими руками, поспешно глотнув, закашлялся, но кружку из рук не выпустил, глотнул ещё раз, поморщился, видать обжёгся, но, упрямо мотнув головой, допил, поставил опустевшую кружку на стол, поднял глаза на Савелия.

– Дядька Савелий, уходить тебе надо отсюда.

– Отчего же? – не такого разговора Савелий ожидал, растерялся слегка, тоже присел на лавку, напротив мальчика, поставил свечу на стол.

Мальчик долго молчал, глядя на пламя, потом, будто спохватившись, мотнул головой и заговорил.

– Николай заболел. Как раз в ту ночь, когда ты его из топи вынес. Он умом тронулся. Кричит, воет, не узнаёт никого, на всех кидается… Даже речь человеческую забыл, на каком-то непонятном птичьем языке лопочет, выкрикивает что-то… угрозы то или ругательства – не ведаю. Худо ему совсем. Отец его в комнате запирает, а он разносит всё, даже связывать приходится… И силищи у него! Не справиться, – вздохнул Саня и снова замолчал.

– Ты не сказал, почему мне нужно уходить из усадьбы… – напомнил Савелий.

– Да. Софья папеньке небылицы рассказывать начала, будто околдован Николай, а виной всему ты. Будто колдун ты, и все беды в нашем дому из-за тебя, и с твоим приходом начались.

Чего и следовало ожидать. Савелий с тоской смотрел на третье зеркало. Всё. Завершена работа, можно ритуал проводить, осталось полнолуния дождаться. А тут такое! Впрочем… всегда и везде одно и тоже. Люди быстро забывают добро, люди склонны верить оговорам и сплетням и не умеют отличать ложь от истины. Они знают одно, тот, кто наговаривает – свой и понятный, тот, кого оклеветали, как правило сильно отличается от остальных. А раз отличается, раз непонятен, значит колдун. Наверняка колдун, кто же ещё? Сколько раз Савелия в колдовстве обвиняли, не счесть! Сколько раз он пытался объяснить людям, что зла не творит, помочь лишь хочет, да кто бы слушал! Хорошо, когда просто прогоняли, но бывало, что и камнями закидывали, котомку, что спину прикрывала, латать устал, вся в заплатах, живого места нет. Вот так и приходилось уходить, прикрывая голову, а камни летели и летели в спину, а за что? За то, что людям помочь хотел! Эх…

– Отец поначалу не верил, – продолжал Саня, – а поразмыслив, сделал вывод, что возможно, она права. Запретил мне ходить к тебе, даже под замком держал, – пожаловался мальчик, – Да только убёг я всё равно. Тебя предупредить хотел…

– Так, а ты что же, Санька? Ты тоже думаешь, что я колдун и все беды с моим появлением приключились?

– Нет. – Мальчик открыто смотрел в глаза старшему другу, и в глазах его пламя свечи отражалось, плясало рыжими всполохами. – Я верю тому, что сам знаю. А знаю я, что пришёл ты… года не прошло, но слава дурная об этих местах уже несколько веков ходит. Про Софью знаю… Мне кажется, – он понизил голос до шёпота, – Она сама ведьма! Вон как папеньку очаровала, спасу нет, каким он стал! Словно сам ума лишился…

– Может, придумываешь, Саня?

– Нет! – он упрямо потряс головой, свёл брови к переносице, вскинул голову. – А ещё, дядька Савелий, с деревни знахарь приезжал, Николая смотреть. Так он тоже твердит, будто околдовали его, и тоже на тебя кивает.

– Я его даже не знаю. Как и он меня.

– Так в сговоре они! С Софьей шептались, я подслушал. Вон! – он повернулся к Савелию ухом, – Глянь! До сих пор распухшее! И горит… Это Софья.

– За то, что подслушивал?

– Так да! Уходи, дядька Савелий! – как щенок заскулил Саня, – Уходи, покуда беды не случилось!

– Нельзя мне уходить, Саня. Болото и правда здесь непростое. Проклятое. И коли не снять проклятие, так и будут вокруг люди не своей смертью умирать.

– Так вот для чего зеркала нужны, да? – догадался мальчик.

– Да, именно. И они готовы. Осталось лишь полнолуния дождаться. Последнего дня полной луны. Всего-то пять дней, а потом я уйду, непременно уйду.

– Обещаешь? – зазвенели в голосе слёзы, но мальчишка стиснул зубы, да так сильно, что те скрипнули. – А Уголька? Уголька с собой заберёшь?

– Да куда ж он теперь без меня?! – улыбнулся мастер. – Два друга у меня. Ты, да кот.

Мальчик всё-таки не выдержал, горестно всхлипнул, вскочил с лавки и метнулся за дверь. Звякнула, скатившись со стола кружка, вопросительно мяукнул кот. А Савелий вздохнул и тоже вышел из дома, хоть и недалеко до усадьбы, а мальчонке пригляд требуется, негоже одного отпускать. И мастер бесшумно шёл за ним, держась на приличном расстоянии, но так, чтобы всё время видеть, и сердце разрывалось почти так же, как тогда… тогда…

Привязанности делают человека слабым, сколько раз зарекался Савелий избегать привязанностей, прослыл нелюдимым и скорее отпугивал людей, нежели привлекал, но его устраивала такая жизнь, он не рвался сближаться с кем бы то ни было, вот только сейчас всё вышло иначе. Привязался. Чего скрывать? Привязался к мальчишке, барскому сынку, и расстаться теперь, всё равно, что откромсать очередной кусок от собственного сердца, а остаться в усадьбе не получится. Раз уж начала Софья сети плести, так до конца пойдёт, не отстанет от супруга, пока тот неугодного мастерового со двора не погонит.

Мальчишка плакал на ходу, шумно всхлипывая, утирая слёзы рукавом шёлковой рубашки, не думал он, что у его слабости свидетели имеются, но свидетель тот никогда и никому о тех слезах не расскажет, он двигался бесшумной тенью и больше всего на свете желал, чтобы не видел этот мальчонка больше горя, чтобы не приходилось ему переживать очередные потери. Он чертил в воздухе одному ему понятные знаки, он пытался защитить, посетовал, что мальчик сбежал слишком быстро, не успел отдать ему оберег, над которым всю неделю трудился. Может, конечно, свидятся ещё, но что-то подсказывало Савелию, что сегодня он видит Саню в последний раз.

Прячась за деревьями, Савелий ждал. Он видел, как Алексей сам открыл сыну дверь, слышал, как высказывал что-то сердито и торопливо, видел, как отвесил отец сыну подзатыльник, и мальчишка, не ожидавший такого обращения ударился лбом о входную дверь. Но не проронил ни звука, со злостью оттолкнул руки отца, ужом ввинтился в освещённый холл дома.

Вздохнул Савелий, жаль мальчонку, достаётся ему ото всех, но защищать от родного отца он не в праве, тот волен наказывать и ругать, он родитель.

Вернувшись к себе, Савелий лёг спать, глаза слипались, что само по себе странно, ведя полу бродячий образ жизни давно привык мастер спать урывками, где придётся и сколько придётся, а тут сморило, стоило дойти до кровати, да прилечь на тюфяк, навалился сон тяжёлым ватным одеялом, не вырваться. Да и зачем, когда завершена работа, и остаётся мастеру всего-то дождаться последнего дня полной луны.

…И раскинулось перед ним гнилое болото, и дрожали в сером мареве пасмурного дня клочья тумана над водной гладью, замерла и без того скудная болотная жизнь. Запах. Странно, но буквально за пару дней проживания возле болота, Савелий притерпелся к нему, перестал замечать, а нынче снова почуял, да так остро, что дышать тяжело становилось, в носу свербело, хотелось чихнуть. Но Савелий сдерживал себя, не желая нарушать небывалую, вязкую тишину, казалось, стоит хоть какому-то звуку проявиться, и разом изменится всё. Произойдёт что-то страшное, непоправимое. Мастер дышать старался как можно тише, но вот сердце, бухающее в груди не унять ему. Отчего оно бьётся раненой птицей, словно наружу вырваться пытается? Отчего гонит ток по жилам, будоражит кровь, пьянит пуще самого крепкого вина? Отчего кислотой разъедает душу тревога?

Сам Савелий сидел на половине бочки, установленной им на берегу по типу скамьи, вторая половина – Санькина – пустовала. Вздохнул Савелий, сожалея о том, что мальчика больше не отпускают к нему, да заметил краем глаза, будто мелькнуло что-то тёмное. Кто-то присел на вторую бочку.

Холодея от внезапного испуга, медленно-медленно повернул Савелий голову, а увидев, кто пришёл к нему, соскользнул с бочки, упал на колени.

– Любава, – онемевшими, непослушными губами вымолвил он, – Отрада моя, как же я ждал тебя все эти годы!

Прыгнул чёрный кот к женщине на колени, зажмурился, полностью слившись с саваном, подставил голову под её ладонь. Женщина чуть улыбнулась, почесала кота за ухом, отчего тот разразился громогласным урчанием, и лишь тогда подняла глаза на Савелия.

– И нынче не должна была приходить, да душа за тебя болит.

– Отчего же, радость моя? – он протянул руку коснуться, но та, кого когда-то звали Любавой, грустно головой покачала. Нельзя! Кота гладить можно, кот животина мистическая, колдовская, а человек уязвим, ему любое соприкосновение с миром мёртвых навредить может.

Савелий оборвал движение собственной руки, безвольно уронил её на землю, с мольбой посмотрел на жену.

– Хоть поглядеть на себя дай, образ твой в памяти стираться начал…

– Так нужно, любимый, это правильно. Тебе жить, мне – оберегать тебя. За этим я и здесь. Савелий! – голос её окреп, стал требовательным и жёстким, – Уходить тебе нужно от болота бесовского! Вот прямо сейчас, до свету… Уходить!

– Почему? Я людям помочь хочу, от проклятия их избавить. Сама знаешь, кроме меня некому…

– Знаю. Да только нужно ли людям спасение?

– Мне нужно. С совестью своей в ладу хочу век коротать! – отрезал мастер, давая понять, что решение принял и менять его не собирается.

– Беда, любимый. Беда на пороге стоит, уже в дверь заглядывает. Заклинаю тебя, уходи! Прямо сейчас, пока не рассвело, пока не видит никто!

– Беда? Что же за беда, родная? Чем ещё меня напугать можно? Самое страшное пережил уж, да и сам ровно что не живой. Хожу, двигаюсь, а душа словно мёртвая, застыла, не отогреть.

– Душа, говоришь, мёртвая? Так отчего же ты всем и каждому помочь стремишься? Оттого ли, что душа застыла? Нет, Савелий, не мертва она, не может быть мёртвым то, что на людское горе откликается. Да ты и сам то знаешь…

– Так что же за беда, Любава?

– То мне неведомо, но ежели уйдёшь ты, глядишь и стороной пройдёт.

– Нет, родная, – не раздумывая, отозвался мастер, – Не смогу я уйти. Себя не прощу, тебя не прощу, что уговорила. Нет мне пути назад, да и не было.

Громкий посторонний звук ворвался в разговор внезапно. Савелий вздрогнул и… проснулся, рывком поднявшись на кровати. Оказалось, это Уголёк, решив полакомиться сметанкой, полез на печку, да опрокинул приставленную к печному боку кочергу. Та упала, глухо ударив по полу, напугала кота, тот в страхе принялся метаться по избе, сбивая всё вокруг…

Мастер сел на кровати, отёр пот со лба и долго всматривался в предутреннюю темноту. Что пытался разглядеть в ней? Жалобно мявкнул и потёрся о ноги кот, совсем неразличимый в темноте, прыгнул на колени, ткнулся мордой в лицо, будто поддерживая или поддержки ища, кто их котов разберёт… Савелий с трудом поднял тяжёлую руку, погладил выгнутую спинку.

До чего ж измотал его приснившийся сон! От работы сроду так не уставал мастер, как от этого чудного сна. Тело, словно свинцом налитое, слушалось неохотно, голова болела, а к горлу тошнота подступала, но побороть её надо, непременно побороть, ведь даже до двери не дойти сейчас, ноги дрожат крупной дрожью, не слушаются. Снова повалился Савелий на тюфяк, снова утянуло его беспамятство. Но на этот раз без сновидений обошлось, в той тьме, куда он провалился, не было ничего.

Утром снова довелось проснуться от грохота. Не сразу понял Савелий, что в этот раз не кот безобразит, а стучится кто-то в запертую на засов дверь. А ещё ругается на чём свет стоит, вслух рассуждая, отчего же мастер так спать горазд, что из пушки не разбудить?

Превозмогая слабость, Савелий поднялся, держась за стену, с трудом преодолел несколько шагов до двери, отодвинул засов и резанул по глазам яркий солнечный свет. Савелий, охнув, зажмурился, прикрыл глаза рукой, и лишь потом обратился к Кузьме.

– Ты прости, Кузьма, что не открывал долго. Занемог я…

– Савелий, беда! – не обратив внимания на оправдания мастера, выкрикнул управляющий. – Мальчишка… Николай…

– Николаша? – осторожно уточнил Савелий, отнимая ладонь от лица и щуря слезящиеся глаза, – Что с ним?

– Он… сбежал ночью. Как-то раздобыл ключ от комнаты и сбежал, а с утра… его нашли мёртвым. Повесился он. На конюшне. Прямо на вожжах…

Об этой беде предупреждала Любава? В глазах потемнело, свет померк разом, будто свечу задули, Савелий обеими руками вцепился в косяк, лишь бы не упасть. Лишь бы не показать никому, насколько ему плохо. Но Кузьма заметил, посмотрел с подозрением, отступил на пару шагов.

– Лихорадит тебя, Савелий? Ты нынче в усадьбу не приходи. Не ровен час, заразишь кого… – и попятился, а отойдя на приличное расстояние, добавил, – Слышь, Савелий! И на работы не выходи, без тебя управимся!

Что ж, это кстати. Вернувшись в избу, Савелий подумал отстранённо, что надо бы травок заварить, способных быстро на ноги поставить, но сил не хватило, едва прикрыв дверь за собой, он, потеряв сознание, рухнул на пол, лицом вниз, напугав притихшего кота. А пришёл в себя, сил едва хватило до кровати доползти, лёг и провалился в глубокий сон.

Разбудил Савелия кот. Снова кот. Похоже, у него входит в привычку будить хозяина. Запрыгнул на кровать, полез под руки, подставляя под ладони голову.

– Что ж ты, морда кошачья, хочешь от меня? – проворчал мастер, проснувшись. – Из избы тебя выпустить что ли? – поднялся, по-стариковски кряхтя, открыл дверь. Но Уголёк из избы не пошёл, напротив, шмыгнул за печь, затаился там.

В печи стоял глиняный горшок с водой, Савелий хотел достать, заварить травы себе, но понял, что вода успела остыть. Снова пришлось печь растапливать, ждать, пока согреется вода.

– И впрямь хворь какая-то привязалась, – бормотал удивлённо мастер, заваривая сушёные травы в кружке. – А хворать никак нельзя… дело сделать надо, потом уж, как бог даст.

Залпом выпив горький отвар, Савелий вышел на улицу. Кот увязался за ним. Бежал рядом, тёрся о ноги, что-то рассказывал на своём, кошачьем…

Солнечный диск с неровными, будто оплавленными краями катился к закату, расплёскивая на болото тусклое вечернее золото. Болото не ценило. Болоту не нужен солнечный свет, оно поглощало его без остатка. Казалось, свет растворяется даже не в стоячей, затхлой воде, а не доходя до неё, уничтоженный дымкой серого тумана, клубящегося над трясиной.

Туман пока ещё не закрывал обзор полностью, унылый пейзаж сквозь лёгкую дымку казался зловещим. Уродливые, чахлые деревца тянули к небу чёрные изломанные ветви, кусты топорщились неровными щётками и над всем этим медленно, но неотвратимо погружалось в туман, окрашивая его красным, уставшее за длинный день солнце.

Туман сгущался, туман пополз на берег, опутал призрачными путами ноги стоявшего на берегу Савелия. Туман ласковым котёнком прижимался к нему, обнимал за колени. Зашипев, отскочил в безопасное место Уголёк. Среагировал на его шипение и человек. Моргнул и очнулся, тоже отступил, ускользая из объятий тумана.

– Проклятье! – прошептал человек, пятясь к избе. Подхватил на руки кота и зашагал, но не в избу, а в мастерскую, к своим зеркалам. Совсем немного времени осталось, всего-то несколько дней, и тогда он попытается загнать болотную тварь на такие глубины, что не выбраться ей самой, ежели не разбудит кто, ежели найдётся кто-то, готовый помочь злу в мир людской просочиться…

Никогда не сомневался мастер в своих возможностях, а вот сейчас усомнился, ведь и с тварью подобной ему доселе сталкиваться не приходилось. Хватит ли сил? Достаточно ли знаний и умений? Сдюжит ли? Коли нет, так и сам погибнет, и людей, возможно, погубит. Стоит ли пробовать? Может, как и советовала Любавушка, просто взять и уйти? Просто малодушно взять и уйти! Нет, он не сможет бросить всё вот так. Оставить на растерзание твари Егорку, ему, бедолаге и так вечно достаётся, Кузьму, хоть и не водили дружбы они с управляющим, а всё одно не чужой, Алексея… С Алексеем сложнее. Савелий нахмурился, думая о нём. Изменился барин, сильно изменился, и как знать, может под влиянием болота? Может, тварь его изменила? Или потери, что тоже не исключено. Жену потерял, дочку, теперь вот ещё и сына…

А разве сможет он, Савелий, оставить на растерзание твари Саню? Вспомнилось, как крутил мальчишка лохматой головой, смешно таращил глаза, когда Савелий рассказывал ему страшные сказки, морщил нос… С каким восторгом наблюдал малец за работой мастера, пытаясь перенять, повторять каждое движение ловких рук. Старательно, от усердия высунув кончик языка, вырезал узоры на дощечке, и счастливая улыбка озаряла лицо, когда начинало получаться. Так разве мог Савелий оставить его? Предательством станет его уход, вот чем.

Не оставит он людей, конечно. И попытается сойтись в битве с болотной тварью, а уж кто из той битвы победителем выйдет – бог весть…

Он стоял перед зеркалами, держал в руке чадящую свечу, придирчиво разглядывая знаки и символы, запрятанные средь узоров по поверхности рам, всё ли как надо? Ведь одна неточность – и все труды насмарку. Одна неточность – и сорвётся великое дело, самое, пожалуй, важное, в его неприкаянной жизни. А вспомнить сейчас, как всё начиналось… Ну услышал однажды в трактире историю о проклятой земле, подумаешь! Забыть и не вспомнить, так нет же, зацепило его что-то, подробности начал выспрашивать, да выяснять, как до места добраться. Зачем ему понадобились подробности, сам не знал, но дотошно расспрашивал и запоминал, стараясь ни одной детали не упустить. Всю ночь проговорили, а поутру дорога Савелию открылась. Он узрел свой путь, понял, как можно одолеть страшное проклятие и помочь людям.

Теперь уже скоро…

Распахнулась с грохотом дверь. Испугавшись, отскочил в сторону Уголёк, выгнул спину и угрожающе зашипел. Что-что, а шипение у него выходило знатное, местные гадюки собственным ядом исходили от зависти. Обернулся и Савелий. Медленно обернулся, не торопясь. Не мог он нынче двигаться быстро, немочь разливалась по телу, делая его слабым и как будто чужим. Да и голова подвести могла, закружиться в самый неподходящий момент.

Приподняв свечу на уровень глаз, увидел Савелий в дверном проёме застывшего Алексея. За ним клубился туман, лез через порог в мастерскую, тянулся нитями, стелился по полу.

– Дверь закрой за собой, барин Алексей, – будничным и бесцветным тоном проговорил Савелий.

– Да ты кто такой, приказывать мне?! – почти сорвался на крик Алексей.

– Я не приказываю… – мастер равнодушно пожал плечами, – Да только туману в избе делать нечего, а он с тобой в гости набивается.

Алексей, чуть поколебавшись, дверь всё-таки прикрыл, повернулся к Савелию, оглядел его так, будто видел впервые. Смотрел и молчал, стоя напротив. Молчание затягивалось.

– Сказать что хочешь, Алексей? – помог Савелий, – Али в гости зашёл? Ты прости, за стол не приглашаю, потчевать мне тебя нечем.

– Не чаи гонять я пришёл, – сквозь зубы процедил барин, – Ответ получить хочу.

– Задавай вопрос. Отвечу, – чуть усмехнувшись, сказал мастер.

– Так ответь! Отчего с твоим появлением в доме моём чертовщина всякая твориться начала?! Отчего я почти всех родных потерял?! Кто ты, Савелий?

– Человек. А ответить, Алексей, мне нечего. Нет ответов на вопросы, что ты задаёшь, нет и не может быть, ибо не с моим приходом чертовщина твориться начала, а куда раньше, но ты не видал её, пока семьи твоей не коснулась.

– Ты ещё обвинять меня смеешь?!

Алексей и сам не понял, отчего помутилось сознание, то ли ровный тон мастерового смутил, заставил нервничать, то ли собственная неуверенность, но его резко тьма накрыла, взорвалась, окрасилась алым, а в руки сам собой прыгнул нож, лежавший на верстаке. Схватил, ударил снизу-вверх наотмашь, отступил. Стремительно. Слишком стремительно для медлительного Алексея…

Упала на пол свеча… Брызнула кровь. На одежду барина, на пол, на верстак, на зеркала… Схватился обеими руками за горло Савелий… Застыл незаданный вопрос в его глазах… Утробно завыл кот… Нож, тихо звякнув, упал на пол, рука, только что совершившая злодеяние, больше не могла удерживать его… Алексей отступил… Закрыл ладонями лицо, однако успел увидеть, как оседает на пол мастер… Закричал тоненько и отчаянно, осознав, что натворил… Шагнул ещё раз, наткнулся спиной на стену, сполз по ней на пол, да так и остался сидеть, подтянув к подбородку колени и глядя широко открытыми глазами на деяние рук своих…

Приоткрылась дверь. Кузьма просунул в щель голову.

– Что тут у вас, Алексей, – и вдруг увидел, хоть и царил в мастерской, освещённой только свечами, густой полумрак. – Ох ты ж! Барин, идём. Идём на воздух… – засуетился он, подхватывая Алексея, помогая тому встать на ноги. – Не надо здесь… не гляди…

Алексей отмахнулся, замер, глядя, как припал к мёртвому телу хозяина чёрный котище, слушал, как горестно завывает он, оглашая плачем всю округу. Алексей наклонился, хотел забрать кота, да куда там! Тот не давался, превратившись внезапно в чёрта, угрожающе заворчал, прижал уши к голове – того и гляди прыгнет и вцепится.

Кузьма выскочил во двор, вернулся с лопатой, занёс её над котом.

– Не смей! – остановил Алексей. – Достаточно на сегодня одного убийства!

Нехотя опустил Кузьма лопату, тайком сплюнул под ноги, мол, развёл барин телячьи нежности! Но ослушаться не посмел.

– Так как же мы его оттащим? Задерёт! Эка тварь злобная!

– Позови Саню.

– Да куда ж, барин? Зачем же? – оторопел Кузьма. – Негоже парнишке смотреть на это…

– Он всё одно узнает. А так хоть Уголька заберёт.

– Сына не жалко? Страшилище это его в клочья порвёт.

– Кузьма, спорить с жинкой своей будешь или с мужиками на конюшне, я сказал – ты подчинился. Иначе никак.

– Слушаюсь, барин, – с обидой ответил Кузьма. – Будет исполнено. Сейчас приведу Саню.

Он ушёл, а Алексей, тихонько, словно боялся потревожить кого-то, вышел из мастерской и прикрыл за собой дверь. Ночь не опустилась ещё на болото, но сумерки сгущались стремительно, тянуло с болота сыростью и затхлостью, над водой плавали клочья тумана, тянулись к земле, оседая на поверхностях камней мелкими каплями…

Тишина стояла над болотом такая глубокая, казалось, уши заложило, и оттого особенно горестным и обречённым слышался доносившийся из избы плач осиротевшего Уголька…