Усадьба у края болот

Глава 5

Вот и похоронили барыню на деревенском погосте. Местечко ей хорошее подобрали, на пригорке под берёзкою, светлое местечко, не замаранное тьмой, да и не чувствовал здесь, на погосте, Савелий дурного, не дотянулись сюда болотные духи, пока не дотянулись.

Сам Савелий идти не хотел, он человек новый, ни к чему это, лучше в усадьбе остаться, занять себя работой, но Кузьма настоял, мол, таким приказ барина был. Ну добро. К могиле Савелий не подходил, стоял в стороне, оглядывался, примечая людей, чуял он кого-то, наделённого сходным даром, но выявить его в толпе не получалось. Не с усадьбы он, определённо, иначе бы уж не раз на глаза попался. Деревенский? Надо бы выяснить, что за человек, но как вычислить его, когда тот будто бы плащ на себя накинул, спрятался. От кого ему прятаться здесь? Выходит, что и он почуял равного? Плохо. Это очень плохо. Будь у него светлые намерения и чистые помыслы, скрываться нужды не имелось бы, подошёл бы открыто, поговорили бы…

Потому и не желал Савелий идти в деревню, что боялся обнаружить себя. Не мастеровым, как знали его в усадьбе, а колдуном, хотя сам он себя таковым не считал. Но не объяснить людям, чем знахарь и ведающий от колдуна отличается, они всех, кто из толпы выделяется, одним словом величают. И боятся. И сторонятся. Вот только случись что, к ведающему за подмогой спешат.

Вот потянулась похоронная процессия обратно к усадьбе, деревенские поспешно по домам расходились, а Савелий так и остался стоять в стороне, глядя на тусклое солнце, пробивающееся сквозь серые тучи. Пробежался по погосту лёгкий ветерок, хрипло каркнула ворона, примостившаяся на нижней ветке берёзы, посмотрела на человека внимательным чёрным глазом. Савелий достал из кармана краюху хлеба и отрез коричневой ленточки.

– Держи, хранительница, и проводи барыню туда, где свет, – кинув горбушку вороне, прошептал он, та, подхватив хлеб, тяжело снялась с ветвей, полетела куда-то в сторону, а Савелий повязал на ветку ленточку, прошептал что-то, и только тогда зашагал следом за своими к усадьбе. Когда-то он так же как барыню сегодня провожал в дальний пусть своих. Семью. Жену, отца и сынка. Всех сразу.

Тяжёлым грузом навалились на плечи воспоминания, стало нечем дышать, перед глазами поплыл туман. Как больно! Стон сорвался. Савелий потряс головой, отгоняя воспоминания. Не здесь. Не сейчас. Дома. Он запрётся в своей лачуге и даст волю чувствам, но пока… Пока нельзя. Не на виду у всех.

Что большую боль причиняет? Сама ли утрата или осознание собственной вины? Ведь из-за него беда случилась, только он повинен! Раскрылся, дурень, помог людям, обнаружив свой дар. Одним помог, другим, а потом не смог. Не всё человеку подвластно. Не вправе он со смертью в битву вступать, да и бесполезно это, а люди злобу затаили лютую, красного петуха ему в дом пустили. Да не ведали, что нет его, что в лес он пошёл да задержался. А он вышел из-за деревьев и сразу зарево увидел, и сердце зашлось, беду неминучую почуяв.

Бежал он до деревни, ног под собой не чуя, да поздно, никого спасти не сумел, и лишь кричал, рвался из удерживающих его сильных рук соседских мужиков. Как выжил тогда, бог весть, но минуло. Не прошло, нет, но Савелий как-то научился жить с болью, притерпелся к ней, приняв в душу как нечто постоянное и незыблемое. Лишь иногда, в моменты подобные этому, вдруг накатывало, боль вырывалась, заполняя собой всё его существо, выжигала до донышка, оставляя пепел и пустоту, и снова приходилось Савелию возрождаться из пепла, снова учиться жить.

Что есть мочи стиснув зубы, Савелий подошёл к колодцу, достал ведро воды. Не удалось остаться незамеченным, подошёл Кузьма, хлопнул по плечу.

– Савелий, что с тобой? – спросил обеспокоенно.

– Пить хочу… – и припал к воде, пил долго и жадно, а напившись, отступил на шаг, наклонился и вылил воду из ведра себе на голову.

Полегчало. Боль притаилась, но совсем не ушла, обещая явить себя снова, но хоть не сейчас, уже хорошо.

– Неужто жарко? – усмехнулся Кузьма. – На дворе осень поздняя. День-другой и заморозки пойдут.

Савелий не ответил. Говорить сейчас, всё равно, что подвиг совершать – язык словно распух во рту, не ворочался, да и слова растерялись, лишь пульсировала в висках нарастающая боль. Домой. Ему нужно к себе. Там станет легче. Он сможет дать волю чувствам и отпустить свою боль гулять по болоту. Не навсегда, лишь на время, позже она вернётся. Она всегда возвращается.

После той страшной ночи Савелий стал скрывать целительский дар, более того, после погребения семьи ушёл из родной деревни. Что ему делать там, где люди безжалостно расправились с его семьёй, а жизнь самого Савелия исковеркали так, что не собрать боле? Он хотел отомстить. Ответить злом на зло, но забылся на рассвете тревожным сном, и увидел отца. Тот сидел на завалинке перед домом, чинил валенки большой иглой, светило солнце, и отец щурился, улыбаясь. Вот остановились натруженные руки, замерла игла, отец поднял голову.

– Ты, сына, не серчай на них, не надо. Пусть их грех с ними останется, на себя его не бери. Тебе душу свою сохранить требуется.

– Да как же, батька? – упав на колени перед отцом, проговорил Савелий, – Они же вас… убили. Как же мне с этим жить?

– Они вместе с нами души загубили свои. Всё то бесценное, что имели, грязью облили, не отмыться теперь вовек. А ты, ежели мстить начнёшь, чем от них отличаться будешь? Нет, Савка, не твой это путь. Твой светлый, и ежели другим пойдёшь, нам с Любавой да Васятке тяжелый груз вручишь.

– Как так, батя?

– А в том суть, сына, что все деяния людские на род отпечаток накладывают. И страдают от того не только живые, но и те, чей земной путь завершён. Твоя доля, Савка, людей спасать, а не убивать, тем и живи дальше.

– Да как же жить без вас? – совсем растерялся Савелий, не понимая и половины из того, что сказал ему отец, – Я не сумею…

– Всё пройдёт, сынок. Боль утихнет, дай только время.

Сказал и растворился в ярких солнечных лучах, а Савелий проснулся на лавке в соседском доме, вскинулся, выглянул в окно, не понимая, где сон, а где явь. Вместо солнечного утра за оном стоял туман, но и сквозь него отчётливо пробивался чёрный остов сгоревшей избы…

Четыре года прошло с той поры. А он до сих пор видел их во сне и просыпался иной раз с криком, осознав, что это всего лишь сон. Морок, навеянный болью, прочно угнездившийся в сердце. Не истребить её, не изжить.

Не стал он тогда мстить, так и ушёл из деревни, унося лишь инструменты в заплечном мешке, ибо ничего больше у него не осталось. С тех пор так и не нашёл Савелий себе пристанища. Скитался, останавливаясь на зимовку в местах подобных этому, плохих местах, гиблых. Он старался помочь, очистить землю от нечисти, от того, что убивало её, но с тем, что жило в болоте и всё ближе подбиралось к усадьбе, сладить, ох, как непросто будет. Не доводилось ещё Савелию сталкиваться с подобным злом, оно будто жило здесь веками, и всё дышало им, отравляя и землю, и воздух, и воду… Сдюжит ли? Сможет ли найти источник тьмы и понять его суть? Пока он не мог разобраться, но ночами работал в мастерской над зеркалом, вкладывая в него частичку себя, своего мастерства, своей сути…

И теперь он был не один. Чёрный котёнок всё время находился рядом. Наблюдал за работой, спал рядом, приносил на порог мышей… Друг верный, не предаст. И кто кого спасал от одиночества, уже неважно. Савелий, поклявшийся однажды, никогда не ослаблять себя привязанностями, за несколько дней прикипел к кошачьему ребёнку всей душой. К нему, да ещё к меньшому сыну барина – Алексашке, повадившемуся прибегать в мастерскую.

Так и проводили они глухие вечера втроём. Савелий работал, Мальчонка наблюдал и примерялся к инструментам, терзая выданную мастером дощечку, а котёнок либо спал, свернувшись на детских коленях, либо смотрел жёлтыми глазами за работой мастера, а затем начинал ловить и гонять по мастерской золотистые стружки. Тогда-то Савелий с удивлением обнаружил, что вовсе не разучился смеяться…

Вечером он провожал мальчика до дому, возвращался и подолгу ходил у края болота, пытаясь понять, что же таит в себе оно? Болото вело себя по-разному. Иной раз тихим казалось, а иногда в нём будто омуты кипели, выдувая наружу крупные пузыри. Пузыри лопались, распространяя по округе запах сероводорода, а воронки, образующиеся после разрыва пузыря, быстро затягивались тягучей болотной водой. Но не поднимало головы лихо, будто чувствовало в Савелии врага, таилось до поры где-то в глубине бездонных омутов, и лошади – предвестники беды не показывались больше. Вот только всё чаще окутывал болото плотный туман, тянулся языками-щупальцами по земле, опутывая деревья и валуны на берегу, окутывали избу и мастерские. Иной раз, открывая дверь поутру, ничего не мог разглядеть Савелий, даже пальцы вытянутой руки скрывал туман. И Савелию, повидавшему в своей жизни немало, становилось не по себе.

Но вот легли первые заморозки, вступала в права зима, и притихло всё, притаилось, погрузившись в долгую спячку. Это и хорошо, и плохо, ведь так и не удалось пока Савелию понять первоисточник происходящего. Стало быть, в усадьбе задержаться придётся. Не срываться по весне, как он поступал обычно, а остаться до тех пор, пока не выяснит и не уберёт то, что так сильно держит в страхе жителей усадьбы и окрестных деревень. Понятно, что болото само по себе опасно, но здешнее болото ещё и злом пропитано едва ли не насквозь.

Частенько случалось так, что источник проблемы Савелий видел во сне, но почему-то в усадьбе ему почти перестали сниться сны, а ежели и доводилось сон увидеть, так снились исключительно родные. То он с отцом во сне беседы вёл, то Любаву видел, то с сынишкой – Васяткой играл. И такими хорошими были эти сны, такими яркими и реальными, будто и не сны вовсе, а отражение какой-то параллельной жизни, в которой всё сложилось иначе. И не было в ней поджигателей, и не приходилось Савелию хоронить любимых, и скитаться не приходилось тоже, но однажды приснилось будто зовёт его Любава куда-то, он идёт за ней, а она всё отбегает, оборачивается, смотрит призывно…

Пришёл в себя Савелий на болоте, когда ледяная вода сомкнулась, обхватив щиколотки. Не лёг ещё лёд на болото, даже сейчас, в начале зимы оно продолжало оставаться опасным. И страшно Савелию стало, но больше от того, что в ловушку заманила его Любава. Что же получается, он даже близким во сне доверять не может? Видать неспроста родные ему снятся, это болото с ним шутки шутит, пытается подобраться хоть так, подсунув морок в его сон.

Вот и наступила зима. Заморозила болото, накрыла пушистой снежной шапкой и безопасно стало в усадьбе, тихо. Люди радовались зиме, как возможности передохнуть от страха, забыть на время тревоги, перестать озираться по сторонам в тёмное время суток. В усадьбу начали приезжать гости. Да всё больше владельцы таких же имений с дочерьми незамужними. Прослышали, видать, о вдовстве барина, кто ж откажется дочку отдать за богатого и родовитого, пусть и вдовца с тремя детьми? Вот и стекались гости. Смущались немного, видя к каком состоянии усадьба находится, но, удовлетворившись пояснениями, от планов своих не отказывались.

Только барину смотрины не в радость были. Не хотел он жизнь свою с кем-либо связывать, всё о жене скорбел, детишками занимался, да вот принимать гостей положение обязывало, и матушка властная плешь проела, мол, было и было, что ж теперь, всю жизнь вдовым ходить? Он спорить пытался, доказывая, что, нужно хотя бы порядок соблюсти, срок вдовства выдержать, времени со смерти супруги всего ничего минуло, но матушка настаивала, убеждая, что в первую очередь о детях он думать должен. Родная мамка померла, как же они теперь без пригляда?

И ведь настояла же! Трёх месяцев не прошло с той поры, как померла супруга, снова барин под венец пошёл. Правда шумного банкета устраивать венчающиеся не стали, и так траур нарушили, положенный срок не выждав. Прислуга перешёптываться и сплетничать боялась, барина не обсуждали, а вот деревенские кости ему перемыли знатно! Где ж это видано? Жениться, едва успев супругу в последний путь проводить?!

А Савелий за время своего проживания в усадьбе так и не сблизился ни с кем. Люди избегали его, сторонились, не таясь того. То ли дар его чувствовали, то ли облик смущал, ведь высоченный он, да в плечах широк, и вид суровый имеет, вот и шугался в разные стороны люд дворовый, стоило ему лишь появиться. Даже в людской, за трапезой, он в одиночестве оказывался. Что ж… ему и самому общение в тягость, так лучше. Спокойнее. Есть у него Уголёк, есть мальчонка – Алексашка, прибегающий в мастерскую едва ли не каждый вечер – и ладно.

Но однажды всё изменилось.

В тот вечер они с Алексашкой как раз чаёвничать собирались, Савелий на стол собирал, малец дразнил котёнка, пряча руку под одеяло и изображая движение. Тот включался в охоту, бросался на одеяло, Санька хохотал, перемещал руку, слегка шевелил пальцами. Котейка бросался снова.

Дверь распахнулась без стука. В мастерскую, в облаке морозного воздуха ввалился барин. Мальчик, увидев отца, ойкнул, обернулся на Савелия, а тот, спокойно снял с печи котелок с булькающим взваром, посмотрел на визитёра.

– Здравы будьте, барин Алексей Александрович, – с лёгким поклоном поприветствовал незваного гостя он. – За Александром пришли?

– Да вот, – барин аккуратно прикрыл дверь за собой, – Поглядеть зашёл, отчего мой сын больше времени в мастерской проводит, нежели дома.

– Садись к столу, барин Алексей, почаёвничай с нами, коли не брезгуешь. За чаем и потолкуем, – предложил Савелий, доставая из печи стопку блинов, а из полки кринку сметаны.

– Гляжу, стряпаешь сам, а, Савелий? Не хватает тебе того, чем в людской потчуют?

– Отчего же? – Савелий пожал могучими плечами, – Всего мне хватает. Это вот, – он кивнул на притихших мальчонку и кота, – Им.

– И Александр ест? – Алексей расхохотался. – Санька? Правда ешь? А дома всё капризничает, всё ему не так!

Мальчишка засопел в своём углу, Савелий рукой махнул, приглашая его к столу. Тот с опаской покосился на отца, но к столу подсел. Савелий усмехнулся, наблюдая смущение Сани. Ничего, подрастёт и никого бояться не будет, ни отца, ни мачехи, ни старшего брата. Савелий зачерпнул ложкой сметаны, бросил её в плошку, поставил в уголок, тут же метнулась к угощению чёрная т0ень.

– Хорошо тут у вас, – завистливо оценил барин, наблюдая, как протирает мастеровой чистой тряпицей глиняную кружку, оглядывает со всех сторон, не колотая ли? Не стыдно ли хозяину предложить. Подмигнув сынишке, Алексей первым ухватил из стопки румяный блин.

– Вкусно, барин Алексей? – поинтересовался Савелий.

– Очень! А что это у тебя, Савелий Лукич, под чехлом прячется? – заприметил накрытое от чужих глаз зеркало он.

– Это… – со скучающим видом Савелий снял с рамы чехол, – Это я, барин, инструментом балуюсь, когда ночью сон не идёт.

Барин ахнул. Отложил в сторону недоеденный блин, подошёл к раме.

– Великолепно! До чего ж ты рукастый, Савелий! Вижу, что не доделал, и самого зерцала ещё в раме нет, но потом… продашь мне?

– Не ведаю, барин, – покачал головой Савелий, а внутри застонало всё, будто зверь заскулил, душу карябать начал. – Не готово ещё, и когда закончу, бог весть… Да и получится ли то, что задумано…

– Получится или нет… да это уже шедевр! Ну Савелий Лукич! Это ж какую красоту в своей каморке прячешь! Куплю. За любую цену куплю, какую назначишь.

Ничего не ответил Савелий барину. Не для продажи то зеркало предназначалось, и не узоры по раме шли, знаки обережные, способные любое проклятие отвести. Мальчишка это понимал, хоть и не рассказывал ни о чём мастер, а понимал, чуял каким-то особым чутьём, присущим только детям, но барину невдомёк было, он видел перед собой лишь красивую вещь, ту, что не зазорно в гостиной на общее обозрение выставить.

– Папенька, вкусный чай? – попытался отвлечь отца мальчуган. – Ты пей. Никто так вкусно чай не заваривает.

– Да, Санька, вкусный чай. И блины вкусные.

С тех пор частенько и барин стал захаживать в гости к мастеровому. Приходил вместе с сыном, садился на лавку и до позднего вечера сидел, отдыхая от дел насущных. Хотя, какие у барина дела? Они с Савелием разговаривали мало, больше молчали оба, а барин сам себе объяснить не мог, отчего ему так спокойно в мастерской Савелия. Тёмная, тесная изба, чадящие лампы, простая и незатейливая пища на столе… никаких привычных изысков, а поди ж ты, душа в этом месте отдыхает будто, обретает долгожданный покой. Иногда кажется, что даже раны затягиваются и отступает боль потери.

– Расскажи о себе, Савелий, – попросил он однажды.

Нахмурился мастер в ответ.

– Почто тебе моя история, барин Алексей? Не стану я о ней говорить, начну её с твоей усадьбы. А тебе бы домой, барин. Гляди-ко, метель начинается, да и Санька устал, засыпает уже…

Не стал. Незачем. Не друзья они, и не смогут друзьями стать, да и визиты барина больше напрягают Савелия, нежели удовольствие приносят. Негоже мастеровому с хозяином дружбу водить, неправильно это. Дружба такая бедой закончиться может, и почти всегда ею и заканчивается.

Всю зиму изводил Алексей Савелия своими визитами, а к весне слух прошёл по усадьбе, дескать, жениться барин надумал, и недосуг стало тому по гостям ходить, подготовка к свадьбе дело хлопотное.

А Савелий как раз закончил к весне первую раму, за вторую принялся, второе зеркало настенным должно быть, и рама не такой большой, следовательно, быстрее управится, а там глядишь, к лету и третье справит, настольное. Вот тогда можно будет стёкла заказать, довести до конца начатое. Управился бы и раньше, кабы не постоянные визиты барина, теперь ускориться придётся, снег сойдёт вскорости, лихо болотное опять баловать начнёт…