Усадьба у края болот

– Может паранойя? – предположила Дина, равнодушно глядя в сторону. Она прекрасно понимала, о чём говорит директор детского дома, ей и самой слишком часто снились странные сны, но показывать заинтересованность не хотелось.

Подъехал стекольщик и разговор прервался сам собой. Пока Василий Тимофеевич показывал мастеру масштаб бедствия, пока тот делал замеры и составлял смету, ребята принялись развешивать по стенам картины, ну и под шумок без особых затей подменили зеркало копией.

– Как будто тут и было! – отступив на несколько шагов назад, и разглядывая зеркало, улыбался Гоша. – Кто молодец?

– Да ты, ты! – Ваня рассмеялся. – Нет, правда, я бы никогда не додумался заглянуть в антикварную лавку.

– А я и не додумался, – помрачнел друг, – Меня будто тянуло туда. И сопротивляться странной тяге сил не хватало. Отпустило только тогда, когда цену на зеркало спросил. Резко отпустило, будто… – парень пощёлкал пальцами, подбирая подходящее сравнение, – Будто оковы упали.

– Говоришь, в мистику не веришь? – подмигнула Маша, не упуская случая уколоть. Не больно, не обидно, но всё-таки уколоть.

– Не верю! – огрызнулся Гоша. – А тягу эту… наверное сам себе придумал! Надо же найти какое-то объяснение моему походу в антикварку…

– Ага, ага! – Маша рассмеялась – Всё так и было!

Засмеялся и Гоша. Засмеялся и смутился, отвернулся от Маши, пробормотал что-то неразборчивое и, отстранив Ваню, полез на стремянку, вешать очередную картину. Они находились в коридоре, никого вокруг не было – ни детей, ни взрослым, и к ним уже подходили Василий Тимофеевич со стекольщиком, когда из музея донёсся грохот и звон разбитого стекла. Ребята переглянулись.

– Что это? – пробормотал Василий Тимофеевич, рукавом отирая со лба внезапно выступивший пот. Пальцы его заметно дрожали. – Пойду за ключом…

– Ты хорошо повесил зеркало? – шепнула Дина Ване.

– Так на тот же крепёж. И на самом зеркале крепёж был надёжным. Я проверял, – так же шёпотом отозвался парень.

Но разбилось действительно зеркало, директор детского дома поохал у дверей, подошёл ближе и едва не позеленел, заметив подделку. На задней стенке рамы стояла дата изготовления копии и насчитывала всего-то семь лет.

– Это копия… – голос его дрожал.

Друзья переглядывались растерянно, понимая, что попались, уже накидывали в уме версии, как оправдываться будут, но директор лишь головой покачал. Нервным движением достал платок из кармана рубашки, вытер лицо.

– Выходит, меня обманули? Мне говорили, что это зеркало старинное и является самым ценным предметом в музее. И меня ведь даже не смутило то, что на него никто не позарился! Оно ведь, если верить легенде, с позапрошлого века ни разу не покидало этот дом. Менялись люди, менялся статус усадьбы, а зеркало продолжало висеть, а оказывается, старинного зеркала уже и нет давно!

– Выходит так, – развёл руками стекольщик, с любопытством поглядывая то на растерянного директора, то на компанию ребят, застывшую в пяти шагах. – Ну всё, со стёклами вопрос мы решили, с замером тоже, давайте обсудим финансирование, да я поеду уже. Недосуг мне с вами тут…

– Да… – Василий Тимофеевич шагнул к мастеру, предлагая тому проследовать в кабинет, но Гоша оттёр его в сторону:

– Позвольте финансовые вопросы решать мне. Мы ж договаривались.

Василий Тимофеевич отступил. Видно было, как неловко ему принимать помощь от по сути незнакомого парня, но и отказаться от финансовой поддержки он не мог. Не потянул бы с установкой стольких стекол сразу. Финансирование заброшенного почти в болото и забытого местной администрацией детского дома оставляло желать лучшего, а собственных денег у директора не водилось, Гоша собирал о нём информацию, знал, что ни жилья своего у него нет, ни сбережений. Зато есть квартира, где он жил с женой и детьми, был громкий судебный процесс по разделу имущества, после которого Василий Тимофеевич остался ни с чем, ну и алименты имеются, куда же без них? Аж на троих детей платит! А бывшая жена не скромничает, требует всё больше и больше, шантажируя его и без того редкими встречами с детьми.

Сейчас он бродил по музею и хрустели под его ногами осколки зеркала и обломки деревянной рамы, что-то неразборчивое бормотал, то и дело доставал из кармана мятый носовой платок… Он так убивался по зеркалу, но не по разбитой подделке, а по-другому, украденному, будто являлось оно его законной собственностью. Ребята сконфуженно молчали, стараясь даже случайно с ним взглядами не пересекаться, а старинное зеркало, бережно упакованное в коробку и обложенное бумагой со всех сторон, дожидаясь своей участи, спокойно лежало в машине. Дело сделано. Но отчего же стыд так гложет душу, ведь не корысти ради на старинную вещь позарились, а ради дела благого.

Хотелось уйти и никогда больше не переступать порог этого дома, но разве возможно оставить хозяина в таком растрёпанном состоянии? Со стороны казалось, что из того ушло то, что называется жизнью, а осталось… ну что осталось? Существование по инерции, движение в заданном ритме и направлении, но ни мыслей, ни порывов, ни чувств больше нет. Что его так подкосило? Неужели новость о том, что зеркало, которое он считал старинным, всего лишь копия с него?

Подумаешь! Ну какая разница, что на стене висит? Или же… есть что-то ещё? Что-то куда более серьёзное, о чем друзья даже не догадываются?

Хотелось уйти. Очень хотелось, но они остались и собирали с пола блестящие осколки и деревянную щепу. Подметали пол, мыли, и лишь к вечеру ближе, распрощавшись с Василием Тимофеевичем, двинулись к месту стоянки. В дороге никто слова не проронил. Гоша рулил сосредоточенно, старался вести машину так, чтобы не трясло на ухабистой просёлочной дороге, Ваня что-то искал в телефоне, девушки смотрели в окна, и даже Катерина притихла, рисуя что-то простым карандашом в Ванином альбоме.