В преддверии Перестройки

Глава 12 Снова в Нью-Йорке

Репортаж о награждении промелькнул в выпусках новостей по нескольким каналам, что опять вызвало небольшой всплеск покупок «Марсианина». Было бы неплохо, если бы крупная американская кинокомпания решила заняться экранизацией. Вот тогда бы книги с лотков, как горячие пирожки сметали. Но, в любом случае хочу оставить возможность проведения съемок за Советским Союзом и Россией. Хотелось бы, чтобы не только американское, а еще и наше кино с таким названием появилось.

В институте, такое ощущение, никто про наши с Майклом медали не в курсе, даже не поздравили. Ну, кроме Урбана, но он на приеме был, какие-то знакомства смог завести, так что очень довольный был тем, что я его пригласил. А мне не жалко для хорошего человека.

Все бы хорошо, но Думбадзе поставил задачу организовать комсомольскую ячейку, раз у нас комсомольцев целых шесть человек. Вот не было печали, пришлось в понедельник собираться после занятий и устраивать выборы комсорга. Ушлые комсомольцы хотели навесить эту должность на меня, но я заявил самоотвод, объяснив, что не могу постоянно быть с группой, возможны пропуски по несколько дней, в общем, руку держать на пульсе комсомольской организации никак не получится.

Урбан, вошедший в президиум нашего собрания, как представитель от партии, меня поддержал. В результате комсоргом выбрали Лину Арсенову. Девушка из Магадана, в нашем политехе учится, но я ее совсем не знаю. Выглядела она не слишком довольной назначением, но взялась за дело рьяно. Вот только тут же оказалось, что дел этих исчезающее мало. Стенгазету выпускать в американском кампусе не будешь, соцсоревнование не развернешь, комсомольскими поручениями народ не нагрузишь. Осталась политинформация раз в неделю, ну, и редкие собрания, посвященные улучшению учебного процесса. Да, еще в честь 7-е ноября тоже собрание устроим, это мероприятие сразу запланировали, как-никак «красный день календаря», нельзя игнорировать важные вехи.

На меня тоже поручение нашлось, а то я уж было обрадовался, что удачно отвертелся от не нужной мне должности. Но нет, на меня, как на лучше всех владеющего английским языком, повесили задачу помощи товарищам. Я предложил два раз в неделю вечером устраивать часовой разбор сложных мест. Такой формат меня более-менее устраивает, конечно, придется пару часов пожертвовать для сокурсников, но заодно и познакомиться удастся лучше, я так думаю.

А вообще навалил на себя столько, что только молодость и спасает. С утра университет, потом еду на аэродром заниматься с инструктором, вечером работаю с текстом. «День сурка» закончил, причем писал сразу на английском, потом сразу же сделал русский вариант. Для скорости привлек Майкла, он печатал на машинке, а я с листа переводил. Сам летать во Фриско в консульство не стал, передал пакет с русским вариантом книги через курьера.

Сейчас работаю над «Матрицей», в планах закончить ее до конца октября, но лучше в середине. Текст набираю сразу на компьютере, по возможности привлекая Майкла на должность секретаря, но у него тоже свои дела есть, а жаль, когда просто диктуешь, резко увеличивается скорость работы. Видимо, придется дома Алису обучить набору текста, будет мне помогать.

С «Днем сурка» получилось удачно, книга вышла аккурат на пике моей недолговечной популярности. В издательстве срочно подсуетились, выпустив повесть буквально за три дня после того, как я им дискету с рукописью передал. Что значит личная заинтересованность, в советских редакциях процесс занял бы несколько месяцев, а то и вообще год. А здесь уже 19 сентября книга появилась в магазинах.

И 19-го же числа стало известно о сильном землетрясении в Мехико. По телевизору сообщили об огромном количестве жертв, причем каждый день число пострадавших росло. Сила толчков достигла 8,1 балла, уже через неделю говорили о более чем девяти тысячах погибших и тридцати тысячах раненых.

Вроде я слышал в прошлой жизни об этой природной катастрофе, но вскользь, поэтому заранее вспомнить не смог. Но даже, если бы помнил, чем бы я помог? Землетрясение не остановишь.

Но новости о стихийном бедствии вновь подтолкнули меня на мысль о том, что нужно хотя бы попытаться предотвратить Чернобыль. И это притом, что я никак не мог припомнить дату происшествия. Мучился несколько дней, мучительно стараясь вспомнить хоть какие-то подробности. Оказалось, что лучше всего процесс идет в состоянии, когда ты находишься между сном и явью, тогда еще осознаешь реальность, но находишься в состоянии, когда практически грезишь наяву. Самое сложное в этот момент удержаться на этой зыбкой грани и не забыть, что ты хочешь вспомнить.

Пришлось класть рядом с подушкой тетрадку, чтобы успеть записывать всплывшие в голове факты, иначе буквально через несколько минут они словно растворяются, как клочки тумана. Переносить информацию на бумагу приходилось быстро, сокращая порой до нескольких букв целые фразы, а уже утром мучительно пытаться понять, что же я такое накарябал, причем разобраться не всегда удавалось.

Но самое главное — я смог точно определить дату взрыва реактора на Чернобыльской АЭС — 26 апреля, а на следующий день началась эвакуация города Припять. Интересно, что этот день я установил косвенным путем. В той жизни в 86-м мне всего пятнадцать было, а в апреле отец взял отпуск и поехал в Припять. Ему должность прораба в городке атомщиков предложили. Вариант был шикарный для середины 80-х, все же закрытый город с отличным для позднего СССР снабжением товарами и продуктами. Более того, отцу сразу же пообещали хорошую квартиру, ну и зарплата должна была быть больше, чем на прежней работе.

Папе условия понравились, так что он согласился, но у него еще отпуск был неотгуляный, поэтому он заодно решил прокатиться в Киев, повидаться с двоюродным братом, который тогда в столице УССР работал. Оттуда он планировал на поезде вернуться домой, занявшись переездом.

Кажется, он два дня хотел у брата провести, вот на второй день авария и произошла. Несмотря на то, что о происшествии в первые дни не сообщалось, в Киеве узнали о ней практически на следующий день. Батя рассказывал, что на первомайскую демонстрацию многие люди не пошли, детей в школу часть родителей не пускала. Из города народ начал разбегаться во все стороны, куда угодно, только бы подальше. Отец смог выехать только дней через пять — транспорт из Киева шел переполненный пассажирами [1], билетов не было.

Дальше уже отталкивался от даты происшествия. Увы, но о причинах, приведших к взрыву, много выяснить не получилось, удалось восстановить в памяти несколько статей, а в них сразу несколько версий приводилось. Впрочем, как восстановить? Не было у меня никогда эйдетической памяти, а потому получилось «тут помню, тут не помню». Но хоть что-то.

Попутно удалось припомнить, что в следующем году в СССР произошло множество авиакатастроф, также был захват самолета солдатами. Но проблема в том, что тогда про это не писали, а потом новости стали неактуальными и подробностей я не знаю. Зато всплыло в памяти 31 августа — дата крушения под Новороссийском круизного лайнера «Адмирал Нахимов», в который врезалось грузовое судно. Кошмарная была катастрофа, больше четырехсот человек утонули, в том числе дети в каютах, до них просто не успел никто добраться, настолько быстро судно ушло под воду. Тут однозначно — сделаю все возможное, чтобы кораблекрушения не произошло. Даже примерно представляю как.

Еще — в конце сентября в Афганистане моджахеды впервые применят «Стингеры», вроде под Джелалабадом, поразив сразу три наших вертолета. А в середине декабря начнутся массовые беспорядки в Казахстане из-за отставки тогдашнего первого секретаря компартии Казахстана.

Ну, вот вспомнил я это все. Теперь встал вопрос — а как донести информацию до тех, кто сможет вмешаться и не допустить трагедий? Главное — как быть с Чернобылем? Как предотвратить проведение рокового эксперимента? Одной из причин аварии был признан «концевой эффект», из-за чего в первые секунды при погружении стержней-поглотителей нейтронов происходит совершенно противоположное действие и реакция не гасится, а, наоборот, усиливается.

И самое паскудное, что эффект был обнаружен еще в 83-м году при пуске реакторов на Ингалинской АЭС и той же Чернобыльской. Главный конструктор даже письма разослал на станции. Были предложения по устранению явления, но… ничего не было сделано, до персонала АЭС, занимающегося эксплуатацией реактора, сведения так и не были доведены. Возобладало мнение, что наши советские реакторы — самые надежные в мире. Зла не хватает.

Значит, атомщикам писать бесполезно, да и не знаю я их адресов. Не на деревню же дедушке корреспонденцию отправлять? Да более того, в газете «Литературная Украина» буквально за месяц до катастрофы появилась статья с описанием ошибок при строительстве реактора. И что? А ничего, никто внимания не обратил.

Получается, нужно сигнализировать в КГБ и лучше это делать так, чтобы выглядело, как утечка из ЦРУ — на такую информацию наши доблестные контрразведчики просто обязаны обратить внимание.

В общем, сведения должны поступить из США, но так, чтобы обо мне даже никто бы не подумал. Просто письмо в посольство не пошлешь, значит, нужно подбросить его нашему дипломату. Плохо то, что в консульстве в курсе моих перемещений. Да и чтобы подбросить послание, нужно знать маршруты наших дипломатов, слежку организовывать.

Так бы я и мучился, размышляя, как анонимно сообщить о грядущей аварии, но помог случай. Меня пригласили на популярное шоу «60 минут», идущее по телеканалу CBS. Почему бы и нет, но программа снимается в нью-йоркской студии, расположенной на Манхэттене.

Из Анкориджа в Нью-Йорк прямых авиарейсов нет, нужно делать пересадку в Атланте, Миннеаполисе, Денвере или Портленте. В принципе и через другие города можно долететь, например, через Лос-Анджелес или Чикаго. Но в целом почти день в пути получается. Пока регистрацию пройдешь в аэропорту вылета, потом полет, пересадка и ожидание следующего рейса, снова регистрация, опять полет. Все вместе часов на 18–20 выходит туда, потом обратно.

Я так и рассчитывал, когда Стафф заявил, что такое приглашение игнорировать нельзя. Но оказалось, можно добраться куда быстрее и комфортнее. Вечером в пятницу мы выехали в аэропорт и без регистрации прошли (точнее поехали на аэродромном микроавтобусе) к месту стоянки нашего рейса.

Вот тут я удивился — передо мной стоял довольно небольшой самолетик, рассчитанный буквально на десяток пассажиров — об этом говорил ряд из пяти иллюминаторов, идущих по борту, причем не круглых, а квадратных. Но аппарат реактивный, целых четыре двигателя, расположенных попарно в хвосте.

Как оказалось, самолет называется Lockheed JetStar II, перевозит всего восемь пассажиров с крейсерской скоростью в 811 км/ч. До Нью-Йорка из Анкориджа по прямой 5400 километров, но самолет без проблем может долететь до него без дозаправки. Вообще, у стандартной модели дальность 4800 км, но конкретно у этой модификации баки увеличены. Перелет займет всего семь часов.

Вечером вылетаем, утром будет на месте, поспать можно прямо в самолете. Нет, внутри кроватей нет, но кресла просто шикарные, стюард разложил мне сидение, застелил простыню, получилось комфортабельное ложе. Туалет на борту вообще роскошный, по-другому и не скажешь. Ванны, правда, нет, но душ — пожалуйста. Да и вообще, санузел уютный.

Как оказалось, у горнорудной компании дядюшки Фомы, есть небольшое авиационное подразделение из десятка небольших самолетов. В основном занимаются перевозками рабочих на свои месторождения, а дополнительно катают туристов, охотников, рыболовов в удаленные уголки Аляски и Канады. Кроме самолетов для местных линий и гидропланов, в парке компании есть и пара бизнес-джетов, обеспечивающих быстрые перевозки богатых клиентов. А вообще, модель популярная, такая даже у Элвиса Пресли была.

На мой вопрос, почему тогда мы прошлый раз на Багамы летали на рейсовом Боинге, Стафф философски ответил, что JetStar был в это время законтрактован, а договор невыгодно аннулировать.

Мы должны утром 21-го сентября быть в Нью-Йорке. Пробудем в городе два дня и вечером в воскресенье вылетим обратно. Удобно, даже занятия пропускать не нужно, ни в универе, ни на пилотских курсах. Задействован в студии я буду только до обеда в субботу, после чего могу посмотреть Нью-Йорк. На обратном рейсе к нам присоединится дядюшка Фома, которого две недели дома не было. Да, это время он провел в Испании, проверял сведения по золотому месторождению.

Ну, а я смогу заняться чернобыльским вопросом. Мне в прошлый раз показывали пару мест, где бывают наши дипломаты из постоянного представительства СССР при ООН. Я тогда практически мимо ушей эту информацию пропустил, а сейчас вот припомнил. Но в этот раз я письмо передавать не буду, пока только пригляжусь что к чему. Тут, как говорил товарищ Саахов: «Тарапица не надо». Мало ли, нет, мне нужно так все обставить, чтобы никто меня даже случайно не узнал.

Так вот, в размышлениях не заметил, как уснул. И снилось мне, как я в обширной аудитории объясняю толпе покрытых благородными сединами мудрецов, что с реактором РБМК нужно обращаться осторожно и эксперименты с ним лучше не проводить из-за ошибок в конструкции. Старцы качали головами, и верить мне отказывались, упирая на то, что советские реакторы — самые тяжелые реакторы в мире и никакой их реактор… Я спорил и говорил, что самые тяжелые — это микросхемы, но ученые упрямо упирали на весовые характеристики реакторов.

А еще на мне отчего-то был надет камзол и треуголка по моде 18 века, а на боку болталась то ли шпага, то ли палаш, очень мешаясь и путаясь в ногах. Так никого и не убедил.

Проснулся, как обычно, в шесть, после чего отправился инспектировать здешний санузел и душ. А классный самолетик, если честно, то мне в таком летать больше нравится, чем в авиалайнере. Есть большая разница — путешествовать в небольшой компании или вместе с толпой из десятков, а то и сотен человек.

Вот не люблю я политические ток-шоу, не интересно мне их смотреть. Сам формат не нравится, когда приглашенные гости орут друг на друга, перебивая и не давая высказаться собеседнику. Кто громче орет, того и слышно. Собственно, подобные передачи на нашем телевидении как раз с американских образцов слизаны почти один в один. Скоро они и у нас появятся и уже со сцены не сойдут. Что делать, многие зрители любят погорячее, или это телевизионщики считают, что ор зрителям по душе? Не знаю.

Тема передачи — советско-американские отношения. Ну, не новости же культуры на политическом шоу обсуждать? А тут вопрос такой, что советского писателя вполне можно пригласить. Провокационные вопросы? Будут, уверен на сто пудов, больно уж нагло смотрит на меня Майк Уоллес, один из двух ведущих шоу. Да и второй, Морли Сафер, глядит без приязни.

— Спасибо, что присоединились к нам. Уже сейчас известно, что сейчас ведутся переговоры о встрече Горбачева и Рейгана. Многие американцы задаются вопросом: почему Советский Союз десятилетиями говорил о «мирном сосуществовании», но при этом наращивал военную мощь? Не кажется ли вам, что это похоже на волка в овечьей шкуре? — последовал вопрос от Уоллеса, ведущий даже вперед наклонился, иронично поблескивая глазами и словно говоря «ну, попробуй-ка ответить».

Так, спокойно, Сашка, на тебя сейчас люди смотрят, в том числе и наши.

— Майк, если бы волк ходил в овечьей шкуре, он бы очень страдал от жары летом и от холода зимой — шерсти получается слишком много, и своя и чужая! Да, наша страна искренне хочет мира, слишком много на нашу землю приходило завоевателей. И именно поэтому, согласитесь, глупо быть безоружным пацифистом, это не разумно, когда рядом размахивают дубиной. Разве не так? — я тоже немного наклонился в сторону ведущего.

— Вы говорите о «дубине» — вероятно, имеете в виду нашу программу СОИ? Но это же оборонительная система! Мы хотим защитить наших граждан от возможной ядерной атаки. Почему Москва воспринимает это как угрозу? — вступил в разговор Сафер.

— Хм, а у вас странные представления о защите. Хорошо, я объясню, Морли. Представьте, что ваш сосед, с которым у вас не самые лучшие отношения, вдруг начинает на своем участке строить бронированную стену. Он говорит: «Это только для защиты!» Но вы-то знаете, что у него полный дом оружия, а других врагов, кроме вас, нет. Что вы подумаете? Что сосед либо параноик, либо готовится напасть или и то и другое вместе. СОИ — это не просто защита. Это щит, который дает возможность нанести первый удар и потом отразить ответный. Разве это способствует доверию?

— Хорошо, давайте поговорим о доверии. Как вы можете говорить о доверии, когда Советский Союз держит войска в Афганистане? Когда ваши спецслужбы подавляют инакомыслие? Когда диссидентов сажают в тюрьмы или высылают из страны? Разве это путь к миру? — опять перехватил инициативу Уорли.

— Майк, давайте не превращать интервью в список взаимных обвинений. Да, у нас есть проблемы. Но разве в США нет своих проблем? Расовая сегрегация была официальной политикой еще несколько десятилетий назад. Разве армия США стесняется вести боевые действия в других странах? Наши войска в Афганистан, по крайней мере, позвало правительство этого государства. А расстрел полицией инакомыслящих в Филадельфии с бомбардировкой жилого квартала? Сгорел 61 дом. Это было совсем недавно, 13-го марта. Разве это идеальный мир? Мы признаем свои ошибки и пытаемся их исправить. Горбачев говорит об «ускорении» и «гласности». Разве не лучше поддержать эти начинания, чем поливать друг друга грязью? — редкостная дурь эта горбачевская гласность, наши-то противники свои «скелеты в шкафу» отнюдь наружу не тащат, получается игра в одни ворота, исключительно в наши. Но, увы, ничего не поделаешь — таков нынче официальный курс партии.

— Вы упомянули «гласность». Но что это значит на практике? Вы писатель. Можете ли вы сегодня написать роман, критикующий советскую систему, и опубликовать его без цензуры? — подкинул вопрос Морли Сафер.

— Морли, я могу написать роман. Но если он будет откровенно антисоветским и клеветническим, его не напечатают — так же, как в США не напечатают книгу, призывающую к свержению вашего правительства. Свобода слова не означает свободы нести все, что угодно. А если говорить серьезно, то сегодня в СССР публикуются произведения, которые еще пять лет назад были бы немыслимы. Мы движемся вперед, пусть и не так быстро, как кому-то хотелось бы. Вот скажите, Морли, вы поднимаете острые вопросы в своей программе. Вот можете ли вы выпустить передачу о голоде в период Великой Депрессии, ведь по многим свидетельствам в ходе нее погибло несколько миллионов американцев, а в это самое время зерно, которое могло бы их спасти, сжигали в топках?

А что вы хотели, только мне вопросы будете задавать и требовать от меня оправданий? Но я-то отвечаю на ваши, а вы игнорируете и зрители это видят.

— Вернемся к возможной встрече глав государств. Чего ждет Москва от встречи с Рейганом? Вы верите, что удастся достичь каких-то реальных договоренностей по сокращению вооружений? Или это будет просто обмен любезностями? — с новым вопросом обратился ко мне Уоллес.

— Знаете, я не жду чудес. Но, если начнется диалог между нашими странами — это уже хорошо. Сокращение вооружений — не вопрос доброй воли одной стороны. В него должны включиться обе стороны и не только США и СССР, но и блоки НАТО и Варшавского договора. Если ваши политики готовы отказаться от СОИ, если обе стороны готовы пойти на реальные шаги по разоружению, то да — тогда Женева может стать поворотной точкой. Но для этого нужно перестать видеть в собеседнике врага. Нужно научиться слушать друг друга. Или вы думаете иначе?

— Звучит разумно. Но я бы хотел задать вам личный вопрос. Я вижу, у вас на груди американскую награду. Думаете, в Союзе вам разрешат ее носить? Не накажут вас за заслуги перед другой страной? — попытался поддеть меня Сафер.

— Никаких проблем, Морли, никто мне даже слова не скажет. Я же не за подрывную деятельность против своей страны медаль получил, а за то, что спас человека. Вот у вас, насколько я слышал, военнослужащим запрещено ее носить на форме. Почему, они стесняются человеколюбия? — парировал я.

— Но это был американский политик, губернатор штата? — тут же подключился Уоллес.

— Ну и что? Я вообще не знал, кто он, я видел терпящего бедствие человека. Неужели вы не оказали бы помощь тонущему рыбаку?

— Скажите, а в своих книгах вы затрагиваете политику? — последовал очередной вопрос от Сафера.

— Нет, и в этом легко убедится. У меня издан фантастический роман о человеке, оставшемся в одиночку на Марсе и о том, как он пытается там выживать. Поверьте, в безводной пустыне ему точно не до политики. Кстати, вы не читали мою книгу? — обрадовался я возможности вставить в передачу рекламу своего творчества.

— Увы, нет, — впервые ответил на мой вопрос Уоллес, — Надеюсь, вы подпишете мне экземпляр?

— С удовольствием, я как раз прихватил на ваше шоу по экземпляру обоих изданий. Если позволите, я подпишу для вас еще одну книгу, ее я написал во время пребывания в США. Увы, времени у меня мало, я сейчас учусь в университете в Анкоридже, писать приходится по вечерам. Книг у меня с собой только две, давайте, я одну подарю вам, а вторую вашему коллеге. О-кей?

— А этот новый роман, — опять наклонился ко мне Сафер, — Он тоже об астронавтах и Марсе?

— О, нет, это скорее романтическая история с элементами фантастики, происходящая в Америке. Мне не так давно рассказали о празднике в городке Панксатони, который называют «День Сурка». Мой герой приезжает в этот город, чтобы сделать репортаж о событии, но из-за снежной бури вынужден остаться в городе еще на один день. А на следующее утро он просыпается снова в тот же день, завтра так и не настало. И так происходит снова и снова, бесчисленное количество раз. Герой сначала недоумевает, испытывает гнев, понимает, что может делать все, что угодно без последствий и пользуется этой возможностью. Наконец, наступает разочарование в жизни, но даже убить себя он не может. Он начинает учить языки, много читает, осваивает карточные фокусы, бильярд, музыкальные инструменты. Ведь у него вечность и ее нужно как-то заполнить. Более того, он начинает считать себя богом, нет, не Творцом, создавшим Вселенную, а таким, знаете, попроще. Можете такое представить?

— Интересно, и он так и остается жить в «Дне Сурка»? — поинтересовался Уоллес.

— Как любая романтическая история, все оканчивается хорошо, а вот как именно, я говорить не буду. Все в книге, не буду же я интригу раскрывать? — я сдержанно рассмеялся.

— Увы, но времени у нас больше нет, наше шоу почти закончилось, — прервал меня Сафер, — Напоследок, господин Гарин, скажите честно: если бы вы могли передать послание американскому народу от имени советских людей, что бы вы сказали?

Что же тебе озвучить такое, чтобы и здесь было нормально воспринято и дома не прицепились к словам?

— Я бы сказал так: «Мы такие же, как вы. Мы хотим растить детей в мире, работать, любить, мечтать. Нам не нужна война, тем более ядерная, после которой придется прозябать в подземном бункере. Давайте попробуем понять друг друга. Потому что если мы не поймем друг друга, то можем потерять все». Разве это не так? — фраза, конечно, из серии «за все хорошее», зато не прицепишься.

— Благодарю за честный ответ, господин Гарин. Думаю, многие американцы его услышат, — без прежнего напора сказал Уоллес.

— Да, спасибо за откровенный разговор, — закончил Сафер.

— Я тоже хотел бы поблагодарить вас за интересные вопросы, — оставил я за собой последнее слово.

На выходе из студии обнаружился ослепительно улыбающийся во все 32 зуба Стафф. Я так понял, неплохое интервью получилось, мой американский шеф доволен.

[1] Несмотря на кажущуюся искусственность ситуации, случай совершенно реальный и произошел с отцом автора этой книги, причем в точности так, как я это описываю. Да, он буквально за пару дней до взрыва реактора договаривался о должности прораба в атомграде Припять и встретил известие о катастрофе в Киеве