Во власти Скорпиона. Вернуть свое

Глава 14

Окраина Гурзуфа. На побережье

— Объясни, — говорит Молот, глядя на человека, стоящего по стойке «смирно» в двух метрах от стола. — Объясни мне, идиот, как можно было просрать поставку из четырёх ящиков? Четыре. Ящика. Везли из порта до склада. Три километра.

— Я, я… — мямлит Антип, голос его похож на писк мыши, попавшей под тапок.

— Я не спрашивал, что ты, — Молот перебивает его, медленно поднимая глаза. — Я спросил — как. На дороге, что, инспекция? Или просто ты на посту заснул?

— Да нет. Мы везли… всё было нормально… а потом… — Антип опускает глаза, ища на грязном бетонном полу спасения.

— А потом машина сломалась? Или у тебя крысы сожрали товар? Или, может, монстр из разлома выскочил и решил забрать мой товар в качестве сувенира?

Антип молчит, сжавшись. Ответа у него нет.

А всё потому, что он проиграл товар в кости за два дня до рейса. В памяти остались две бутылки самогона и смутное обещание «вернуть всё через день».

Молот вздыхает, будто устав от разговора, и спокойно говорит:

— Ты знаешь правила, Антип. Никто не ворует у своих. А если ворует — платит втройне. Или… отрабатывает.

— Я отработаю, клянусь! — оживает тот и испуганно смотрит на Молота.

— Поедешь на север империи. Там сейчас лес валят.

— Н-но, — Антип аж заикается от неожиданности.

— На год, — продолжает Молот. — Зарплата будет идти в счёт твоего долга. Плюс проценты. Понял?

Лицо Антипа белеет. «На север» — это почти смертный приговор для такого городского крысёнка. Холод, тайга, бригадиры-звери.

— Я, я… у меня семья… ребёнок маленький…

— Надо было подумать о них, прежде чем брать то, что тебе не принадлежит, — Молот взмахивает рукой, заканчивая разговор. — Вали. Завтра в шесть утра тебя заберут. Попробуешь сбежать — найдём. И будет хуже.

Антип, путаясь в собственных ногах, пятится к выходу, спотыкается о порог и вываливается в коридор. Дверь захлопывается.

Молот сидит один в полумраке своего кабинета. Он чувствует знакомую, тягучую ярость где-то глубоко внутри. Не на Антипа — тот просто мусор. На всю эту хренову тучу проблем, которые сыплются как из ведра.

Стёпа-Финансист оставил после себя дыру в финансах, которую надо залатать, пока он снова раскрутится и начнёт приносить доход. Баронесса, эта стерва, тянет время.

Новый граф-псих, который вроде и нормальный, но явно больной. Руки так и чешутся избавиться от него поскорее. Но он граф, а значит, надо сделать всё тихо, не привлекая внимания. Особенно сейчас, когда к Крыму приковано внимание всей империи.

Эти чёртовы разломы мешают вести дела, открываясь то тут, то там. Хоть свой отряд создавай, чтобы защищали от монстров.

Он собирается заняться делами, как слышит стук в дверь. Тяжёлый, настойчивый. Не робкий стук Антипа, вернувшегося умолять.

Молот медленно поднимает голову. Ярость, сдерживаемая до этого, прорывается наружу короткой, хриплой вспышкой.

— Чего вернулся, говно⁈ — рявкает он в сторону двери. — Забыл, как ноги работают? Или решил, что я шучу⁈

Ответа нет. Только тишина за дверью. Потом всё происходит очень быстро.

Раздаётся глухой, сокрушительный удар. Тяжёлая, обитая жестью дверь выгибается внутрь прямо по центру. Дерево трещит, металл скрежещет.

Второй удар. И дверь, сорванная с петель, падает внутрь кабинета и с грохотом опускается на пол, поднимая облако пыли.

В проёме, затянутом пыльной завесой, вырисовывается огромная фигура. Не просто высокая — массивная, широкая, заполняющая собой весь проход.

И раздаётся голос. Низкий, басовитый, будто доносящийся из-под земли.

— Это ты кого говном назвал, коротышка?

Молот замирает. Его собственные славные сто сорок килограммов мускулов и костей — всё это вдруг кажется ему каким-то… мелким.

Он медленно встаёт из-за стола, и в голове проносится первая, чисто животная мысль: «Ни хрена себе… Рядом с ним я и правда коротышка».

Неизвестный входит, слегка пригибаясь. Ширина в плечах — будто два Молота, составленные вместе. Лицо грубое, скуластое, с глубокой складкой недовольства между бровей. Руки, свисающие по бокам, — каждый кулак размером с голову ребёнка.

Молот громко сглатывает. Он не трус. Он прошёл через десятки драк и разборок. Но этот тип… это что-то из другого теста.

И Молот не понимает главного: кто это такой? И какого хрена ему надо? Он не помнит, чтобы ссорился с какими-то гигантами. Разве что…

Мысль обрывается, когда в проёме разрушенной двери появляется второй человек.

Он входит не спеша, ступая через сломанную дверь, как через порог. Одет скромно, но дорого — хорошие ботинки, тёмная рубашка, на пальце массивный перстень с чёрным камнем. Лицо молодое, но с таким выражением, будто этот парень уже всё в жизни видел и ничего не боится. Высокий, худощавый, светлые волосы.

Он окидывает взглядом кабинет, запылённый стол, самого Молота и останавливается на его лице.

Всё становится ясно мгновенно. Ледяная волна пробегает по спине.

Это граф Скорпионов. Тот самый, который разобрался со Стёпой. Который, судя по слухам, уже успел вломить тут половине местной элиты и не думает останавливаться.

Гигант — это просто инструмент. Очень большое и очень опасное орудие. А настоящая угроза сейчас смотрит на Молота холодными, оценивающими глазами.

Внутри всё сжимается, готовясь к бою, к переговорам, к драке — к чему угодно. Но внешне Молот только выпрямляется, пытаясь вернуть себе хотя бы тень былой внушительности, и его взгляд встречается со взглядом графа.

Неприятный разговор начинается. И Молот понимает, что его день, и без того дерьмовый, только что стал намного, намного хуже.

Молот смотрит на меня, пытаясь натянуть на лицо маску сурового хозяина положения.

— Граф, я так понимаю, — начинает он, разводя руками в шрамах.

— А ты догадливый, несмотря на туповатый вид, — киваю, проходя в кабинет и смахивая пыль с кресла, на котором сидел Молот. — Я решил лично пообщаться, а то не с руки как-то через мелких барыг дела делать.

Усаживаюсь на кресло, ставлю локти на стол и складываю пальцы домиком. Жду, когда Молот прижмёт свою пятую точку, и мы поговорим.

— А вы неплохо осведомлены, граф, — скрипит его голос, а глаза злобно оценивают меня. — Я человек дела. Я просто… организовал возврат долга вашего отца. Всё в рамках…

Я не даю ему договорить. Поднимаю руку — не резко, скорее лениво. Цыпа, стоящий неподалёку, как стена, чуть подаётся вперёд. Молот замолкает, его глаза бегут от меня к гиганту и обратно.

— Давай без этой херни, — говорю я тихо. — Я не вчера родился.

Он пытается что-то сказать, но я продолжаю:

— Стёпа — твоя шестёрка. Ты рулишь, а он бегает, трясёт мелочь с дворян, вроде моего покойного бати. Когда папаша мой сыграл в ящик, ты через Стёпу решил, что можно потрясти наследничка. Думал, псих, такой же как и предок, может, сопьётся или просадит наследство, а ты через своего финансиста всё имущество по дешёвке и подцепишь. Я угадал?

Молот молчит. Щёки у него слегка краснеют от злости. Это видно невооружённым взглядом. Он не привык, чтобы с ним так говорили.

— Вы не можете так просто… — начинает он снова, но я его перебиваю.

— Могу, — говорю я, упираясь ладонями в его стол и поднимаюсь. — Потому что ты, Молот — мелкая сошка. Серьёзные люди так не работают. Серьёзные люди не держат баронессу на крючке из-за какого-то долга, и уж тем более не посылают её делать грязную работу. Ты — местный паханчик, который возомнил себя хозяином города. А я — граф. И у меня длинные руки, которые с лёгкостью тебя придушат, если понадобится.

Цыпа хмыкает и хрустит костяшками. Звук похож на обвал камней.

— Так что давай договоримся без соплей, — говорю я, выпрямляясь. — Ты на меня рыпался через Стёпу, а потом и вовсе бабу подослал — это низко. Это мне не понравилось. За это надо платить. Но я человек справедливый и дам тебе возможность отработать.

Молот смотрит на меня, в его маленьких глазах разгорается пламя ненависти. Он понимает, что от прямого отказа его просто размажут по этому грязному полу. И никто не подоспеет ему на помощь, ведь раз мы прошли сюда, значит, нас никто не смог остановить.

— Что нужно? — хрипит он наконец.

— Карты, — говорю я просто. — Ты организуешь турнир. Большой, шумный, с хорошими ставками. И главное — ты обеспечишь явку. Соберёшь всех, кому был должен мой отец. Всех, у кого есть его долговые расписки, залоговые бумаги, все эти «законные основания». Всю эту шушеру, которая ждала, когда род Скорпионовых окончательно сдохнет, чтобы прийти и подобрать огрызки.

— Это невозможно, — пытается взбрыкнуть Молот. — Люди разъехались, кто-то в Питере, кто-то…

— Возможно, — перебиваю я. — Ты же «человек дела». Связи у тебя есть. Скажешь, что на турнире будут большие деньги, что приедет новая рыба — богатые столичные лохи.

Развожу руками и обхожу стол, отряхивая руки. Подхожу к Молоту и слегка улыбаюсь:

— Или придумаешь что-нибудь ещё. Мне похер. Но через месяц они должны сидеть за столом в твоём лучшем заведении. Ясно?

Молот задумывается. В его голове идут сложные вычисления. Риски, выгоды. Организовать такое — дело хлопотное, но не смертельное. А вот отказаться сейчас…

— А мне-то что с этого? — спрашивает он, цепляясь за последний шанс поторговаться.

— Тебе? — я улыбаюсь. — Тебе… Жив, здоров, бизнес твой никто не трогает. И даже баронессу свою можешь дальше мучать, мне-то что. Если, конечно, она не решит ко мне переметнуться, тогда извиняй, отхватишь, если тронешь. Договорились?

Последняя фраза — удар ниже пояса. Я вижу, как у Молота дёргается глаз. Он понимает, что козырей у него не осталось.

Он медленно, будто каждое движение даётся ему с огромным усилием, кивает.

— Договорились.

— Вот и молодец, — говорю я уже совсем тепло, будто только что похвалил собаку за выполненную команду. Поворачиваюсь к выходу. — Погнали, Алексей. У нас ещё дела есть.

Проходя мимо Молота, я хлопаю его по плечу. Несильно, но так, что он вздрагивает всем телом. Плечо под моей ладонью каменное, напряжённое. Видно, что еле сдерживается мужик.

Ну ничего, не всё коту масленица. И на самого сильного всегда найдётся сильнее. Пусть помнит.

И я буду это помнить. Цыпа разворачивается и идёт за мной, его шаги гулко отдаются в опустевшем коридоре. Мы выходим на улицу, оставляя Молота стоять и размышлять о том, как хреново иногда бывает быть «человеком дела».

Возвращаюсь домой уже затемно. В поместье пахнет чем-то очень вкусным — тушёным мясом с травами, свежим хлебом. После разговора с Молотом аппетит просыпается волчий.

Ужинаю в столовой один, но не скучаю. Оля то и дело заглядывает, подливает мне кваску и радует новой короткой юбочкой. Но на её лице — деловое, сосредоточенное выражение. Видно, что она уже вошла в роль помощницы и даже немного этим гордится.

Наедаюсь так, что дышать тяжело. Откидываюсь на спинку стула, смотрю на огонь в камине. Дела идут. Молот поставлен на место, турнир в перспективе. Осталось только Кабанского с его птичьим молоком обыграть, но это просто развлечение.

— Оленька, — говорю я, ловя её взгляд. — Идём на кухню. Будем практиковаться.

Она улыбается, понимающе кивает. И мы идём в большую, тёплую кухню. Здесь пахнет специями и остатками моего ужина. Оля зажигает ещё несколько ламп, и комната заливается мягким светом.

— Страусов Олег пока не нашёл, — говорю я, доставая из шкафа самую большую эмалированную миску, какую нахожу, сахар, желатин. — Но он этим занимается. Обещал, что всё будет. А нам надо быть готовыми. Нельзя забывать про спор с Кабанским, время-то идёт.

— А ты уверен, что из страусиных яиц получится? — спрашивает Оля, уже надевая фартук. Она выглядит в нём удивительно мило и деловито одновременно.

— Мы с тобой просто адаптируем рецепт, — пожимаю плечами. — Главное, чтобы сначала из куриных получалось. А потом даже магия будет на нашей стороне.

— Магия? — она приподнимает бровь.

— Ну а как иначе? — улыбаюсь я. — Представляешь его лицо, когда эксперт подтвердит, что это принадлежит страусу. Думаю, должно сработать.

Оля смеётся и ставит на плиту сироп, пока я начинаю взбивать белки в огромной миске. Работа успокаивает. Руки заняты, голова слегка отключается от планов, интриг и угроз. Просто кухня. Просто яйца. Просто мы с Олей.

Как-то это по-семейному, что ли. Мне нравится.

Пока я взбиваю белки в пену, Оленька колдует, не в прямом смысле, разумеется, над сиропом и рассказывает:

— Кстати, я изучила законы, о которых ты просил. Про регистрацию разломов.

— И что там? — спрашиваю я, иногда поглядывая на Оленьку.

— Для дворян это вполне законно, — говорит она деловым тоном, будто докладывает на совещании что-то очень важное. — Если разлом находится на твоей земле, ты можешь зарегистрировать его как «стабильный ресурсный канал». После этого ты обязан обеспечивать его безопасность, платить налог с добычи, но имеешь право на монопольное использование. И… — она делает паузу для важности, — у Скорпионовых уже раньше была такая регистрация.

Я перестаю взбивать. Смотрю на неё.

— Была? На что?

— На плантацию растительных макров, — говорит Оля, а я припоминаю, что Евграфыч что-то такое говорил, но из головы вылетело. — Отец твой, Алексей Петрович, зарегистрировал разлом ещё лет пятнадцать назад. Была небольшая плантация, работники ухаживали, собирали макры. Потом дела пошли плохо, он проиграл долю, потом ещё… В итоге права на использование перешли к Пересмешниковым. Они сейчас там и хозяйничают.

Ох, и достали же меня эти Пересмешниковы. В каждой бочке затычки. Им бы сменить бога на Пиявку!

— Молодец, Оленька, — говорю я искренне. — Отличная работа!

— Уже заполнила бумаги, — в её глазах блестит гордость. — Надо будет только твою подпись и печать.

— Супер, — говорю я, возвращаясь к белкам. Они уже выглядят аппетитно, так что предвкушаю вкуснятину. — Подпишем завтра утром. А теперь — следующее задание.

Оля замирает с венчиком в руке, вся внимание.

— Составь-ка ты список. Всё, что Пересмешниковы у нас якобы выкупили. Плантация макров, земли какие, может, права на рудники, я не знаю. И вообще — большой список всего, что отец проиграл, заложил, продал. Всё, что нам принадлежало раньше. Пофамильно тех, кто пригрел наше, с суммами, датами. Будем возвращать. По-тихому или по-громкому — посмотрим.

В голове уже складывается план. Турнир — чтобы закрыть карточные долги. А этот список уже про имущество. Про земли, ресурсы, источники дохода. То, что делает род сильным.

Вернуть деньги — это хорошо. Но вернуть власть — вот что по-настоящему важно.

Оля кивает, её лицо снова становится сосредоточенным.

— Поняла. Архив в кабинете твоего отца почти не тронут. Думаю, там много чего найдётся.

— И ищи всё, что связано с матерью, — добавляю я почти машинально. — С Сольпугиными. Вдруг есть какие-то бумаги, которые проглядели.

— Хорошо, — шепчет она.

Мы возвращаемся к нашему «птичьему молоку». Белки уже стоят крутыми пиками. Я аккуратно смешиваю их с остальными ингредиентами. Получается воздушная, белая субстанция. Выкладываю её в форму.

— А теперь, — говорю я, потирая руки, — самая интересная часть.

— Какая? — Оля хлопает ресничками, заглядывая в форму.

Обмакиваю палец в её жидкое суфле и провожу по её губам:

— Пока десерт застывает, мы можем развлечься, — целую её сладкие губки.

— Надо в холодильник поставить, — шепчет она и быстро уносит десерт.

Вот и славненько.

Мы гасим лампы на кухне и поднимаемся в мою спальню. Пока идём, я размышляю.

Возвращать своё — это правильно. Это необходимо. Но вот такие моменты, тихие и простые, напоминают, ради чего вообще вся эта беготня с разломами, бандитами и карточными турнирами.

Ради того, чтобы это — этот дом, этот покой, эта рука в моей — было моим. Настоящим. И чтобы никто не мог это отнять.

Никогда.