Во власти Скорпиона. Вернуть свое

Глава 16

Дальше начинается то, что с натяжкой можно назвать боем. Скорее, это демонстративное избиение. Алексей аж рычит от удовольствия — низкий, раскатистый звук, похожий на камнепад.

Он даже не пытается уворачиваться. Встречает атаку первого муравья прямым ударом. Кастет, ведомый силой, которая может согнуть железный лом, сходится с хитиновым лбом твари. Раздаётся сочный хруст, будто звук ломающейся скорлупы.

Голова муравья буквально сплющивается, и он отлетает в сторону, снося товарищей.

— Вот это крутая штука! — вопит Цыпа и сам бросается в гущу монстров.

Но муравьи не трусы. Они атакуют со всех сторон. Лёха оказывается в центре маленького урагана из клешней, лап и щёлкающих челюстей.

Он работает, как метроном: разворот — удар в бок, отшибающий лапы; короткий апперкот — под челюсть, заставляющий тварь захлёбываться своим же щелчком; мощный хук с разворота — и ещё один муравей летит к стене, оставляя на ней влажный, липкий след.

Похоже, Олег всерьёз взялся за обучение Алексея. Смотрю, в его арсенале появились осмысленные удары и элементы тактики. Хвалю!

А я в это время обеспечиваю товарищу защиту тыла и флангов, работая битой. Бью редко, но точно. Не трачу лишние силы, зная, что основную работу делает мой живой таран.

К тому же ему надо опробовать новое оружие в действии.

Через пять минут на полу пещеры лежат, дёргаясь в последних конвульсиях, изуродованные тушки бурых муравьёв. Воздух наполняется едким, кислым запахом их внутренностей.

Цыпа стоит в центре этого побоища, тяжело дыша. Пот стекает с него ручьями, на рукаве дыра от клешни, но под ней — лишь неглубокая царапина. На его лице сияет счастливая улыбка. Он смотрит на свой кастет, с которого медленно стекает слизь.

— Господин! — выдыхает он, и в его голосе столько детского восторга, что становится почти смешно. — Это нечто! Рука вообще не устала! Можно мне ещё один? Чтобы на обе руки! Симметрично чтобы было! А? Очень хочется.

Я не могу не рассмеяться.

— Да сколько хочешь, — говорю я. — Но есть нюанс.

— На всё согласен, — тяжело сглатывает Цыпа.

Ой, как я его понимаю. Я тоже пришёл в восторг от своей новой дубины.

— Тогда добывай металл, — сую ему в свободную руку свою походную кирку, которую теперь не вынимаю из рюкзака для походов на Изнанку.

Пока Алексей с первобытным энтузиазмом начинает долбить стену, откалывая увесистые куски драгоценной руды, я занимаюсь менее героической, но полезной работой — сбором трофеев.

Из убитых муравьёв я аккуратно вырезаю макры. Рюкзаки быстро наполняются. Цыпа собирается тащить на себе половину скалы, похоже. Я даю знак.

— Всё, хватит. Пора. У нас ещё дела.

— Домой?

— Пока нет, — качаю головой и иду к выходу из пещеры.

— А куда? — удивлённо спрашивает Алексей, с трудом втискивая последний кусок руды в переполненный рюкзак.

— На экскурсию. Увидишь.

Я веду его к выходу из пещеры — широкому, естественному проходу. Мы выходим на каменистую равнину, и я уверенно шагаю в сторону скалистой гряды на горизонте.

Где-то там, как помню по прошлым визитам, начинается город мирных, разумных муравьёв.

— Куда мы? — снова спрашивает Цыпа, настороженно озираясь. — Там же ещё этих… жуков навалом. Может, лучше вернуться и добить тех, кто остался?

— Там другие, — отвечаю я, не замедляя шага. — Умные. Цивилизованные. И ты сейчас увидишь, что мордобой — не единственный способ решения вопросов. Смотри и учись.

Подходим к знакомой границе — каменистая почва сменяется утоптанной, разделённой на полосы дорогой. Впереди виднеются первые «здания» — сложные структуры из спрессованной земли и смолы.

Муравьи-стражи, в своих блестящих, почти металлических доспехах, сразу нас замечают. Несколько штук отделяются от поста и быстро направляются нам навстречу.

Цыпа инстинктивно принимает боевую стойку, заносит руку, на которой теперь блестит кастет.

— Спокойно, — говорю я ему тихо. — Никаких резких движений.

Стражи подходят, останавливаются в паре метров. Их усики вытягиваются в нашу сторону, изучая запах. Я вижу, как они «общаются» быстрыми касаниями.

Один из них, чуть крупнее, делает шаг вперёд. Я медленно, чтобы не спровоцировать, снимаю рюкзак, опускаю его на землю и расстёгиваю. Достаю оттуда небольшой холщовый мешок. Развязываю его.

Внутри обычный, свекольный сахар, купленный в городской лавке. Я высыпаю небольшую, аккуратную кучку на плоский, чистый камень рядом.

Муравьи-стражи замирают. Потом один, самый мелкий, осторожно подходит, касается сахара. Отскакивает. Потом снова. Потом аккуратно хватает часть вкусняшки и, не поворачиваясь спиной к нам, быстрыми шажками несёт добычу в город.

Ждём. Цыпа нервно переминается с ноги на ногу, но молчит. Для него это всё, похоже, культурный шок. Верю, я тоже офигел, когда увидел это впервые.

Через пару минут возвращается всё тот же муравей, а с ним — «старший». Тот самый, что вёл меня в прошлый раз. Он склоняется над сахаром изучая. Потом его усики поворачиваются к нам.

И вдруг — резко, почти жадно — к нашим рюкзакам. К мешкам Цыпы, из которых виднеется уголок руды.

Я понимаю. Они чувствуют металл, я уверен.

Не торопясь, вытаскиваю из мешка Алексея два небольших куска руды, добытых только что. Кладу их рядом с сахаром. Потом отступаю на шаг и сажусь на невысокий камень, принимая позу наблюдателя. Всё моё тело говорит: «Я не угроза. Я здесь для обмена».

— Вы что делаете? — шепчет Алексей, присаживаясь на корточки рядом, но не сводя глаз с муравьёв. — Я думал, мы им тоже… ну, типа, бошки разобьём, если что. Они же монстры.

— Нет, — так же тихо отвечаю я. — Они не монстры. Они другой народ. И умный. Смотри.

Муравьи начинают суетиться. «Старший» издаёт серию быстрых щелчков. Один из стражей разворачивается и бежит в город. И тут начинается.

Это похоже на оживлённую ярмарку. К нам тянутся вереницы рабочих муравьёв. Они несут всё подряд: отполированные до блеска разноцветные камушки, куски странного дерева, крупные, сочные растительные макры, источающие слабое розовое сияние.

Потом приводят «скотину» — здоровенную тлю, размером с корову, что впечатляет меня и ужасает одновременно. Одно дело читать, что муравьи держат тлю как домашний скот, а другое — увидеть это, ещё и в таких пропорциях. Жуть.

Но самое интересное — в конце. Несколько муравьёв приносят и осторожно ставят перед нами сосуды. Они сделаны не из глины и не из дерева, а из какого-то полупрозрачного, похожего на янтарь, материала. Внутри плещется густая, желтоватая жидкость.

Мне становится дико интересно. Я беру один сосуд, осторожно откупориваю пробку — кусочек застывшей ароматной смолы. Подношу к носу и втягиваю воздух.

И меня накрывает. Не запахом — воспоминанием. Резкий, колючий, кислый, до слёз знакомый аромат. Муравьиная кислота.

Запах, который стоял в воздухе, когда в детстве, в прошлой жизни, я засовывал палку в лесной муравейник, а потом, как дурак, облизывал её. Кошмарно кисло, но как же было интересно!

Только этот запах в разы, в десятки раз сильнее и… сложнее. В нём чувствуется не просто кислота, а какая-то странная, живая едкость. Если та детская кислота лишь щипала язык, то эта, мне кажется, может прожечь его насквозь. И не только язык.

Что эта субстанция из насквозь магической Изнанки, выработанная муравьями, питающимися бог знает чем, может сделать с металлом? С кожей? С магией?

Голова идёт кругом от возможностей. Нужен алхимик. Срочно нужен грамотный, непугливый алхимик, который разберёт эту жижу на компоненты и скажет, на что она годится.

Я начинаю торг. Простым языком жестов: показываю на слиток металла, потом на то, что хочу — на сосуды с кислотой и на несколько самых крупных макров. Потом на сахар, потом на металл.

Я оставляю муравьям два слитка и весь мешок сахара. Беру два сосуда с кислотой, которые нужно будет нести самым аккуратным способом, так что займусь этим я. Также беру три отборных макра и несколько просто красивых, отполированных кристаллов — без магии, но очень ярких. Сделаю какую-нибудь цацку для Оли, чтобы порадовать и наградить её за старания.

Алексей наблюдает за всей этой процедурой разинув рот. Его мозг, привыкший к простой системе «свой-чужой / бить-не бить», явно перегрузился необычной информацией.

Он смотрит то на меня, то на муравьёв, которые аккуратно забирают руду и уносят сахар, то на свои руки, ещё пахнущие кровью их бурых сородичей.

Когда мы, наконец, покидаем пределы муравьиного города и идём обратно к пещере с разломом, он ещё минут десять идёт в полном молчании. А потом его неожиданно прорывает.

— Ни фига себе… — начинает он, и слова текут рекой. — Вы, ваше сиятельство, это, крутой! Я такого не видел! Никогда! Мало того что морды бить можете, так ещё и с монстрами общий язык нашли! Как вы это сделали? Они же… они же…

Он не может подобрать слова и заходится в заиканиях.

— Да какие они монстры, Алексей, — отмахиваюсь я, но внутри доволен. Не только удачной сделкой, но и эффектом, произведённым на моего нового бойца. — Просто другой вид. Другая цивилизация. Ты сам видел — у них дороги, фермы, торговля. Они разумны. Просто разум другой, не такой, как у нас. Я считаю, с кем угодно можно договориться, если найти, что им нужно, и показать, что нужно тебе. Это выгоднее и проще, чем воевать со всеми подряд.

— Но те, в пещере…

— Те, в пещере, — перебиваю я, — возможно, дикое племя. Или бандиты. Или просто охраняли свою территорию. С ними диалог не прошёл. Пришлось применять твой новый кастет. Видишь? Надо уметь и так и так. Иметь инструменты на все случаи жизни, как говорится.

Возвращаемся в пещеру, проходим через портал на розовый луг, а оттуда — в наш домашний разлом. Выход, к счастью, стабильный, и мы оказываемся на заднем дворе, прямо перед сидящей в позе лотоса Ириной.

Она открывает глаза, видит нас целыми и невредимыми, ну, почти, и облегчённо выдыхает.

Цыпа, не теряя ни секунды, хватает свой мешок с рудой и мчится в сторону кузницы — делать второй кастет. Его энтузиазм не остановить. Да я и не пытаюсь. Сам был на его месте и всё понимаю.

А я, почувствовав, как с меня течёт пот, смешанный с пылью Изнанки, принимаю стратегическое решение. Решение под названием «горячий душ».

И, поскольку я не любитель делать что-то в одиночестве, когда есть приятная компания, то захожу в дом и на пути в свою спальню перехватываю Олю, которая несёт в кабинет свежую пачку бумаг.

— Всё, рабочий день окончен, — заявляю я, беря её за руку.

— Но, Всеволод Алексеевич, я…

— Никаких «но». Приказ. Идём проводить санитарно-гигиенические мероприятия, — увлекаю её за собой в сторону ванной.

Горячая вода, пар, её смех и протесты, которые быстро стихают, — лучшее лекарство от напряжения, запаха смерти и муравьиной кислоты, которая, кажется, въелась мне в нос. Моемся долго, тщательно, с пристрастием.

Я смываю с себя остатки боевых действий на Изнанке, а Оленька… помогает.

— Кстати, — говорит она, когда я намыливаю ей спину, — я сегодня отправила заявку в Коллегию. На регистрацию разлома. Всё по форме, как вы просили.

— Умничка, — провожу мочалкой вдоль её позвоночника, наслаждаясь гладкостью её кожи под пальцами.

— И ещё… — она переходит на шёпот, — я порылась в долговых книгах вашего отца. Нашла ещё двоих. Не таких крупных, но всё же. Один купец в Ялте, другой — мелкий помещик из Симферополя.

— Отлично, — говорю я. — Включай их в общий список. Будем разбираться со всеми по очереди. Только… — разворачиваю её к себе, глядя в глаза, в которых пляшут огоньки, — после.

«После» затягивается. Когда мы, наконец, выходим из душа, оба красные, пропаренные и в хорошем расположении духа, Оля вдруг ахает и хлопает себя по лбу.

— Ой, господин! Боже мой, мы так увлеклись, что я совсем забыла! Внизу вас ждут! Уже час или даже два!

— Кто? — спрашиваю я, натягивая свежую рубашку. После душа и увеселений с Оленькой я бодр как никогда. Готов к новым свершениям.

Оля, завязывая поясок на своём платье, смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

— Как вы и предсказывали, — говорит она тихо. — Прибежала, вся перепуганная и просила передать, что это срочно. Очень.

Я вздыхаю. Покой, как всегда, недолог. Спускаюсь по лестнице в полумрак гостиной, где слуги уже зажгли несколько ламп. И там, в большом кресле у камина сидит Александра Игнатьевна Спинорогова.

Сидит не как обычно — с гордо поднятой головой и холодной маской на лице. Она сидит, ссутулившись, будто невидимый груз придавил её к спинке кресла. Платье на ней простое, тёмное, без изысков. Руки сжаты на коленях. И когда она поднимает на меня взгляд, в её серых глазах нет ни капли прежнего кокетства или надменности.

Я останавливаюсь на пороге, давая ей время подготовиться. Потом делаю несколько шагов вперёд.

— О, — произношу я спокойно. — Вы всё-таки здесь, Александра.

Она кивает, едва заметно. Губы её дрожат.

— Ну, — говорю я, садясь в кресло напротив. — Рассказывайте. Что у вас случилось?

Окраина г. Ялта. Гаражи

Генка сидит на табуретке, сгорбившись над верстаком, заваленным железным хламом. Воздух в гараже спёртый, пахнет паяльной кислотой. Следы вчерашнего ужина так и остались на грязной сковородке в углу.

Та штука, которую притащил ему Витёк-браконьер, оказалась лишь частью головоломки. Но Генка не зря просидел полжизни в этом гараже. Он порылся в своих закромах, в ящиках, набитых сломанными артефактами, которые он скупал за копейки у отчаявшихся людей.

И нашёл почти подходящие соединительные муфты со стёртой, но похожей резьбой. Нашёл обломок второй, более тонкой трубки, из другого, давно разобранного на запчасти «коммуникатора».

Металл другой, но магический отпечаток как будто подходит. Как ключ к замку, который слегка погнули, но всё ещё можно вставить, если постараться.

Он паяет. Капля олова, точное движение, едкий дымок. Пальцы работают уверенно, почти не дрожа. Он соединяет, подгоняет, скрепляет.

Иногда Генка закрывает глаза, водит кончиками пальцев по холодному металлу, пытаясь уловить слабый, почти угасший след магической схемы. Она странная. Не боевая, защитная или бытовая. Что-то… связующее. Пространственное.

Словно эта штука не самостоятельное устройство, а деталь от чего-то большего. От чего-то такого, о чём в его учебниках по артефакторике не писали.

Час работы, второй. Постепенно из груды разрозненных деталей на верстаке начинает возникать нечто цельное.

Внутри, в полостях, где раньше что-то было, теперь лежат обломки кристаллов, подобранные по сходству резонанса. Не идеально, но лучше, чем ничего.

Генка откидывается на спинку стула, вытирает лоб грязным рукавом. Смотрит на своё творение. Он понимает, что до полного ремонта ещё далеко. Нет главного — неизвестного компонента, который должен находиться между трубками. И нет знания, как эту штуку активировать.

Какая последовательность магических импульсов? Какое топливо? Макры? Кровь? Просто воля? Он водит пальцем по насечкам, бормочет про себя отрывки заклинаний из старых манускриптов, пытаясь угадать логику древнего мастера.

Ничего. Молчание. Артефакт лежит мёртвым грузом.

И тут в дверь стучат. Генка вздрагивает, его глаза мечутся к двери, потом к готовому артефакту на столе. Он замирает, затаив дыхание, надеясь, что непрошеный гость подумает, что в гараже никого нет, и уйдёт.

Не уходит. Стук повторяется, уже громче. Потом раздаётся удар, и старая дверь впускает непрошеного гостя.

В проёме стоит крупный мужчина. Широкая спина, мощная шея, лицо с грубыми чертами.

— А, Геннадий, — произносит мужик скалясь. — Думал, спрячешься?

Генка вскакивает с табуретки, пытаясь придать своему тощему, испуганному телу хоть какую-то внушительность. Не выходит.

— Виталик… я как раз собирался… дела не идут, понимаешь… — лепечет он.

— Собирался, собирался, — перебивает Виталя, делая шаг вперёд. — Ты третий месяц собираешься. Я человек терпеливый. Но не настолько. Где мои деньги, артефактор?

— Денег нет, — честно говорит Генка, разводя руками. — Клиентов почти нет. Я еле-еле на еду наскребаю.

— На еду, значит, есть, — кивает амбал, и его маленькие глазки сужаются. Они скользят по верстаку, по полкам, заваленным хламом. — А на крышу — нет. Непорядок. Неуважение.

— Я отдам! Как только…

— Как только что? — Виталя перебивает его снова. — Мне надоело это слушать. Значит так, раз денег нет — расплатишься товаром. Что тут у тебя есть?

Его взгляд падает на верстак. На ту самую, только что собранную конструкцию из трубок.

— Это что за хрень? — Виталя тянется к ней.

— Не трогай! — у перекупа вырывается крик, полный неподдельного ужаса. Он бросается вперёд, пытаясь заслонить собой стол.

Это большая ошибка. Виталий даже не злится. Он просто движет раскрытой ладонью вперёд, коротко и мощно. Удар приходится Генке прямо в нос.

Хруст. Боль, острая и яркая, разливается по лицу. Он садится на пол, схватившись за лицо. Из носа хлещет тёплая, солёная кровь, заливая рот и подбородок.

Виталя даже не смотрит на него. Он спокойно берёт со стола собранный артефакт, покручивает его в своих здоровенных лапах.

— Ничего так железяка. Зачётная. Пойдёт в счёт долга. И это тоже возьму.

Он сгребает ещё несколько артефактов и просто деталей, а потом оборачивается к сидящему на полу Генке, который пытается не расплакаться от боли и унижения.

— Слушай сюда, гений. У тебя есть неделя. Принесёшь остальное сам или я вернусь. И возьму уже не железяками. Понял? Настоятельно рекомендую деньги найти.

Он швыряет артефакты в старую сумку, которая валялась на полу, разворачивается и выходит.

Генка сидит на холодном бетонном полу, прислонившись к стеллажу. Кровь капает с его подбородка на грязную рубашку. Он смотрит на пустое место на верстаке. Туда, где только что лежала его надежда. Его шанс выкарабкаться, разгадать тайну, продать что-то стоящее и, может быть, наконец-то выбраться из этой ямы.

Он почти собрал её. Почти почувствовал, как должна работать эта хитрая, необычная магия. А теперь этот урод утащил её, как безделушку. Будет пытаться продать за три копейки как «старинную диковинку», а когда не получится — выбросит на свалку. Или разобьёт.

Геннадий возвращается к верстаку, садится на стул. Тянется к кружке с холодным чаем, делает глоток. И сидит так долго, глядя в пустоту, сожалея не столько о разбитом носе, а о той самой, так и не разгаданной силе, которая только что уплыла у него прямо из рук.