Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 11

Май навалился на Тулу внезапно, словно кто-то наверху распахнул заслонку печи, но вместо жара оттуда пахнуло жизнью. Ещё вчера по оврагам прятался серый, ноздреватый снег, похожий на старую ветошь, а сегодня земля уже парила, жадно впитывая солнце, и на ветвях лип во дворе лопались клейкие почки.

Я стоял на крыльце, щурясь от яркого утреннего света. На руках у меня сидел Сашка. Он подрос, стал крепким, и пах чем-то неуловимо теплым — детством. Сын сосредоточенно пытался оторвать пуговицу от моего сюртука, пыхтя от усердия.

— Ну что, мужик, — сказал я ему, перехватывая настойчивую маленькую ручонку. — Вот и май. Перезимовали.

Сашка в ответ довольно улыбнулся и снова потянулся к блестящей меди.

Из дома вышла Маша. Ветер шевельнул выбившуюся прядь волос, и она отвела её привычным женственным движением, от которого у меня до сих пор, спустя столько времени, теплело где-то под ребрами.

— Маш, — позвал я.

Она улыбнувшись, подошла к нам.

— Что такое, Егор Андреевич? Опять на завод опаздываешь?

— Опаздываю, — легко согласился я. — Но это подождет. Слушай, а ведь скоро у нашего атамана день рождения. Два года человеку исполняется.

Маша всплеснула руками.

— Ох, а ведь и правда! Я всё в заботах, дни мелькают, как спицы в колесе… Через неделю уже!

— Надо отметить, — твердо сказал я, щекоча Сашку, отчего тот залился счастливым смехом. — И не просто пирог съесть, а как положено. По-людски. Давай гостей позовем? Стол накроем во дворе, самовары поставим. Погода шепчет.

— Кого звать-то будем? — спросила она, и в глазах её мелькнула тень беспокойства. Всё-таки сословные границы в этом времени были крепче крепостных стен.

— Всех, — отрезал я. — Моих родителей позовем. И твоих. Игоря Савельевича.

Я передал сына в надежные руки жены.

— Отправляй сегодня же гонцов. В Уваровку к тестю, и в имение к моим. Пусть собираются. Хочу, чтобы у парня был настоящий праздник. Чтобы запомнил… ну, или хотя бы мы запомнили. Мирную жизнь надо ценить, Маша. Пока она есть.

Она кивнула, прижимая ребенка к груди, и посмотрела на меня серьезно и немного грустно. Она знала, что за «мирной жизнью» на заводе куется то, что может этот мир перевернуть.

— Хорошо, Егор. Я займусь праздником, едь на завод, не беспокойся.

На завод я приехал в приподнятом настроении, предвкушая семейное торжество. Но, как это обычно бывает, суровая реальность машиностроения ждала меня у ворот с увесистой дубиной.

Наш монстр — стальная гаубица на новомодном станичном лафете — стоял посреди двора. Его выкатили для примерки упряжи и проверки ходовой части. Вокруг суетились мастера, а Кулибин ходил кругами, хмурый, как осенняя туча.

Я спрыгнул с лошади и подошел ближе. Лафет выглядел внушительно. Низкий, хищный, он казался вросшим в землю.

Слишком вросшим.

Я посмотрел на колеса. Это были стандартные артиллерийские колеса того времени: мощная дубовая ступица, толстые спицы, набранный из сегментов обод, стянутый железной шиной. Мастера сделали их на совесть, из выдержанного дуба, проварили в масле.

Но сейчас, под весом стального ствола и массивного лафета с гидравликой, колеса выглядели жалко. Спицы чуть ли не трещали, а обода ушли в мягкую весеннюю землю почти по ступицу.

— Не едет, — вместо приветствия буркнул Кулибин, пнув колесо сапогом. — Встала, как корова в болоте. Мы вшестером пытались сдвинуть — ни с места. Тонет, Егор Андреевич.

Я присел на корточки, разглядывая место катастрофы.

— Вес, — констатировал я очевидное. — Мы нашпиговали её сталью. Ствол тяжелый, лафет клепаный, щит, гидравлика… Тут сотня пудов, не меньше. А площадь опоры — как у обычной телеги.

— Да если бы только опора! — воскликнул подошедший Федор Железнов. — Дерево стонет, барин! Спицы трещат. Пока она стоит — еще ничего. А как по кочкам пойдет? А при выстреле?

Я представил это. Выстрел. Откат. Чудовищный удар передается на ось. Деревянные спицы, работающие на сжатие, получают динамическую нагрузку в десятки тонн.

Кра-а-к!

И наша супер-пушка падает брюхом на грунт, превращаясь в груду металлолома с отломанными ногами.

— Дерево не пойдет, — сказал я, выпрямляясь. — Это колеса для карет, для легких полевых пушечек, которые стреляют ядрами с кулак. А у нас — зверь. Зверю нужны другие лапы.

— Какие же? — развел руками Кулибин. — Дуб — самое крепкое, что есть. Железом оковали в два слоя…

— Не нужны нам слои. Нам нужно железо. Целиком.

Я оглядел двор. Земля была влажной, вязкой. Русская дорога — это не брусчатка Парижа. Это направление, где тонут даже мысли, не то что пушки.

— Снимайте эти спички, — скомандовал я. — Будем делать колеса заново. Полностью металлические.

В толпе мастеров прошел ропот.

— Барин, окстись! — подал голос старый колесник, приглашенный нами для консультации. — Железное колесо? Оно ж весить будет пудов двадцать каждое! Кони сдохнут!

— Кони сдохнут, если будут тащить телегу с квадратными колесами по грязи, — отрезал я. — А мы сделаем широкие. Широкие, как лапоть великана. Чтобы давление на грунт снизить.

Я жестом подозвал Илью-кузнеца и Федора.

— Идемте в кабинет. Покажу, что мне нужно.

В кабинете я быстро набросал эскиз. В моей памяти всплывали картинки из книг будущего: колеса первых тракторов, колеса тяжелых гаубиц времен Первой мировой.

— Смотрите сюда. Ступицу точим из стали. Массивную, с бронзовыми втулками под ось. Спицы…

Я нарисовал не привычные круглые палочки, а плоские, широкие полосы металла, поставленные под углом.

— Спицы куем из полосового железа. Клепаем к ступице намертво. Но главное — обод.

Я обвел круг жирной линией.

— Ширина — вершков шесть, не меньше. Это должна быть широкая лента. Катать из железа, сваривать кузнечной сваркой в кольцо. И…

Я добавил на гладкую поверхность обода поперечные выступы. Грунтозацепы.

— … и наварить вот такие ребра. Косые. Елочкой. Иначе эта железная болванка будет скользить по траве и грязи, как коньки по льду. Она должна цепляться за землю. Грызть её.

Илья, глядя на чертеж, почесал затылок рукой, черной от сажи.

— Это ж сколько работы, Егор Андреевич… Обод такой ширины выгнуть, да чтоб ровный был… А спицы? Клепать их — умоешься потом. Их же натягивать надо, как струны, иначе колесо восьмеркой пойдет.

— А ты как хотел? Войну выиграть, лежа на печи? — я посмотрел на него жестко. — Илья, мне не нужны жалобы. Мне нужны колеса, которые не рассыплются в щепки, когда эта дура плюнет снарядом на пятнадцать верст. Дерево умрет мгновенно. Только сталь.

— Сталь… — проворчал Федор, разглядывая грунтозацепы. — Это ж хрен пойми что получается, а не пушка.

В общем, суть он уловил верно.

— Именно, Федя. Вездеход. Делайте. Срок — три дня.

Следующие три дня кузница напоминала преисподнюю, где грешников заставляют ковать не цепи, а детали для колесницы Апокалипсиса.

Работа была адовой. Выгнуть широкую полосу толстого железа в идеальный круг — задача нетривиальная даже для парового молота. Металл упрямился, пружинил, норовил пойти винтом.

Я видел, как Илья и его подручные, голые по пояс, блестящие от пота в отсветах горна, ворочают огромными клещами раскаленную полосу.

— Бей! — орал Илья. — Бей, пока горячо!

Молот ухал, земля вздрагивала. Искры летели снопами, обжигая кожу, но никто не останавливался.

Самым сложным оказались спицы. Их нужно было не просто приклепать. Их нужно было установить с натягом, чтобы колесо стало жестким, напряженным монолитом.

Мы придумали хитрую оправку. Ступицу грели, обод грели, а спицы вставляли холодными. Когда все остывало, конструкция стягивалась с таким чудовищным усилием, что металл звенел, если по нему ударить молотком.

Грунтозацепы — «когти», как их прозвали мужики — наклепывали уже на готовый обод. Это были куски металлических полосок, приваренные и для верности прихваченные мощными заклепками.

На третий день, к вечеру, два колеса стояли у стены цеха.

Они были уродливы по меркам каретной эстетики. Грубые, черные, с торчащими шляпками заклепок, с хищными ребрами на широком ободе. Они напоминали шестерни какой-то циклопической машины.

Но в них была мощь. Я подошел и пихнул колесо ногой. Оно даже не шелохнулось. Монолит весом пудов в десять, а то и больше.

— Ну, принимай, барин, — хрипло сказал Илья, вытирая лицо подолом рубахи. — Руки отсохли, спину ломит, но сделали. Таких колес Тула ещё не видела. Да что Тула… Даже Черт их, наверное, тоже не видел.

— Спасибо, мужики, — искренне сказал я. — Это то, что надо.

Установка колес на ось стала отдельной операцией. Пришлось использовать лебедку, чтобы поднять махину пушки, и рычаги, чтобы насадить тяжеленные стальные диски на ось.

Когда пушка опустилась на новые «ноги», просадка в грунт была минимальной. Широкие обода распределили вес. «Когти» впились в землю.

— Запрягай! — скомандовал Кулибин, который наблюдал за процессом с нескрываемым скепсисом, переходящим в уважение.

Привели четверку тяжеловозов-битюгов — мощных коней, которые возили руду на строгановских заводах. Тонкие скакуны тут были бесполезны.

Упряжь натянулась. Кони уперлись копытами, напрягая мощные крупы.

Скрипнула сталь. Пушка дрогнула.

— Но-о, родимые! — гаркнул возница.

И монстр поехал.

Он не увяз. Стальные колеса с хрустом мяли весеннюю грязь, грунтозацепы вгрызались в грунт, не давая пробуксовывать, и махина, покачиваясь, поплыла по заводскому двору. Движение было тяжелым, неотвратимым, похожим на ход ледника.

— Едет! — завопили подмастерья.

Я шел рядом с колесом, слушая, как оно перемалывает кирпич, валявшийся на дороге, в красную пыль. Деревянное колесо подпрыгнуло бы. Это — просто раздавило препятствие, даже не заметив.

— Несокрушимая, — пробормотал Кулибин, идя рядом. — Теперь я спокоен, Егор Андреевич. При выстреле эти ноги не подкосятся. Они сами кого хочешь раздавят.

— Главное, чтобы мосты выдержали, Иван Петрович, — усмехнулся я, хотя в душе ликовал.

Мы создали не просто лафет. Мы создали шасси для войны нового типа. Войны, где вес брони и калибра уже не ограничивается хрупкостью дубовых спиц.

Вечером, возвращаясь домой, я представлял, как эта пушка будет смотреться на позиции. И как удивятся французы, когда увидят следы этих колес. Следы, которые не похожи ни на что, кроме следов неведомого железного зверя.

А дома меня ждали Маша, Сашка и список гостей. Мирная жизнь и война шли рука об руку, сплетаясь в странный, неразрывный узор, где стальные колеса и праздничные пироги были одинаково важны для будущего.

Тишина в цехе, где стояло наше стальное «чудовище» на новых широких колесах, была недолгой. Не прошло и дня, как ворота распахнулись. Не те, парадные, через которые въезжали обозы с материалами, а малая, служебная калитка, через которую обычно просачивались гонцы с плохими вестями.

Но на этот раз весть вошла сама. На своих двоих.

Без доклада. Без барабанной дроби. Без свиты адъютантов в золотых аксельбантах, которые обычно врываются вперед, чтобы расчистить путь своему патрону.

В цех вошел пожилой, крепко сбитый человек в простом, запыленном дорожном сюртуке без знаков различия. На его плечах лежал налет дорожной пыли, а сапоги, хоть и дорогой кожи, были забрызганы грязью по самые голенища. Лицо у него было жесткое, обветренное, изрезанное глубокими морщинами, в которых затаилась усталость и въедливая, недоверчивая злость старого служаки. А уже за ним семенили полтора десятка служивых…

Я замер, вытирая руки о ветошь. Иван Петрович Кулибин, копавшийся в механизме наводки, поднял голову и поправил очки, щурясь в полумрак.

Человек прошел мимо застывшего караульного, который даже не успел взять на караул, и остановился посреди цеха, опираясь на тяжелую трость. Его взгляд — цепкий, холодный, словно дуло пистолета, — мгновенно обшарил пространство, задержавшись на мне.

Я знал это лицо.

Михаил Федотович Каменский. Генерал-фельдмаршал. Главнокомандующий в Москве. Человек, который держал в кулаке оборону Империи и который славился тем, что мог сэкономить копейку на свечах, но потратить миллион на порох, если считал это нужным. И горе тому, кто эти деньги потратил впустую.

— Ну, здравствуй, полковник Воронцов, — голос у него был скрипучий, как несмазанная телега, и тихий. Пугающе тихий. — Не ждали?

Я вытянулся, отбросив грязную тряпку.

— Здравия желаю, ваше сиятельство. Не ждали.

— И правильно, — он хмыкнул, но глаза оставались ледяными. — Ждут гостей с пряниками. А я, знаете ли, ревизор. Приехал посмотреть, куда утекают казенные тысячи, пока мои интенданты в Москве каждую портянку считают.

Он медленно двинулся ко мне, постукивая тростью по земляному полу.

— Мне докладывают: Воронцов требует лучшую сталь. Воронцов забирает лучших мастеров. Воронцов строит какой-то завод в Подольске, тянет провода… Все рассказывают сказки про молнии в бутылке. А на выходе что? Бумажные отчеты?

Каменский остановился в двух шагах от меня. От него пахло дорогой, табаком и той особой властностью, которую не купишь ни за какие чины.

— Да не тушуйся, Воронцов. Я приехал один. Без свиты. Чтобы своими глазами увидеть, не украли ли вы, часом, половину казны. И если я не увижу того, что оправдает эти траты… — он не закончил фразу, но его взгляд красноречиво скользнул по моей шее.

— Ваше сиятельство, — я старался говорить спокойно, хотя внутри все сжалось в пружину. — Деньги не украдены. Они превращены в металл.

— В металл? — переспросил он скептически. — В какой металл? В гвозди? В подковы?

Я молча посторонился, открывая вид на то, что стояло за моей спиной.

Каменский сделал шаг в сторону. И замер.

В цеху, освещенном пьезолампами, стояло Оно. Наш монстр.

Низкий, приземистый силуэт. Хищный щит из котельного железа, похожий на лоб насупленного быка. Длинный, неестественно тонкий для нынешних калибров ствол, вороненый до черноты. И огромные, грубые стальные колеса с «когтями», вгрызающимися в землю.

Это было настолько не похоже на привычные ему бронзовые единороги на зеленых деревянных лафетах, что фельдмаршал на мгновение потерял дар речи.

Он подошел ближе. Медленно, словно к дикому зверю, который может прыгнуть. Поднял трость и коснулся холодного металла щита.

Тук. Звук был глухим, плотным.

— Что это за… уродство? — пробормотал он наконец. Слово «уродство» прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. Это была вещь не из его мира. — Где бронза? Где дерево? Почему оно… черное?

— Это сталь, ваше сиятельство, — ответил я, подходя к орудию со стороны казенника. — Тигельная сталь. Дерево не выдержит той силы, которая здесь заперта.

Каменский обошел пушку кругом. Он смотрел на стальные колеса, на гидравлические цилиндры отката, на странный механизм наводки с цепной передачей.

— Оно выглядит так, будто его сковали в преисподней, — произнес он, и я вспомнил слова Кулибина. — И сколько весит эта каракатица?

— Сто двадцать пудов. Но она пройдет там, где застрянет легкая полевая пушка, благодаря этим колесам.

Фельдмаршал хмыкнул, явно сомневаясь, но спорить не стал. Он подошел к казенной части.

— Ствол тонкий, — заметил он. — Разорвет. Единороги толще в полтора раза, и то рвет.

— Не разорвет. Это не чугун. И заряжаем мы его не с дула.

Глаза Каменского сузились.

— С казны? Казнозарядная? Слышал я про такие фокусы. Винты, клинья… Пока закрутишь, пока открутишь — враг уже на батарее чай пьет. Долго, ненадежно, газы бьют в лицо.

— Не у нас, — я положил руку на рукоять затвора.

Это был мой звездный час. Момент истины.

— Иван Петрович, — я кивнул Кулибину. Тот стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на фельдмаршала с вызовом непризнанного гения.

Я взялся за рукоять. Она была холодной и удобной, ложилась в ладонь как влитая.

— Смотрите, ваше сиятельство.

Я сделал одно движение. Резкое, короткое, отработанное сотнями повторений.

Поворот рукояти вверх. Щелк. Боевые упоры вышли из пазов.

Тяга на себя. Вжик.

Массивный затвор, скользя по идеально пригнанным направляющим, мягко отъехал назад, открывая черное зево казенника.

— Всё, — сказал я.

Каменский моргнул.

— Что «всё»?

— Затвор открыт. Орудие готово к заряжанию.

Фельдмаршал подошел вплотную. Он заглянул внутрь, увидел нарезы, уходящие в темноту ствола. Потом посмотрел на затвор, висящий на массивной петле.

— А закрыть?

Я толкнул рукоять вперед. Затвор с мягким лязгом вошел в казенник. Поворот рукояти вниз.

Клац.

Звук был сухим, хищным, окончательным. Сталь сцепилась со сталью намертво.

— Одна рука, — прокомментировал я. — Две секунды. Никаких винтов. Никаких молотков.

Лицо Каменского оставалось непроницаемым, но я видел, как дрогнули уголки его губ под седыми усами. Он был старым солдатом. Он понимал, что такое скорострельность.

— Дай-ка сюда, — он отстранил меня плечом.

Схватился за рукоять своей жилистой, старческой рукой.

Вверх-назад. Щелк-вжик.

Вперед-вниз. Вжик-клац.

Он повторил это раз пять. Открыл. Закрыл. Открыл. Закрыл. Механизм работал безупречно, как часы. Ни заедания, ни скрипа, только пение закаленного металла в масле.

— Обтюрация? — спросил он коротко, не отрывая взгляда от «гриба» Де Банжа на зеркале затвора. — Газы прорвутся. Обожжет расчет.

— Не прорвутся. Здесь эластичная подушка. Под давлением она распирает стенки казенника. Чем сильнее взрыв, тем герметичнее затвор. Самого черта удержит, не то что газы.

Каменский наконец оторвался от затвора. Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то новое. Уважение? Еще рано. Скорее, удивление.

— Ладно, — буркнул он. — Железяка хитрая. Допустим, зарядить вы успеете. А попасть? Куда вы будете стрелять из этой трубы на десяток верст? В белый свет, как в копеечку?

— Мы будем стрелять в цель, ваше сиятельство. Даже если мы эту цель не видим.

Я указал на странную трубку, торчащую сбоку от казенника, — нашу драгоценную панораму Герца.

— Оптика? — Каменский прищурился. — Подзорную трубу к пушке прикрутили? Разобьется при первом же выстреле.

— Не разобьется. Она на амортизаторах. И это не труба. Это панорама. Взгляните.

Я жестом пригласил его к окуляру.

— Вон там, — я указал рукой в открытые ворота цеха, на дальний край заводской пустоши, где виднелась одинокая кривая береза. До нее было больше версты. — Видите дерево? На верхушке?

Каменский сощурился.

— Вижу дерево. А что на нем — не вижу. Я не орел.

— Посмотрите сюда.

Фельдмаршал, кряхтя, наклонился к наглазнику. Он делал это с недоверием, как человек, которого приглашают заглянуть в ярмарочный калейдоскоп.

Секунда. Другая.

Его спина напряглась. Рука, лежащая на маховике наводки, замерла.

В тишине цеха было слышно его тяжелое дыхание.

— Черт подери… — прошептал он. — Я вижу… перья. Она чистит перья.

— Ворона, ваше сиятельство? — уточнил я.

— Ворона, — подтвердил он, не отрываясь от окуляра. — Старая, драная ворона. Я вижу ее глаз. Я вижу, как ветер шевелит ветку.

Он медленно повернул маховичок. Панорама плавно сместила поле зрения.

— Сетка… Тут деления, — бормотал он, словно в бреду. — Угломерная шкала… Господи, да это же глаз Божий.

Он резко выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было льда. Там был шок. Шок человека, который всю жизнь воевал на ощупь, в дыму и тумане, и вдруг прозрел.

— Вы понимаете, что вы мне показываете, полковник? — спросил он тихо. — Вы показываете мне, что я могу выбрать пуговицу на мундире французского генерала за версту отсюда.

— И положить снаряд ему в карман, — кивнул я. — Не видя его с батареи. По командам наблюдателя.

Каменский снова посмотрел на пушку. Теперь он смотрел на нее иначе. Не как на уродливого монстра, а как на страшный, непостижимый инструмент. Он обошел ее еще раз, коснулся ребристого колеса, погладил хищный дульный тормоз, посмотрел на гидравлические цилиндры, скрывающие чудовищную силу отдачи.

В цехе повисла тяжелая тишина. Мастера, жавшиеся по углам, боялись дышать. Кулибин протирал очки, стараясь скрыть волнение.

Фельдмаршал молчал долго. Он думал. Он взвешивал увиденное на весах своего громадного военного опыта. Сталь. Затвор, работающий от щелчка. Прицел, который видит глаз вороны за версту.

Наконец он повернулся ко мне. Лицо его было серьезным, торжественным, словно он стоял перед строем перед решающей битвой. Он посмотрел на мои сапоги — простые, рабочие, запыленные, в масляных пятнах. Потом поднял взгляд на мое лицо.

— Знаете, полковник… — произнес он, и голос его звенел в тишине цеха, как натянутая струна. — Я многое видел. Видел турецкие крепости. Видел шведские штыки. Думал, меня уже ничем не удивить.

Он ткнул тростью в сторону черного ствола.

— Это… это не пушка. Это приговор. Если эта штука еще и выстрелит, не развалившись на куски, и положит снаряд туда, куда смотрит этот ваш стеклянный глаз…

Он сделал паузу, глядя мне прямо в душу.

— … то я лично пожму вам руку, полковник Воронцов. Перед строем всей гвардии.