Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 16

Я проследил за его взглядом.

С пригорка, мягко покачиваясь на рессорах, скатывалась странная повозка. Это была не грубая телега маркитантов и не громоздкая карета. Это был легкий фургон с округлым верхом из плотной белой парусины. На борту, ярко и вызывающе, алел красный крест.

Полевой госпиталь доктора Ричарда.

Я и не знал, что они здесь. Видимо, Иван Дмитриевич, верный своей привычке контролировать всё, подстраховался и приказал развернуть медицинский пост неподалеку. На всякий случай. И случай представился.

Фургон подкатил к месту происшествия. Дверцы распахнулись еще до полной остановки.

Из нутра повозки выпрыгнули двое. Не заспанные фельдшеры в грязных фартуках, которых привыкла видеть армия. Это были молодые, подтянутые парни в чистых белых куртках. Санитары новой школы.

За ними, спокойно и деловито, вышел сам Ричард. Англичанин выглядел безупречно, даже манжеты его рубашки, казалось, крахмалили пять минут назад.

— Спокойно, господа, разойдитесь, — его голос, с легким, но твердым акцентом, действовал успокаивающе. — Дайте воздух раненому.

Санитары работали быстро, без суеты и лишних слов. Один ловко разрезал рукав мундира пострадавшего специальными ножницами. Другой уже открывал плоский ящик.

— Открытый перелом лучевой кости, — констатировал Ричард, едва взглянув на руку. — Шока нет, но боль сильная. Анестезию.

Один из парней достал флакон с эфиром и маску.

Пострадавший офицер попытался дернуться, увидев странную конструкцию, которую ему накладывали на лицо.

— Дышите, сударь, — мягко сказал Ричард. — Глубоко. Это просто сладкий воздух.

Офицер сделал вдох, другой. Глаза его закатились, тело обмякло. Крик оборвался.

Свита Каменского, забыв про воронки, обступила медиков плотным кольцом. Они видели разное — ампутации на живую под стакан водки, грязные пилы цирюльников… Но чтобы вот так? Без криков? Без привязывания ремнями?

Тем временем санитары уже достали складную шину. Не палки, выломанные из забора, а готовую конструкцию из проволоки и крамера.

Ричард ловкими движениями вправил кость. Хрустнуло, но пациент даже не застонал — он спал, улыбаясь во сне эфирным грезам.

Шина легла на место. Бинты замелькали в руках санитаров с такой скоростью, что рябило в глазах. Через две минуты рука была зафиксирована, рана обработана, а сам офицер, уже начавший приходить в себя, лежал на носилках, которые выдвинули из фургона.

— Грузите, — скомандовал Ричард. — В стационар.

Вся операция заняла от силы пять минут.

Каменский стоял рядом со мной, опираясь на трость. Он видел воронки, способные уничтожить полк. А теперь он видел, как спасают одного-единственного человека с эффективностью часового механизма.

— Ловко, — проскрипел он. — Это ваш англичанин?

— Так точно, ваше сиятельство. Доктор Ричард. Главный врач нашей новой клиники.

Фельдмаршал подошел к Ричарду, который как раз вытирал руки салфеткой, смоченной в спирте.

— Браво, доктор, — сказал Каменский. — У моих коновалов он бы еще полчаса орал благим матом, пока они пилу искали.

Ричард поклонился с достоинством.

— Мы стараемся не пилить то, что можно сложить, ваша светлость. И не мучить тех, кого можно усыпить.

Он кивнул на фургон с красным крестом.

— Это прототип, сэр. «Летучий амбуланс». Всё необходимое для первой помощи на поле боя. Инструменты, перевязка, эфир. Мы можем быть там, где падают люди, а не ждать, пока их привезут за тридцать верст уже мертвыми.

Каменский обошел фургон. Постучал тростью по колесу — тоже на рессорах, чтобы не трясло раненых. Заглянул внутрь, где на полках были закреплены склянки, ящики, свернутые носилки.

— Порядок, — одобрил он. — Как в аптеке.

Он повернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных и жестких, сейчас светилось что-то похожее на удовлетворение.

— Знаете, полковник… — он указал тростью сначала на искореженный лес, а потом на белый фургон. — Вы страшный человек. С одной руки сеете смерть, какой свет не видывал. А с другой — милосердие, какого армия не знала.

— Баланс, ваше сиятельство, — ответил я. — Чтобы выиграть войну, нужно убивать врагов. А чтобы сохранить армию, нужно спасать своих. Одно без другого не работает.

— Баланс… — повторил он. — Ну что ж. Пушки я беру. Но и эти… кибитки с крестами… Тоже беру. Сколько их у вас?

— Пока одна.

— Сделать двадцать. Чтобы в каждой дивизии была. Деньги найдутся. На такое — грех не найти.

Он кряхтя полез в седло.

— Едем, господа! Представление окончено. А вам, полковник… — он посмотрел на меня сверху вниз. — Вам пора готовить парадный мундир. Императрица любит чудеса. А вы сегодня показали сразу два.

Триумф на полигоне имел привкус пепла. Фельдмаршал Каменский уехал, увозя с собой обещание десяти батарей, а я остался стоять посреди заводского двора, глядя на наш единственный, выстраданный, вылизанный до микронного блеска прототип.

Одна пушка. Мы делали её три месяца. Десять батарей — это восемьдесят орудий. Плюс запасные стволы. Плюс зарядные ящики.

Я достал блокнот и карандаш. Простая арифметика ударила под дых сильнее, чем отдача пироксилина. Если мы будем работать в прежнем темпе, заказ фельдмаршала мы выполним… через двадцать лет. К тому времени Наполеон не то что Москву возьмет, он уже успеет умереть от старости.

Каменский дал нам «карт-бланш». Он дал золото, людей, ресурсы. Но он не мог дать нам время. Время было единственным ресурсом, который нельзя было реквизировать у купцов или выкопать из земли.

— Иван Петрович, — позвал я Кулибина, который все еще ходил вокруг остывающего орудия, как наседка вокруг цыпленка.

— А?

— Собирайте мастеров. Всех. И «стариков», и молодежь, Федорова. По возвращению всех в сборочный цех. Будет разговор. И боюсь, Иван Петрович, им этот разговор не понравится.

В цеху гулко отдавались шаги. Людей набилось много — человек двести.

Они стояли, переминались с ноги на ногу, ожидая похвалы. Ждали, что я объявлю о награде за успешные испытания, выкачу бочку вина и раздам серебряные рубли.

Я влез на ящик из-под инструментов.

— Испытания прошли успешно, — громко сказал я. По толпе пробежал одобрительный гул. — Орудие принято на вооружение. Нам заказали восемьдесят штук. Срок — полгода.

Гул мгновенно стих. Тишина стала ватной.

— Это невозможно, барин, — подал голос Василий Петрович, старейший оружейник, мастер «золотой руки». — Мы одну-то всем миром рожали, ночей не спали. А тут — восемьдесят? Да где ж столько мастеров набраться? Каждый ствол — он же как дитя, его выходить надо, притереть…

— Вот именно, — жестко оборвал я его. — Выходить. Притереть. Вы привыкли делать шедевры, Василий Петрович. Штучный товар.

Я спрыгнул с ящика и прошел вдоль верстаков.

— Вы — художники. А мне не нужны художники. Мне нужны ремесленники. Мне нужны машины.

По рядам прошел ропот обиды. Назвать тульского мастера, который гордится своим клеймом, «машиной» — это было оскорбление.

— С завтрашнего дня мы меняем всё, — я повысил голос, перекрывая шум. — Забудьте, как вы работали раньше. Больше никто не будет бегать через весь цех за нужным напильником.

Я достал из кармана хронометр — тяжелый, серебряный, с секундной стрелкой.

— Видите это? Это теперь ваш Бог. Ваш царь и ваш судья. Секунда.

Я развернул большой лист ватмана, приклеенный к доске.

— Мы разбиваем производство. Ты, Василий Петрович, больше не делаешь замки. Ты делаешь только одну операцию: сверлишь отверстие под ось шептала. И всё. Целый день. Сверлишь и передаешь дальше.

— Да я ж с тоски взвою! — возмутился старик, теребя бороду. — Я ж мастер! А вы меня в дятлы записываете? Одну дырку долбить?

— Взвоешь, — согласился я. — Зато сделаешь за смену не два замка, а двести отверстий. А твой сосед нарежет двести резьб. А третий — соберет двести узлов.

Я обвел рукой пространство цеха.

— Здесь, по центру, мы проложим рельсы. Деревянные брусья, обитые железом. По ним пустим тележки. Узел будет ехать к мастеру, а не мастер бегать за узлом. Нам нужен поток. Река из стали. Генри Форд… — я осекся, вспомнив, что это имя им ничего не скажет. — Нам нужен конвейер. Непрерывный цикл.

Начался ад. Или, как я это называл, «индустриализация».

Первые три дня мы не производили ничего. Мы ломали. Мы выносили верстаки, которые стояли здесь десятилетиями, приросшие к полу стружкой и маслом. Мы долбили пол, укладывая лаги для рельсового пути.

Старые мастера саботировали. Тихо, по-русски, с угрюмым упрямством. Они «теряли» инструмент. Они «забывали» новые инструкции.

Василий Петрович демонстративно сел точить деталь по-старому, любовно оглаживая её бархатным напильником.

Я подошел к нему с хронометром.

— Сколько времени ушло на снятие фаски?

— Да кто ж его считает, барин? — буркнул он. — Глаз должен радоваться. Рука чувствовать.

— Три минуты сорок секунд, — сухо констатировал я. — Из них две минуты ты искал напильник, минуту смотрел на свет, и сорок секунд работал. Встань!

Старик нехотя поднялся.

— Инструмент должен лежать вот так, — я переложил напильники в строгом порядке, справа от тисков. — Заготовка приходит слева. Обработал — положил направо, в лоток. Не крутись. Не ходи. Стоишь, берешь, делаешь, кладешь.

— Да я не марионетка ярмарочная! — взорвался он, швырнув деталь на верстак. — Душа уходит из работы, Егор Андреевич! Душа! Железка мертвая становится!

— А мне и нужна мертвая железка, Василий Петрович! — гаркнул я ему в лицо так, что он отшатнулся. — Мне нужна железка, которая абсолютно одинакова с тысячей других таких же железок! Чтобы солдат на поле боя, когда у него сломается боек, взял другой из ящика и вставил его за секунду! А не подгонял напильником под огнем, поминая твою «душу» и твою матушку!

В цеху повисла тишина.

— Душа будет в другом, — сказал я тише, обращаясь ко всем. — Душа будет в том, что благодаря вашим одинаковым, безликим, мертвым деталям, мы спасем тысячи живых русских душ. Каждая лишняя минута, которую вы тратите на «красоту» — это чья-то смерть там, на границе.

Я поднял хронометр.

— Время пошло. Работаем. А кто не захочет. Я на вас Григория натравлю. Уж кто в стандартизации стал Богом — так это он!

К концу недели цех изменился до неузнаваемости. Он стал похож на внутренности огромных часов.

По центру тянулись рельсы. По ним, скрипя колесами, катились низкие тележки с заготовками лафетов.

У каждого поста висела технологическая карта — лист бумаги с простым рисунком. «Сверли здесь». «Точи тут». Никаких размышлений. Никакого творчества.

Я ходил между рядами, как надсмотрщик на галерах, только вместо кнута у меня был секундомер.

— Быстрее, — говорил я молодому парню, который затягивал гайки. — Не перехватывай ключ. Крути полным оборотом. Вот так. Выиграл две секунды.

— Не ходи за заготовками! — кричал я на другого. — Логистика! Подносчики должны обеспечить тебя металлом. Эй, Прохор! Почему у токаря пустой лоток? Ты хочешь под трибунал?

Люди выли. Они уставали не физически — они уставали от монотонности. От того, что мозг отключался, а руки делали одно и то же, одно и то же, сотни, тысячи раз за смену.

Но к среде случилось чудо.

Поток пошел.

Сначала с перебоями, с заторами, как река, пробивающая ледяной затор. Тележки скапливались в узких местах, где мастера не успевали. Я тут же перебрасывал туда людей, разбивал одну операцию на две еще более простых.

— Не успеваешь нарезать резьбу? Хорошо. Ты только наживляешь плашку. А он — крутит ворот.

И река потекла быстрее.

В пятницу вечером мы подвели итог.

Иван Дмитриевич, который всё это время наблюдал за мной с галерки второго этажа, спустился вниз. Кулибин стоял рядом с горой готовых затворов. Они лежали в ящике, промасленные, одинаковые, как оловянные солдатики.

— Ну-ка, — Кулибин взял первый попавшийся затвор. Потом взял первый попавшийся ствол из другой кучи.

Щелк.

Затвор вошел в пазы идеально. Без подгонки. Без шабрения. Без мата.

Он взял другой затвор. Тот же результат. Третий.

Старик поднял на меня глаза за толстыми линзами очков.

— Взаимозаменяемость, — произнес он это слово как заклинание. — Полная.

— Сколько? — спросил Иван Дмитриевич.

Я посмотрел в ведомость.

— За неделю мы сделали двенадцать полных комплектов узлов. Раньше на это ушел бы месяц. И это мы только разгоняемся. Притирка людей еще идет.

— Втрое… — прошептал Кулибин. — Производительность выросла втрое. Без новых станков. Просто… просто потому что мы перестали ходить по цеху.

Я спрятал хронометр в карман. Серебряный корпус нагрелся от моей руки.

— Это только начало, — сказал я, чувствуя свинцовую усталость в ногах. — На следующей неделе введем ночную смену. Фонари есть. Конвейер не должен останавливаться. Никогда.

Я посмотрел на лица мастеров. Они были серыми, вымотанными. В их глазах больше не было того гордого блеска творцов. Там была тупая покорность механизма.

Василий Петрович стоял у своего станка, вытирая руки ветошью. Он не смотрел на меня. Он смотрел на гору одинаковых деталей, которые наточил за день.

Я подошел к нему.

— Спасибо, Василий Петрович. Норму перевыполнили.

Он сплюнул в опилки.

— Да подавись ты своей нормой, барин. Железки есть. А души нет. Мертвечину гоним.

Он развернулся и побрел к выходу, шаркая ногами.

Я смотрел ему в спину и понимал, что он прав. Мы убивали ремесло. Мы убивали магию индивидуального мастерства. Мы превращали искусство в статистику.

Но потом я посмотрел на чертеж двенадцатидюймового снаряда, висевший на стене. И вспомнил воронки на полигоне.

Я готов убить душу ремесла, если это спасет тела моих соотечественников. Пусть нас проклинают мастера, зато матерям будет кого встречать с войны.

— Запускайте вторую линию, — бросил я Кулибину. — И готовьте оснастку для лафетов. С понедельника начинаем клепать колеса. По три пары в день.

Война машин требовала жертв. И первой жертвой стала гордость старых мастеров.

Мы разогнали реку, но она уперлась в гранитную плотину.

Моя «индустриальная революция» на отдельно взятом заводе дала сбой там, где я меньше всего ожидал. Литейный цех работал без перебоев. Парни на сборке лафетов, превратившиеся в биороботов, оковывали колеса и подгоняли оси с ритмичностью метронома. Парк артиллерийских передков рос на глазах.

Но стволы… Пушечные стволы стали нашим проклятием.

Тигельная сталь, которую нам присылал Строганов для облегченных полевых орудий, — это вам не мягкая, податливая бронза екатерининских времен. Она была вязкой, твердой и злой. Инструмент горел. Чтобы высверлить канал в полутораметровой болванке шесть дюймов в диаметре, уходило бесконечно много времени. Мастер, следивший за работой горизонто-сверлильного станка, потел, матерился, постоянно останавливал привод, чтобы выгрести пуды стружки и охладить бур салом, но работа ползла, как улитка по наждаку. Тяжелая заготовка провисала под собственным весом, сверло уводило в сторону эллипсом. Брак был недопустим — разрыв ствола при выстреле убьет расчет.

На дворе скопилась гора готовых лафетов, похожих на стадо безголовых деревянных зверей. Им не хватало стальных жал.

Я стоял у сверлильного поста, глядя, как бригада в пятеро человек пытается вытянуть заклинивший бур из жерла будущей гаубицы, и чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба. Мы сделали всё. Мы дали металл. Мы дали пар. Но физику не обманешь: чтобы прогрызть дыру в такой толще стали, нужно время. И точность, которой у нас не было.

— Не успеем, — констатировал голос за спиной.

Я обернулся. Иван Петрович Кулибин стоял, опираясь на верстак, и протирал очки. Вид у него был помятый, злой и решительный. Его инженерная гордость страдала сильнее, чем моя административная. Для него каждое испорченное орудие было личным оскорблением.

— Знаю, Иван Петрович, — процедил я. — Нам нужен десяток новых станков. И мастера, которые умеют чувствовать увод сверла. А их нет.

Кулибин нацепил очки на нос и посмотрел на лежащую горизонтально тушу пушки, которую пытались сверлить.

— Дело не в количестве, Егор Андреевич. Дело в принципе. Мы сверлим как дикари. Горизонтально. Ствол тяжелый, он играет, сверло вибрирует, гуляет… Земля тянет их вниз. Мы боремся с тяготением, вместо того чтобы взять его в союзники.

Он вдруг резко развернулся и пошел к выходу из цеха, буркнув на ходу:

— Не ищите меня. Я занят.

— Иван Петрович! — окликнул я его. — Куда вы? У нас плавка через час!

— К черту плавку! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я думать буду! Гравитацию запрягать!

Он исчез. Заперся в своей личной мастерской — высоком флигеле с разобранной крышей, где он постоянно проводил какие-то опыты. На двери появилась табличка, написанная мелом: «НЕ ВХОДИТЬ! ОПАСНО!».

Два дня я его не видел.

Два дня завод жил в лихорадке. Мы пытались лить больше масла, меняли углы заточки перьевых сверел, пробовали медленную подачу. «Река» встала. Артиллерия не рождалась.

Из «башни» Кулибина доносились странные звуки. Грохот цепей. Скрежет лебедок. Удары кувалды. И полнейшая тишина по ночам, от которой становилось жутко. Подмастерья шептались, что старик строит виселицу для бракоделов.

Утром третьего дня ворота флигеля распахнулись.

Иван Петрович стоял на пороге. Он был страшен. Сюртук в масляных пятнах, седые волосы встали дыбом, глаза красные, как у кролика, но в них горел огонь триумфа.

— Зовите людей, — прохрипел он. — Тащите заготовку. Самую тяжелую. И сверла несите. Новые, каленые.

— Что вы придумали? — спросил я, подходя к нему.

Он отступил в сторону, пропуская меня внутрь.

Посреди высокой мастерской, уходя верхушкой под самые стропила, стояло… Нечто.

Это был станок. Но не лежачий, к каким мы привыкли, а вертикальный. Гравитационная башня. Мощная станина из дубовых брусьев, окованных железом, устремлялась вверх на две сажени.

— Мы всё делали неправильно, — бормотал Кулибин, любовно поглаживая направляющие. — Мы крутили сверло, зажав ствол. А его нужно подвесить. Сама природа выравнивает вертикаль. Масса любит падать строго вниз.

Он ткнул пальцем в центр конструкции, где висели мощные цепные захваты.

— Так вот, мы подвесим ствол, Егор Андреевич. Вертикально. И будем крутить его. Саму пушку. Раскрутим её, как волчок. Гироскопический эффект и сила тяжести не дадут ей вихлять. Она сама себя выпрямит.

— Вертикальное сверление вращением детали… — прошептал я. Это было смело.

Мастера притащили заготовки. Их зажали в специальные крепления.

— Пробуем, — сказал Кулибин с такой уверенностью, что все сомнения отпадали сами собой.

Ствол вращался, идеально отцентрованный собственной тяжестью.

— Пошла подача! — Кулибин кивнул двум подмастерьям. — Плавно! Вместе! Гравитационный прижим!

Парни начали вращать штурвалы. Нижнее сверло начало опускаться под собственным весом, контролируемым противовесом.

Ссссссссс-кххххх!

Звук врезания стали в сталь был ужасен. Полетели брызги масла. Длинная, витая стружка посыпалась вниз, в яму, и полетела веером.

Мы стояли, замерев. Я смотрел на Кулибина. Его лицо покрылось бисером пота. Он не мигая смотрел в центр вращающегося монолита, туда, где в недра металла вгрызалось сверло.

— Масла! Больше масла в канал! — орал он.

Скорость проходки была дикой. Сверла не дрожали — их держала центробежная сила вращающейся массы и неумолимая вертикаль гравитации. Стружку вымывало маслом и выкидывало вращением.

Прошло двадцать минут. Обычно на проход пушки уходило полдня.

Это был момент истины. Я невольно задержал дыхание.

Гудение изменилось. Стало выше.

И вдруг…

Пшшшш…

Машина продолжала крутить, вращая ствол, но патрон сверла уперся в дуло и характерного скрежета резания больше не было.

Кулибин мгновенно рванул рычаг, отключая привод.

— Стоп! Разводи! Тормоз!

Тяжелый ствол, теряя инерцию, замедлял ход.

В мастерской повисла звенящая тишина. Пахло горячим металлом и победой.

Кулибин подскочил к станку.

— Снимай! Живо!

Рабочие опустили горячую заготовку на пол.

— Свет! — скомандовал старик.

Он поднес лампу и заглянул в дуло.

Долго смотрел. Василий Петрович вытянул шею, пытаясь разглядеть выражение лица изобретателя.

Наконец Кулибин медленно поднял голову. На его изможденном, перемазанном сажей лице расплылась широкая, безумная улыбка.

— Смотрите, — хрипло сказал он.

Я опустился на колено перед пушкой. Заглянул внутрь.

Внутри был идеальный, зеркальный тоннель. Ровный, как луч света.

— Двадцать минут… — пробормотал я, поднимаясь. — Мы высверлили полевое орудие за двадцать минут.

Я посмотрел на Кулибина. Старик едва стоял на ногах от усталости, но глаза его сияли.

— Вы построили гравитационный конвейер, Иван Петрович, — сказал я. — Теперь артиллерия потечет рекой.

Он лишь устало улыбнулся.