Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 9

Я мерил шагами аппаратную Тульского телеграфа, как зверь в клетке. Пять шагов до окна, за которым серые тучи низко висели над заводскими трубами, разворот на каблуках, пять шагов до стола с аппаратом Морзе. И снова. И снова.

Николай Федоров, сидевший за ключом, даже не поднимал головы. Он знал: сейчас меня лучше не трогать. Сейчас я был не барином, не полковником и даже не инженером. Я был оголенным нервом, натянутым на струну между Тулой, Москвой и полем под Подольском.

Сегодня ломалась история. Не громко, не под канонаду пушек, а тихо, с легким потрескиванием электрического разряда.

— Соединение с Москвой стабильное? — хрипло спросил я в десятый раз.

— Стабильное, Егор Андреевич, — спокойно, как доктор буйному пациенту, ответил Николай. — Линия чистая. На том конце лично дежурный офицер штаба Каменского. Фельдмаршал в кабинете, ждет.

— А Подольск?

— Подольск на связи. Григорий доложил минуту назад: «Телега на позиции. Выдвигаем мачту. Ждем условного времени».

Я кивнул и снова подошел к карте, расстеленной на столе.

План был дерзким до безумия и простым, как всё гениальное. Мы разорвали пространство.

В Подольске, на колокольне Троицкого собора (с благословения настоятеля и при изрядном пожертвовании на храм), мы установили стационарную антенну и мощный передатчик с катушкой Румкорфа. Там сидел оператор, готовый слушать эфир. Рядом с ним, внизу, в пристройке, дежурил телеграфист на прямой линии до Москвы и Тулы.

А в восьми верстах от города, в грязном весеннем поле, сейчас стояла обычная крестьянская телега. На ней — ящик с аппаратурой, связка гальванических батарей и складная мачта, которую мы скопировали с корабельной стеньги.

— Время, — сказал Николай, глядя на часы. — Двенадцать ноль-ноль.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только тиканье настенных ходиков и мое сердцебиение, отбивающее бешеный ритм где-то в горле.

Я закрыл глаза и представил себе эту картину.

Поле. Холодный ветер треплет провода. Григорий Сидоров или кто-то из его толковых ребят крутит ручку настройки. Встряхиватель Кулибина — тот самый латунный «кузнечик» — замер над трубкой с опилками, готовый клюнуть стекло. На другом конце, в восьми километрах, оператор нажимает на ключ. Жирная, синяя искра с сухим треском пробивает воздушный зазор разрядника. Электромагнитные волны, невидимые, неосязаемые, срываются с антенны и летят над лесом, над рекой Пахрой, над деревеньками и оврагами…

Лента телеграфного аппарата вдруг дернулась и поползла, выплевывая бумажную змею. Николай мгновенно подобрался, его пальцы привычно легли на ленту.

Аппарат застрекотал. Точка. Тире. Точка.

— Подольск вызывает, — голос Николая звучал глухо. — «База — Центру. База — Центру. Получен сигнал».

Я подлетел к столу, вцепившись в край столешницы до побелевших пальцев.

— Что получено? Читай!

Стрекот прервался на секунду и возобновился с новой силой.

— «Сигнал четкий. Громкость три балла. Текст: ГРОМ. Повторяю: ГРОМ».

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Гром.

Кодовое слово. Оно означало, что полевая станция не просто подала признаки жизни, а передала осмысленное сообщение на дистанцию в восемь верст. Восемь! Не через провода, которые могут перерезать диверсанты. Не через гонцов, которых могут подстрелить. Через воздух. Сквозь лес и холмы.

— Передавай в Москву! — рявкнул я. — Срочно! «Каменскому. Опыт удался. Связь установлена. Дистанция восемь верст. Слышимость отличная».

Николай застучал по ключу. Я знал, что сейчас происходит чудо компрессии времени.

Сигнал из поля мгновенно (со скоростью света!) достиг колокольни в Подольске. Там оператор передал полученные данные телеграфисту. Тот нажал ключ. И через секунду (со скоростью электрического тока) сообщение выбивалось на ленте в штабе фельдмаршала в Москве и у меня в Туле.

Единый организм. Нервная система, связавшая разрозненные куски империи в один кулак.

Аппарат снова ожил. Ответ из Москвы пришел молниеносно.

— «Воронцову, — читал Николай. — Наблюдатели в Подольске подтверждают прием. Офицеры в поле видели подъем мачты. Генерал-фельдмаршал спрашивает: видит ли полевая группа колокольню визуально?»

Умный старик. Он сразу зрит в корень. Он не про физику спрашивает, он про тактику.

Я быстро набросал ответ на бланке.

— Пиши: «Группа находится в низине. Лес перекрывает обзор. Визуальный контакт отсутствует. Они работают вслепую».

Снова томительная пауза. Я представлял, как Каменский, нахмурив густые брови, читает ленту. Вокруг него наверняка толпятся генералы в золотых эполетах, скептики и ретрограды. Но старый «Каменюка» умел думать.

Стрекот аппарата.

— «Воронцову. Уточните: может ли человек в телеге видеть цель, которую не видит человек на колокольне?»

Я улыбнулся. Вот оно. Момент истины.

— Отвечай: «Так точно, ваше высокопревосходительство. Человек в телеге может сидеть в лесу, видеть вражескую колонну или переправу, и мгновенно передавать координаты на батарею, которая стоит за десять верст позади, в овраге, и не видит ничего, кроме неба».

Николай отстучал сообщение. Я чувствовал, как каждое нажатие ключа вбивает гвоздь в крышку гроба линейной тактики на поле боя.

Ответ из Москвы пришел с задержкой. Видимо, там шло бурное обсуждение. Или осмысление.

— «Это меняет всё, — медленно, с расстановкой читал Федоров, и в его голосе прорезалось благоговение. — Это означает, что мои пушки становятся невидимыми. А мои глаза становятся вездесущими».

Аппарат сделал паузу и выбил финальную фразу:

— «Приказываю немедленно начать формирование опытной роты беспроводного телеграфа. Финансирование открыто. Будете в Москве, жду у себя. Каменский».

Я тяжело опустился на стул. Натяжение струны исчезло, сменившись опустошающей, но сладкой усталостью.

В Подольске парень в грязных сапогах сейчас сворачивал антенну, даже не подозревая, что только что изменил лицо войны.

Колокольня услышала телегу. Офицер услышал солдата. Генерал услышал полковника.

Теперь враг мог прятаться за холмами, за лесами, за дымовыми завесами. Но он больше не мог спрятаться от радиоволны.

— Николай, — тихо сказал я. — Отбей Григорию в Подольск: «Поздравляю. Вы молодцы. Всем двойное жалованье и чарку водки. Берегите когереры как зеницу ока».

— Сделаю, Егор Андреевич.

Я посмотрел в окно. Тучи над Тулой никуда не делись, но мне казалось, что небо стало чуточку выше. Мы пробили его. Мы научились кидать молнии, несущие слова. И теперь, когда Наполеон придет (а он придет, сомнений не было), его встретят не только штыки, но и невидимый, вездесущий, мгновенный Гром.

— Невидимая батарея… — прошептал я слова Каменского. — Да, фельдмаршал. Именно так. Мы будем расстреливать их, как в тире, а они даже не поймут, откуда прилетела смерть.

Я встал. Нужно было зайти к Кулибину — сказать, что его встряхиватель сработал лучше швейцарских часов. Старик будет доволен.

Я сидел в кабинете, уставившись на карту Генерального штаба, которая теперь висела прямо над камином. Красные и синие флажки, символизирующие войска, тянулись пунктиром вдоль западной границы, упрямо ползли к Смоленску, угрожая Москве. Телеграф, да, это был нерв. Кулак. Гром связи, беспроводной телеграф, невидимые батареи — все это работало. Но вот на что они будут наводиться?

Моя новая пушка, наша «Царь-дудка», будет бить на десять верст. Десять километров! Это было невиданно для этого времени, целая эпоха впереди. Французские бронзовые единороги давали максимум километр-полтора, да и то, если повезет. Наша сталь, наш пироксилин, наши нарезные стволы — это был адский молот. Но молот без глаз.

Я потер виски. Даже Кулибин, гений, ломающий механику этого мира об колено, не мог дать мне ответа. Прицельная планка, конечно, позволяла выставить угол возвышения. Таблицы стрельбы, составленные для пироксилина, были точны. Но как, как увидеть цель на этой дистанции?

Десять километров — это не увидеть противника. Это увидеть точку на горизонте. Точку, которая может быть деревцем, кустом или целой колонной. Глаза просто не могли сфокусироваться.

В моем времени на такой дистанции работали с корректировщиками, поправками, дронами, в конце концов. И мощнейшей оптикой. Я вспомнил дальномеры Григория, которые он делал по записям Берга. Он старался, парень. Мастер на все руки, уральский самородок. Но его инструменты, хоть и были шагом вперед, давали слишком много погрешности. Линзы были мутными, с пузырьками, не идеальной формы. Они искажали, а не приближали.

Я схватил один из этих дальномеров — длинную латунную трубу. Поднес к глазу. Все плыло. Десять верст превращались в кашу. Да и стекло, что там говорить, было словно лед, вырезанный из замерзшей лужи. Мутное, с вкраплениями, пузырьками. Через него даже на сто метров было сложно разглядеть муху.

Вот оно. Не зря Каменский говорил, что мои «глаза будут вездесущими». Но для этого нужны были не только радиоволны, но и свет, преломленный через идеально чистое стекло.

«Чистое стекло, — подумал я. — Митяй».

Мастер из Уваровки. Мой первый стеклодув. Изготовление дистилляторов, ампул, а затем и аппаратов Киппа — все это было его рук дело. Он уже знал, как работать со стеклом. Вопрос был в сырье.

Я вызвал Захара.

— Отправь гонца в Уваровку. Пусть хватает Митяя. Скажет, что Егор Андреевич зовет. Срочно. Очень срочно.

Митяй приехал через три дня, запыленный, но возбужденный. В руках он держал небольшую коробку, обтянутую кожей.

— Звали, барин? — он поклонился, но в глазах плясали любопытные искорки. — В Уваровке все в порядке. Степан передает, что все посевные в разгаре, урожай обещает быть хорошим, если погода не подкачает. А я тут…

Он открыл коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали идеально прозрачные, тончайшие стеклянные пластины.

— В прошлом месяце от Григория был гонец с запиской. Просил вот такое стекло сделать. Я не совсем понял для чего это, но вот — экспериментировал. Добавил в шихту известь, барин. И песок просеял через пять сит. А то еще Фома говорил, что для часовщиков пробовали особо чистое стекло, да не вышло. А у меня вот! Для оптики, поди, сойдет?

Я взял пластину. Она была чистой. Практически без пузырьков. С легким голубоватым оттенком. Намного, намного лучше того, что Григорий использовал для своих дальномеров.

— Митяй, — я почувствовал, как сердце екнуло. — Ты гений. Это именно то, что нужно.

Он покраснел от похвалы.

— Но есть проблема, Егор Андреевич, — его голос стал осторожным. — Добиться такой чистоты — это очень долго. Горн должен работать на пределе, чтобы все примеси выгорели, а песок и зола должны быть идеальными. И много брака. Из десяти попыток — одна вот такая.

— Неважно, — отмахнулся я. — Делай. Делай столько, сколько сможешь. Мне нужна шихта. Самая чистая, какую только можно получить. Стекло без единого пузырька. Прозрачное, как горный хрусталь.

Митяй кивнул, его глаза горели.

— А что делать-то с ней, барин? Тарелки новые для праздничного стола?

Я улыбнулся.

— Мы будем смотреть на врага за десять верст. Ты сделаешь мне глаза для пушки. Глаза, которые позволят нам стрелять на такое расстояние, что французы даже не поймут, откуда прилетает смерть.

Митяй, хоть и не до конца понял, что от него требуется, но загорелся идеей.

— Будет сделано, Егор Андреевич. Через неделю пришлю первую партию. Пусть и брака много, но я что-нибудь придумаю.

Он уехал, полный энтузиазма, а я задумался. Чистое стекло — это полдела. Теперь нужно было превратить его в линзы. И не просто линзы, а оптику, способную собирать свет и фокусировать его, не искажая. И это уже была задача для Кулибина.

Иван Петрович, как обычно, был погружен в свои чертежи, когда я вошел в его кабинет. Он что-то бурчал себе под нос, двигая циркулем по бумаге.

— Егор Андреевич, — он даже не поднял головы. — Я кажется, нашел способ, как нам утяжелить снаряд. Свинцовое дно. Центр тяжести смещается, летит стабильнее.

— Иван Петрович, — я положил на стол идеальную стеклянную пластину, привезенную Митяем. — Забудьте про свинец. Посмотрите на это.

Кулибин кряхтя поднял голову, взял пластину. Он прищурился, поднес к окну, покрутил.

— Хм. Чисто. Для оконного стекла — слишком роскошно. Для бутылок — напрасная трата. Что это?

— Это основа для глаз нашей пушки. Это Митяй варил. Стекло.

— Стекло, — Кулибин снова прищурился, потом достал свою лупу и внимательно изучил пластину. — Агрегаты примесей отсутствуют. Пузырьки… единичные. Роскошно. Для чего? Очки для Каменского?

Я покачал головой.

— Нам нужна оптика, Иван Петрович. Мощная оптика. Чтобы увидеть цель на десять верст. Григорий делал свои дальномеры, но качество линз… сами видите.

Я протянул ему один из дальномеров Григория. Кулибин понюхал его, потом заглянул внутрь.

— Токарный станок. Резец. Грубо. К тому же стекло мутное. Это не линзы, это… увеличительные стекла. Для поджигания бумаги.

— А нам нужен телескоп. Прицел.

Кулибин задумался. Он снова вертел в руках пластину. Потом его глаза загорелись, как будто внутри него включилась паровая машина.

— Прожекторы! — воскликнул он. — Я же делал для Екатерины! Театр! Хрусталь!

Я знал, что он работал над осветительной аппаратурой, но не думал, что это будет иметь отношение к линзам.

— Что прожекторы?

— Мы не сможем выточить идеальную форму на токарном станке, Егор Андреевич. Не ту твердость. И не ту чистоту. Любое касание резца оставит микроцарапины. Идеальную кривизну не получим. Нужна… шлифовка.

Он начал быстро чертить на чистом листе.

— Смотрите. Мы сделаем две чугунные чаши. Одну — выпуклую, другую — вогнутую. Идеальной формы. Как половинки сферы. Сначала — грубая шлифовка. Насыпаем песок, мелкую фракцию. И начинаем тереть. Стекло между ними. Руками. Медленно. Равномерно.

Я смотрел на схему, и мне вспомнились древние методы изготовления телескопов. Точно. Шлифовка и полировка. Долгий, муторный процесс.

— Потом — все мельче и мельче абразив. Пемза. Толченый кирпич. А потом — окись церия. Самая мелкая пыль. Чтобы получить зеркальную поверхность. Идеальную.

Кулибин потер руки.

— Это годы работы, Иван Петрович! — воскликнул я. — А война на пороге!

— Не годы, — хмыкнул старик. — Несколько месяцев. С каждой линзой мы будем получать две. Одну выпуклую, другую вогнутую. Мы сможем сделать их одинаковыми. Одну — для окуляра, другую — для объектива. И не одну, а сколько угодно.

Он обвел меня торжествующим взглядом.

— Песок, вода и терпение, Егор Андреевич. Вот что нужно. А потом — проверка. Световые пучки. Углы преломления. Будем добиваться идеала.

Он взял пластину Митяя, поднес ее к глазам.

— Вот это — материал. Этот Митяй, он волшебник. А мы сделаем из него линзы. Лучше, чем у французов. Лучше, чем у англичан. Невидимые глаза для вашей невидимой пушки.

Я почувствовал прилив энергии. Отлично. Кулибин, как всегда, нашел изящное, хоть и трудоемкое, решение.

— Иван Петрович, — сказал я. — Завтра же беремся. Нам нужны чугунные чаши. И песок. Много песка. Самого мелкого.

Он кивнул, улыбнувшись.

— А я пока набросаю схему станка для полировки. С эксцентриком. Чтобы трение было равномерным. И не зависело от кривых рук рабочего.

Кулибин уже жил в своем мире, где оптические чудеса рождались из чугуна, песка и математической точности. И я знал, что он сделает это. Он даст глаза нашим пушкам.

Работа закипела. Завод превратился в огромную лабораторию, где сталь и чугун соседствовали с тончайшим стеклом. Митяй, вернувшись в Уваровку, теперь регулярно отправлял в Тулу ящики с идеально прозрачными стеклянными пластинами. Он добивался удивительной чистоты, жертвуя количеством ради качества.

Кулибин же развернул настоящий цех по шлифовке линз. Он разработал станки, где две чугунные чаши — одна выпуклая, другая вогнутая — с помощью хитроумного механизма, приводимого в движение нашими пневмодвигателями, вращались друг относительно друга, а между ними лежали стеклянные заготовки.

— Главное — равномерность, Егор Андреевич, — объяснял он мне, когда я заглядывал в его цех. — И постоянная подача абразива. Федор, не спи! Воду не забывай подливать!

Мастера, бывшие кузнецы и слесари, теперь скрупулезно, миллиметр за миллиметром, шлифовали стекло. Сначала крупный песок, затем все более мелкая фракция, потом пемза, а затем и тончайший порошок из рогов животных, который Кулибин предложил использовать как последний абразив.

День за днем, неделя за неделей, из-под рук мастеров выходили идеально отшлифованные, прозрачные диски. Кулибин проверял каждый из них на просвет, на преломление, на наличие дефектов.

— Этот для объектива, — говорил он, откладывая линзу. — Этот для окуляра. А этот… — он с сожалением отбрасывал в сторону пластинку с микроскопическим пузырьком. — Это на брак. Не годится.

Это был долгий, кропотливый процесс. Но с каждым днем в Туле появлялись новые линзы. Линзы, которые были чище, точнее и совершеннее всего, что когда-либо виделось в Российской империи. Глаза для нашей армии, которые могли пронзить туман войны на десять верст, давая нам невиданное преимущество.