Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 23

Лес молчал. Это было странное, неправильное молчание. Обычно после охоты, когда адреналин схлынет, наступает опустошение, смешанное с усталостью. Но сейчас в этом лесу, в десяти верстах от мертвой реки, царила тишина не охотничья. Это была тишина операционной, в которой только что ампутировали гангренозную конечность целого континента.

Мы сворачивались быстро. Не было ни «ура», ни подбрасывания шапок. Артиллеристы, мои вчерашние семинаристы и писцы, работали с угрюмой, механической сосредоточенностью могильщиков. Чехлы на остывающие стволы. Ящики — в телеги. Маскировку — раскидать. Следов быть не должно.

Мы уходили в глубь России, оставляя за спиной искалеченный берег Немана.

Наводчики догнали нас только через двое суток, уже на старой смоленской дороге, которую мы выбрали для отхода — подальше от главных трактов.

Ефим вынырнул из подлеска такой же тенью, какой уходил. Похудел, осунулся, глаза ввалились, егерская куртка была порвана на плече, но в руках он крепко сжимал кофр с рацией. За ним, спотыкаясь от усталости, вышли остальные наблюдатели.

— Воды, — только и хрипнул Ефим, падая на траву у моей телеги.

Захар сунул ему флягу. Охотник пил долго, жадно, вода текла по небритому подбородку, оставляя дорожки из грязи.

Иван Дмитриевич присел рядом на корточки. В его взгляде читался немой вопрос, который мучил нас всех эти сорок восемь часов. Мы знали, что попали. Мы знали, что мосты уничтожены. Но мы не знали главного — что в голове у Корсиканца.

Ефим оторвался от фляги, вытер губы рукавом и посмотрел на меня. В его глазах я увидел что-то такое, от чего мороз прошел по коже даже под теплым июньским солнцем. Там был не страх. Там было удивление человека, который увидел, как бог поскользнулся в грязи.

— Нет больше армии, Егор Андреевич, — тихо сказал он. — То есть люди-то есть. Живые. Многие тысячи. Но армии — нет.

— Подробнее, — потребовал я.

— Они бежали, барин. — Ефим покачал головой, словно сам не верил своим словам. — Не отходили. Не маневрировали. Они драпали. Как стадо, которое волки погнали.

Он начал рассказывать, и картина встала перед глазами.

Когда дым от разрывов рассеялся над Неманом, французский авангард увидел не поле боя. Он увидел мясорубку. Мостов не было. Переправа превратилась в бурлящий котел из обломков, трупов лошадей и людей. А те, кто успел перебраться на наш берег… их просто перемололо.

— Генералы пытались их строить, — рассказывал Ефим. — Саблями махали, коней горячили. А солдаты… они не слушали. Они видели, как с неба падает смерть, а ответить нечем. Пушек нет, врага не видно. Кто-то заорал «Измена!», кто-то «Засада!». И они ломанулись назад. Вплавь. На тех лодках, что уцелели. Давили друг друга. Топили.

— А Наполеон? — спросил Иван Дмитриевич.

— Видел я его, — кивнул Ефим. — В стереотрубу. Маленький такой, на белом коне. Он метался по берегу. Пытался остановить эту лавину.

Ефим сплюнул.

— Он испугался, барин. Я охотник, я запах страха чую. Он понял, что его бьют не по правилам. Что его гений тут ничего не стоит. И он побежал. А за ним и вся эта орава развернулась. Обозы бросали, пушки в кюветы сталкивали, лишь бы ноги унести.

Я слушал и понимал: это конец.

Мы не просто уничтожили переправу. Мы сломали психологический хребет Великой Армии. Они шли на парад. Они шли побеждать диких скифов. А получили технологический нокаут, природу которого даже не смогли осознать. Для солдата 1812 года разрыв, уничтожающий батальон за секунду, без видимого дыма выстрела — это не артиллерия. Это кара Господня. Или дьявольская магия.

С таким страхом в душе не наступают. С таким страхом бегут до самого Парижа.

— Вторжение отменяется, — констатировал Иван Дмитриевич, поднимаясь. — По крайней мере, в этом году.

— А значит, и навсегда, — добавил я. — Коалиция держится на страхе перед силой Бонапарта. Как только Европа узнает, что «непобедимые» драпали от одной русской батареи, не сделав ни выстрела… Шакалы начнут грызть льва.

Мы двинулись дальше.

Ощущение нереальности не отпускало. Мы ехали по мирному лесу. Птицы пели, колеса скрипели. А я все думал о том, как просто и страшно мы переписали историю. Ни Бородино, ни пожара Москвы, ни Березины. Шестьсот тысяч человек не лягут в русскую землю.

Но вместе с облегчением накатывала тревога другого рода. Мы победили внешнего врага. Теперь нам предстояло встретиться с врагом внутренним.

Смоленск встретил нас пылью и колокольным звоном. Город жил своей жизнью, еще не зная, что война, которая должна была его сжечь, закончилась, не начавшись.

Мы не пошли в город. Мы встали лагерем в заброшенной усадьбе верстах в пяти, в глухом яблоневом саду, одичавшем и заросшем крапивой. Это было оговоренное место встречи.

Сомов, мой главный радист, которого я отправил вперед с приказом передать информацию на телеграф, ждал нас у покосившихся ворот.

Вид у парня был ошалелый. Он сидел на ступенях барского дома, а вокруг него, словно серпантин после праздника, вились кольца бумажной телеграфной ленты. Её было много. Метры.

При виде нашей колонны он вскочил, путаясь в бумаге.

— Егор Андреевич! Барин! — заорал он, маша рукой с зажатым в ней мотком ленты. — Есть связь! Москва ответила!

Я спрыгнул с коня, бросив поводья Захару. Ноги гудели после перехода.

— Что там? — спросил я, подходя. — Расстрел? Трибунал? Или просто каторжные работы?

Иван Дмитриевич подошел следом, сохраняя свое привычное ледяное спокойствие, хотя я видел, как мелко подрагивают его пальцы.

Сомов протянул мне начало ленты.

«ВОРОНЦОВУ. ЛИЧНО. В РУКИ. СРОЧНО», — гласили первые слова, выбитые телеграфным аппаратом.

Я начал читать, перебирая бумажную змею. Текст был сбивчивый, эмоциональный — насколько это вообще возможно для морзянки. Каменский, похоже, диктовал бегая по кабинету, не выбирая выражений.

«ПОЛУЧИЛ ДОКЛАД НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. ПОДТВЕРЖДАЮТ ПОЛНЫЙ РАЗГРОМ. ГОВОРЯТ РЕКА ВСТАЛА НА ДЫБЫ. ГОВОРЯТ ФРАНЦУЗ БЕЖИТ КАК ЗАЯЦ».

Дальше шли пропуски, видимо, помехи на линии, и снова текст:

«…ШОК. МОИ ГЕНЕРАЛЫ КРЕСТЯТСЯ. ГОВОРЯТ ТЫ ОТКРЫЛ ВРАТА АДА. НО ГЛАВНОЕ — ОНИ УШЛИ. КУРЬЕРЫ С ГРАНИЦЫ ПОДТВЕРЖДАЮТ: ВРАГ ОСТАВИЛ БЕРЕГ. ОТХОДЯТ В ГЛУБЬ ЕВРОПЫ. ЭТО ПОБЕДА ПОЛКОВНИК. ЧИСТАЯ И НЕМЫСЛИМАЯ ПОБЕДА».

Я перевел дух. Старый фельдмаршал был доволен. Это чувствовалось в каждой букве. Но меня интересовало другое.

— Читай дальше, — тихо сказал Иван Дмитриевич, заглядывая через плечо. — Что Петербург? Что Императрица?

Я отмотал еще метр ленты.

«ДОЛОЖИЛ ГОСУДАРЫНЕ. В ПЕТЕРБУРГЕ ПАНИКА. БАРКЛАЙ ТРЕБОВАЛ ТВОЕЙ ГОЛОВЫ ЗА САМОУПРАВСТВО И ПОДЛОГ. КРИЧАЛ ЧТО ТЫ УКРАЛ КАЗЕННЫЕ ПУШКИ И ПОДСТАВИЛ ИМПЕРИЮ ПОД УДАР».

У меня сжалось сердце. Ну вот и всё. Система не прощает, когда её обходят.

Но следующая фраза заставила меня замереть.

«НО КОГДА ПРИШЛИ НОВОСТИ ИЗ ВИЛЬНО… КОГДА СТАЛО ЯСНО ЧТО ВТОРЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ… ГНЕВ СМЕНИЛСЯ. СНАЧАЛА ТИШИНА. ПОТОМ ШЕПОТ. А ПОТОМ ЕКАТЕРИНА СКАЗАЛА: „ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ СУДЯТ. ЕСЛИ ОН СПАС РОССИЮ ВОСЕМЬЮ ПУШКАМИ, ЗНАЧИТ, ОН ЗНАЛ ЧТО ДЕЛАЛ“».

Я перечитал это дважды.

— «Победителей не судят», — эхом повторил Иван Дмитриевич. — Каменский сдержал слово. Он прикрыл нас.

— Читайте до конца, — сказал Сомов, и в его голосе звучала благоговейная дрожь.

Я размотал остаток ленты.

«ПРЕДСТАВЛЕН К ОРДЕНУ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ. ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ — НАГРАДЫ И ПОВЫШЕНИЕ. ТВОЙ ЗАВОД ПОЛУЧАЕТ СТАТУС ИМПЕРАТОРСКОГО АРСЕНАЛА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ. ФИНАНСИРОВАНИЕ НЕОГРАНИЧЕННОЕ. ВОЗВРАЩАЙСЯ В ТУЛУ, ГЕРОЙ. МЫ ЖДЕМ».

Лента выскользнула из пальцев и упала в дорожную пыль.

Я сел на ступени рядом с Сомовым. Ноги отказывались держать. Напряжение последних месяцев, страх, бессонные ночи, адская работа в цехах, река крови на переправе — всё это вдруг навалилось разом, придавив к земле бетонной плитой.

Кулибин подошел, поднял ленту, бережно смотал её.

— Значит… не расстреляют? — спросил он по-деловому, поправляя очки.

— Нет, Иван Петрович, — я поднял голову и посмотрел на него. — Не расстреляют. Наоборот. Теперь нам придется работать втрое больше. Теперь они поверят. И захотят еще.

— Это хорошо, — кивнул старик. — Чертежи у меня готовы. Я там придумал, как подачу снарядов ускорить…

— Ты понимаешь, что ты сделал, Егор? — спросил Иван Дмитриевич. — Ты не просто остановил Наполеона. Ты дал Империи дубину, которой она теперь будет грозить всему миру. И мир этот… он изменится. Сильно изменится.

— Я знаю, — ответил я. — Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мы едем домой.

Полог походного шатра был соткан из грубой парусины. Я знал каждую ниточку в этом переплетении, каждое пятнышко копоти от свечи, которую Захар ставил у входа. Я закрыл глаза в лесу под Смоленском, чувствуя под щекой жесткий войлок седла, заменявший подушку. Тишина была звенящей, той особенной тишиной безопасности, которая наступает только после великой победы. Мы остановили Наполеона. Мы переписали историю. Я засыпал с мыслью о Маше, о сыне, о том, как войду в свой кабинет в Туле и впервые за месяцы сниму эти проклятые сапоги…

Пробуждение ударило не светом. Оно ударило звуком и болью.

Меня не просто разбудило — меня вышвырнуло из реальности. Ощущение было такое, будто мое тело пропустили через гигантскую, ржавую мясорубку, ломая кости и перекручивая жилы. Мир вокруг схлопнулся в черную воронку, а потом взорвался миллионом искр.

В нос ударил запах. Не леса. Не конского навоза.

Металлическая пыль. Застоявшийся, спертый воздух подземелья. Дешевый женский парфюм. Перегар какого-то мужика слева.

Я распахнул глаза, пытаясь вдохнуть, но легкие горели огнем.

Шатер исчез. Звездное небо Смоленщины исчезло.

Вместо этого надо мной плыл грязно-белый пластиковый потолок с мигающими люминесцентными лампами. Ритмичный стук колес о стыки рельсов… Тудун-тудун. Тудун-тудун. Этот звук я не слышал уже пять лет. Или пять минут?

Голова раскалывалась, как перезрелый арбуз. Картинка перед глазами плыла, двоилась, распадалась на пиксели. Я попытался пошевелить рукой — на ней не было ни мозолей от поводьев, ни въевшейся в поры оружейной смазки, ни шрамов от щелочи, которой мы отмывали взрыватели той страшной зимой. Рука была чистой, гладкой, с аккуратно подстриженными ногтями. Рука офисного менеджера Алексея Романова.

В ушах, сквозь гул крови, пробился механический, равнодушный голос:

— Станция Баррикадная. Будьте осторожны при выходе.

Баррикадная.

Это слово прозвучало не как название станции. Оно прозвучало как выстрел стартового пистолета.

Память — странная штука. Она работает быстрее сознания. Я еще не понял, кто я — Егор Андреевич Воронцов, полковник и спаситель Империи, или Алексей, неудачник-менеджер, едущий после увольнения домой, — но мое тело уже знало, что произойдет.

Дежавю накрыло цунами.

Я помнил этот момент. Я проживал его. Пять лет назад по моему личному времени. Секунду назад по времени этого мира.

Сейчас тряхнет. Сейчас погаснет свет. Сейчас раздастся скрежет металла, раздираемого бетоном, крики людей, звон битого стекла. Авария в тоннеле. Та самая, что отправила меня в 1807 год.

Я не думал. Времени на мысли не было.

Я рванулся вперед. Мое тело, еще не забывшее рефлексов полковника артиллерии, сработало быстрее, чем сонный мозг менеджера. Я оттолкнул какого-то парня в наушниках, стоявшего у двери. Тот возмущенно хрюкнул, но отлетел, как кегля.

Моя рука, та самая, гладкая и слабая, но ведомая волей человека, одной командой разгромившего французскую армию, взметнулась вверх.

Красная ручка. Стоп-кран.

Пальцы сомкнулись на холодном пластике.

«Рви!» — скомандовал внутренний голос. Голос того Егора, который командовал залпом пироксилином.

Я дернул вниз. Со всей дури.

ПШШШШШ!

Звук стравливаемого воздуха ударил по перепонкам.

Поезд дернулся, словно гигантский зверь, получивший пулю в хребет. Инерция швырнула пассажиров вперед. Кто-то закричал. Девушка с телефоном полетела на пол, выронив гаджет. Тот самый парень в наушниках врезался лбом в поручень.

Меня самого впечатало в стену вагона, выбивая воздух из легких.

Скрежет тормозных колодок был таким пронзительным, что казалось, у меня сейчас лопнут перепонки. Искры за окном превратились в сплошную огненную полосу.

Скорость падала. Резко.

Но удара не было.

Не было того самого страшного удара, когда вагон сминается в гармошку. Когда металл рвет плоть.

Вагон дрожал, выл, сопротивлялся законам физики, но тормозил. До скрежета, до вони паленой резины и раскаленного металла.

И вдруг всё замерло.

Тишина.

Не лесная, спокойная. А городская, напряженная, наэлектризованная тишина подземелья.

Свет мигнул, но не погас. Только аварийное освещение загорелось тусклым желтым спектром, отбрасывая длинные тени.

Люди вокруг начали подниматься, ошарашенно озираясь.

— Ты че творишь, урод⁈ — заорал кто-то из конца вагона. — Совсем обдолбался⁈

— Поезд сломал, придурок!

— Женщине плохо! Воды дайте!

Они орали на меня. Они матерились. Они отряхивали свои драгоценные пальто и искали упавшие айфоны.

Они были живы.

Я сполз по стенке на пол, глядя на свою руку. Она дрожала. Мелкой, противной дрожью.

— Живы… — прохрипел я. Голос был чужим, слабым. Не командирским. — Все живы…

— Ты больной⁈ — ко мне подскочил плотный мужик в кожаной куртке, замахиваясь. — Я щас тебе…

Он осекся. Видимо, что-то было в моем взгляде. Взгляде человека, который только что вернулся из ада и привел оттуда полк призраков.

Мужик замер, опустив руку.

— Впереди, — я кивнул головой в сторону кабины машиниста. — Там бетон. Авария. Пути разрушены.

— Чего ты несешь? — растерянно спросил он.

— Я… — я сглотнул вязкую слюну. — Я знаю.

В этот момент динамик ожил. Голос машиниста был искажен помехами, в нем слышалась паника и недоверие:

— Уважаемые пассажиры… Просим сохранять спокойствие… По техническим причинам… На путях препятствие… Сход состава предотвращен…

Вагон ахнул. Единым, многоголосым выдохом.

Мужик в кожаной куртке побледнел, медленно отступая от меня. Люди смотрели на меня уже не как на психа, а как на привидение.

А я сидел на грязном полу вагона московского метро, прижавшись спиной к холодному пластику, и улыбался.

Я только что спас сотни жизней.

Я закрыл глаза, и на секунду сквозь гул метро мне почудился запах смоленского леса и тихий, уверенный голос Ивана Дмитриевича: «Победителей не судят, Егор Андреевич».

Резко зашипели двери, открываясь в темноту тоннеля. Где-то вдали завыла сирена. Пора было выходить. На станцию. В новую жизнь. В старый мир, который я только что изменил одним движением руки.

Я не помню, как выбрался из вагона. Людской поток, пахнущий гарью, страхом и дорогими духами, вынес меня на перрон, а затем и на поверхность. Ноги ступали по граниту, но мышечная память искала под сапогом податливую грязь смоленского тракта.

Улица встретила меня ревом. Это был бестолковый, истеричный гул мегаполиса: клаксоны, сирены, шум шин по асфальту, обрывки чужих разговоров.

Москва. Двадцать первый век.

Я рухнул на первую попавшуюся скамейку бульвара. Спина взмокла, руки тряслись, как у контуженого новобранца после первой атаки. Я смотрел на свои ладони. Чистые. Руки офисного планктона — Алексея Романова.

Воздух здесь был другим. Он не пах лесом и свободой. Он пах бензином и пылью.

— Господи… — прошептал я, закрывая лицо ладонями.

А как же Маша? Моя Машенька с ее теплыми руками и запахом парного молока? Как Сашка, мой маленький наследник, который только-только начал уверенно держать деревянную саблю? Я бросил их? Я предал их, сбежав в уютное будущее, где есть горячая вода и антибиотики?

Паника накрыла ледяной волной. Я ощупал карманы джинсов — ткани, казавшейся теперь непривычно грубой и жесткой. Пальцы наткнулись на холодный, гладкий прямоугольник.

Смартфон. Черное зеркало цивилизации.

Я достал его. Экран ожил, ударив по глазам неестественно ярким светом. Батарея — 12 %. Связь — LTE. Время — 15:42. Та же дата, что и при аварии. Для мира прошла секунда. Для меня — жизнь.

Поисковая строка.

«Хронология истории России начиная с 19 века кратко».

Интернет, величайшее изобретение человечества, выплюнул ответ за доли секунды.

Я читал, и буквы расплывались перед глазами. Дыхание перехватило.

«…Вторжение Наполеона в 1812 году было остановлено на границе в ходе Неманского инцидента. Внезапная гибель большей части французского авангарда и последующее политическое давление Коалиции привели к подписанию Тильзитского мира-2 на условиях России…»

Остановлено. Не было пожара Москвы. Не было Бородино. Неманский инцидент.

Я листал дальше, глотая абзацы.

«…Отсутствие разорительных войн на территории Империи способствовало промышленному буму… Первая Мировая война предотвращена благодаря политике технологического сдерживания и „вооруженного нейтралитета“ Российской Империи… Экономическая гегемония к середине XX века…»

Ни Вердена. Ни Освенцима. Ни Хиросимы.

Я откинулся на спинку скамейки и расхохотался. Прохожие шарахались, косясь на безумца в грязной куртке, хохочущего в голос посреди мирного города. Это был смех человека, который только что узнал, что не зря ел землю и убивал людей.

Россия — сверхдержава. Не бензоколонка, а технологический гигант. Значит, импульс не угас. Значит, кто-то подхватил знамя, когда я исчез.

Я снова склонился над экраном. Пальцы вбили новый запрос.

«Александр Егорович Воронцов».

Википедия. Статья огромная, с портретом.

На черно-белой гравюре на меня смотрел пожилой мужчина с умными, пронзительными глазами и волевым подбородком. Моим подбородком.

«Александр Егорович Воронцов (1809–1885) — великий русский инженер, промышленник и государственный деятель. Основатель Тульской Технической Академии. Создатель первой Всероссийской радио-сети и системы железнодорожного сообщения на паровой тяге высокого давления…»

Я читал список его наград и достижений, и по щекам текли слезы. Я не вытирал их.

«…В своих мемуарах А. Е. Воронцов утверждал, что лишь следовал заветам и чертежам, оставленным его отцом, загадочно исчезнувшим полковником Е. А. Воронцовым. Внедрил технологии конвейерной сборки, стандартизации, разработал основы нефтехимии…»

Он нашел сейф. Мой умный, упрямый мальчик нашел сейф в кабинете, который я просил Машу беречь. Он прочел мои тетради. Он понял.

— Молодец, — прошептал я экранному портрету. — Какой же ты молодец, сынок.

В этот момент телефон в руке завибрировал, разорвав тишину бульвара громкой, попсовой мелодией.

Я вздрогнул. На экране высветилось имя: «Маруська».

И фото.

Это была она. Моя Маша. Те же глаза — огромные, цвета летнего неба. Тот же разлет бровей. Только на этом фото она улыбалась на фоне каких-то пальм, с яркой помадой на губах и модной стрижкой.

Современная Маша. Девушка, которую я любил «до». И которую полюбил там, в прошлом, заново.

Палец завис над зеленой кнопкой. Сердце ухнуло куда-то в пятки, сильнее, чем перед залпом батареи.

— Алло? — хрипло сказал я. Голос не слушался.

— Леш? — родной, до боли знакомый голос. Чуть обеспокоенный, торопливый, живой. — Ты где? У тебя все хорошо?

Я закрыл глаза. Этот тембр я слышал, когда она пела колыбельную Сашке. Этот голос шептал мне «люблю», когда я уходил на войну.

— Да… — я сглотнул ком в горле. — Да, Машуня. Жив. Здоров.

— Слава Богу! — выдохнула она в трубку. — Я тут ленту листаю, в новостях ужасы какие-то про метро пишут, авария на твоей ветке. Сердце не на месте. У тебя точно все в порядке, Леш? Голос какой-то… странный.

— Просто устал, — соврал я. — Переволновался. Но я выбрался. Я в норме.

— Ну хорошо… Фух, напугал. — Тон сменился на бытовой, деловой. — Ты же помнишь, что у нас сегодня ужин с моими родителями? В семь, в том ресторане на Таганке. Папа очень ждет.

Ужин с родителями.

Я едва не расхохотался снова. Я, человек, который убедил фельдмаршала Каменского нарушить приказ Императрицы, который заставил бежать Наполеона, теперь должен идти на смотрины к современным тестю и теще.

— Помню, конечно, — сказал я, и улыбка сама собой наползла на лицо. — Буду. В срок. Как штык.

— Люблю тебя, аккуратнее там! — чмокнула она и отключилась.

Экран погас.

Я сидел, глядя на свое отражение в черном стекле смартфона. Вокруг шумела Москва — которую не сожгли. Мой сын прожил долгую, великую жизнь. Моя жена… моя будущая жена ждет меня к ужину.

А еще я вдруг вспомнил.

Отчетливо, как будто это было вчера.

Уваровка. Кузница на берегу речки Быстрянки.

Перед тем, как уехать в Тулу, я, повинуясь паранойе человека из будущего, сделал заначку. На черный день. Или на очень светлое будущее.

Там, под старым дубом, в трех шагах от угла кузницы, на глубине полутора метров, я закопал глиняный горшок. Золотые империалы, серебро.

По тем временам — состояние. По нынешним меркам, учитывая антикварную стоимость и нумизматическую редкость — это… это даже не состояние. Это империя.

География не меняется. Режимы падают, цари уходят, технологии меняются, но река Быстрянка течет там же. И старый дуб, если его не срубили, стоит на том же месте.

Я сунул телефон в карман.

Мне срочно нужна хорошая, крепкая саперная лопатка. И билет на электричку.

Я точно знаю, куда поеду завтра.

Подкрутив воображаемый ус, которого у меня в этом теле не было, я встал со скамейки и решительно шагнул в толпу.

Жизнь только начинается. Опять.

Дорогие читатели, друзья и соратники по приключениям!

Вот и настал этот момент. Момент, когда мы, авторский дуэт, с легкой грустью и огромной благодарностью закрываем последнюю страницу цикла «Воронцов. Перезагрузка».

Это были невероятные 12 книг, прожитые вместе с вами, на протяжении 260 дней (в день по проде). Почти 5 миллионов символов текста, что мы создали плечом к плечу, или, как точнее будет сказать, пальцами по клавиатуре, пока вы впитывали каждое слово. Чуть меньше девяти месяцев жизни, наполненных интригами, приключениями, эмоциями и постоянным ощущением вашего присутствия.

Мы хотим от всей души сказать вам: СПАСИБО!

Огромное, искреннее спасибо за то, что были с нами на этом пути. За вашу поддержку, за каждое доброе слово, за мотивацию, которая двигала нас вперед, и просто за то, что вы есть и делаете нашу работу по-настоящему осмысленной. Это были огромный опыт и замечательная история.

Но, как и в любой хорошей книге, после финала наступает… новое начало!

Мы приглашаем вас погрузиться в абсолютно новую, захватывающую историю, над которой мы работаем уже полмесяца (именно тогда мы перевели выкладку Воронцова на три раза в неделю). Приготовьтесь к путешествию во времени и интригам, где наш современник окажется в самом сердце Российской Империи. И так сложилось, что у него будет возможность изменить будущее, вмешавшись в воспитание юного императора.

Сможет ли один человек повлиять на ход истории? Какие трудности его ждут? И какие уроки он преподаст тому, кому предстоит управлять великой державой?

Мы обещаем вам еще больше приключений, прогрессорства, глубоких характеров и неожиданных поворотов. Оставайтесь с нами — самые интересное впереди!

Ссылка чуть ниже, в разделе «от автора».