Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 17

Сверлильная башня Кулибина ревела как голодный дракон, пожирая стальные заготовки одну за другой. Гравитация и инерция делали то, с чем не справлялись десятки мастеров: они выравнивали вертикаль, превращая грубые поковки в идеальные зеркальные цилиндры. Звук этот, пронзительный скрежет металла о металл, стал теперь гимном нашего завода. Но если железо мы победили, то главная проблема оставалась прежней. Пушка не стреляет сама. Ей нужны люди.

Я стоял в кабинете Ивана Дмитриевича в здании городской управы. Окна выходили на площадь, где маршировал гарнизонный полк, поднимая тучи пыли. Солдаты тянули носок, чеканили шаг, выглядели браво.

— Красиво идут, — заметил я, не оборачиваясь. — Только для моей артиллерии они бесполезны.

Иван Дмитриевич сидел за столом, просматривая списки рекрутов. Он поднял на меня усталый взгляд.

— Вы становитесь привередливым, Егор Андреевич. Каменский дал вам карт-бланш, и я уже выгреб из гарнизона всех, кто отличает право от лево без сена и соломы на ногах. Крепкие мужики, исполнительные. Чего вам еще?

— Мне не нужны «крепкие мужики», — я отошел от окна и сел напротив него. — Иван Дмитриевич, поймите. Старая пушка — это дубина. Там нужно затолкать ядро, навести примерно в ту сторону и поднести фитиль. Моя гаубица — это скрипка. Или, если хотите, сложный станок. Там угломеры, там таблицы поправок, там баллистика.

Я наклонился вперед, понизив голос.

— Если я поставлю к прицелу неграмотного крестьянина, он будет крутить маховики наугад. А если он ошибется на одну тысячную? Куда улетит снаряд? Мне нужны люди, которые умеют читать. И считать.

Иван Дмитриевич откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы.

— Читать и считать… В армии, где грамотных — один офицер на роту, да и то, если повезет. Вы просите невозможного. Офицеров я вам столько не дам, их и в линии не хватает.

— Мне не нужны дворяне, — отрезал я. — С дворянами одни проблемы: гонор, «честь мундира», споры о том, кто знатнее. Мне нужен средний класс. Интеллектуальный пролетариат, если позволите.

— Кто-кто? — переспросил он, подняв бровь.

— Семинаристы, — начал я загибать пальцы. — Недоучившиеся попы. Они знают латынь, значит, голова варит, и дисциплина у них железная. Разорившиеся мелкие чиновники, писцы из коллегий, которых выгнали за пьянство или дерзость. Поповичи. Мещане, которых отец учил счетоводству. Технари-самоучки.

— Сброд, — констатировал Иван Дмитриевич. — Шпана и неудачники.

— Нет. Материал. Они умные, но жизнь их побила. Они злые и голодные. Дайте им паек, жалованье и красивую форму — и они будут грызть гранит науки зубами. Мне нужны мозги, Иван Дмитриевич. Железо у меня есть.

Чиновник помолчал, раздумывая. Потом потянул к себе чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Семинаристы, говорите… Ну что ж. Есть у меня на примете пара десятков таких «философов», что сейчас по кабакам ошиваются. И писцов найдем. Только учтите, Егор Андреевич: муштровать их вам придется самому. Я вам пришлю людей, а уж делать из них артиллеристов — ваша забота.

— Договорились. И еще одно. Тягачи.

— Опять? — вздохнул он. — Мы же реквизировали всех битюгов в округе.

— Лошади есть. Повозок нет. Те, что есть — развалятся под весом боекомплекта. Ящик со снарядами весит как чугунный мост. Если ось лопнет на марше, батарея встанет. Мне нужен отдельный цех. Будем делать свои фуры. На тех же стальных колесах, что и пушки. С рессорами.

Иван Дмитриевич покачал головой, но в глазах его мелькнуло уважение.

— Вы строите отдельную армию внутри армии, полковник.

— Я строю систему, — поправил я его. — Пушка без снарядов — кусок железа. Снаряды без подвоза — груз. А подвоз без дорог — утопия. Мы должны возить дорогу с собой.

Следующая неделя прошла в дыму, но на этот раз — в кузнечном. Мы перепрофилировали старый сарай на окраине заводской территории под сборку тягачей.

Я лично чертил эскизы. Никаких изящных изгибов, только брутальная функциональность. Рама из швеллера (пришлось научить кузнецов гнуть п-образный профиль), мощные оси из той же стали, что шла на лафеты. И колеса. Те самые, широкие, с «елкой» грунтозацепов.

— Тяжело ведь, барин, — кряхтел Илья, ворочая здоровенную ось. — Коням пупы надрывать.

— Зато не увязнет, — парировал я. — Лучше медленно ехать, чем просто стоять в грязи по ступицу.

Настоящих подшипников качения мы пока делать не могли — не та точность шариков. Но я внедрил бронзовые втулки скольжения с маслёнками.

— Смазывать! — орал я на подмастерьев, которые собирали ступицы. — Каждые сто верст! Масло должно быть там всегда! Сухая ось — это трибунал!

Параллельно шла «людская плавка». Иван Дмитриевич сдержал слово. На плац перед казармами согнали пеструю толпу. Тут были и долгополые семинаристы с жидкими бороденками, и помятые мужички в засаленных сюртуках с чернильными пятнами на пальцах, и какие-то отчаянные головы с бегающими глазами.

Я вышел к ним в парадном мундире, с Николаем Федоровым по правую руку и старым вахмистром по левую.

— Слушать сюда! — гаркнул я. — Вы здесь не для того, чтобы маршировать. Хотя и этому вас научат. Вы здесь, чтобы стать элитой. Богами войны.

Они смотрели недоверчиво.

— Видите вон ту трубу? — я указал на заводскую вышку. — Для вас это теперь храм. Кто выучит баллистику — получит унтер-офицерские лычки и жалованье, о котором вы в своих канцеляриях и не мечтали. Кто будет лениться — пойдет обратно чистить конюшни. Выбор за вами.

Николай начал занятия. Он учил их тригонометрии на пальцах. Рисовал треугольники на песке, объяснял, что такое синус и зачем нужна поправка на ветер. Я видел, как у бывших семинаристов загорались глаза. Им, привыкшим к зубрежке скучных текстов, вдруг открылась магия прикладной математики.

Темп на заводе стал бешеным. Конвейер, который мы запустили с такой болью, теперь работал как часы. Тележки катились по рельсам, узлы собирались, стволы сверлились.

Но я не мог успокоиться. Я стал параноиком.

Каждое утро начиналось с «приемки». Я ввел правило, от которого выли мастера, но которое спасло нас от брака. Личное клеймо.

— Ты, Степан, — говорил я сборщику затворов. — Твое клеймо — молоток. Ты ставишь его на каждый собранный узел. Если затвор заклинит на полигоне — я найду клеймо. И я буду знать, кто виноват.

— Так ведь железо может подвести… — пытался спорить Степан.

— Если железо — спрошу с литейщика. А если сборка, заусенец или стружка забытая — спрошу с тебя. Головой отвечаешь.

И это работало. Страх ответственности, смешанный с гордостью за личный знак, творил чудеса. Люди стали проверять друг друга. «Эй, Митька, ты фаску криво снял, переделай, а то барин увидит — шкуру спустит!»

К концу месяца заводской двор преобразился. Раньше там была грязь и хаос. Теперь там, выстроившись, как на параде, стояли они.

Восемь монстров.

Первая батарея.

Они сверкали свежей защитной краской — мы не стали красить их в зеленый, я настоял на серо-буром, под цвет осенней грязи. Низкие хищные силуэты, длинные стволы, массивные щиты. Рядом с каждым орудием стоял его тягач — угловатый, мощный зарядный ящик на стальном ходу.

Я вышел во двор на закате. Рабочие, уже закончившие смену, не расходились. Они стояли вдоль стен, курили и смотрели на творение своих рук. В их взглядах больше не было той тупой усталости, что в начале месяца. Была гордость. Суровая, мужская гордость. «Это мы сделали».

Кулибин подошел ко мне, вытирая руки неизменной ветошью.

— Красавицы, — тихо сказал он. — Жуткие, но красавицы.

— Восемь штук, — я выдохнул, чувствуя, как отпускает пружина внутри. — Полный комплект. С зипами, с инструментом, с двойным боекомплектом.

Лес молчал. Это было неестественное, подозрительное молчание для места, где расквартировано три сотни здоровых мужиков. В обычном армейском лагере воздух всегда дрожит от окриков унтеров, топота сапог, ржания лошадей и звона котелков. Там всегда кто-то марширует, кто-то чистит ружье кирпичом, а кто-то получает в зубы за нерадивость.

Здесь же, в двадцати верстах от Тулы, за тройным оцеплением «волкодавов» Ивана Дмитриевича, стояла тишина, прерываемая лишь скрипом мела по грифельной доске и сухим щелканьем затворов.

Я шел по тропинке между палатками, заложив руки за спину. На мне не было парадного мундира, только простой сюртук и сапоги, покрытые дорожной пылью. Здесь не перед кем было красоваться. Здесь мы не растили гвардейцев для паркета. Здесь мы ковали убийц-математиков.

На прогалине, под навесом из парусины, сидел первый взвод. Тридцать человек. Они сидели на грубо сколоченных скамьях, впившись глазами в черную доску. Перед ними стоял Николай Федоров. Он яростно чертил мелом геометрические фигуры.

— Забудьте то, что вы видите глазами, — голос Николая звучал хрипло, но уверенно. — Глаз врет. Глаз говорит вам: враг там, за березой. А физика говорит: враг там, где сходятся координаты.

Он ткнул мелом в центр треугольника.

— Деривация! Кто ответит?

Рыжий паренек в первом ряду, бывший дьячок, вскочил, одергивая новенький мундир.

— Снаряд, вращаясь в полете, отклоняется в сторону вращения из-за разности давлений набегающего потока воздуха, ваше благородие! Для наших нарезов — уход вправо!

— Садись, — кивнул Николай. — А теперь главное. Угловая скорость цели. Если кавалерия идет галопом поперек вашего сектора обстрела, вы должны выносить точку прицеливания не на корпус лошади, а на три фигуры вперед. Иначе снаряд прилетит в пустую землю, а гусары уже будут рубить вас шашками.

Я остановился в тени сосны, наблюдая. Они не маршировали. Они не тянули носок. Их пуговицы были, возможно, не идеально начищены. Любого унтера, увидевшего это сборище сутулых «ботаников» с логарифмическими таблицами в руках, хватил бы удар. Но я видел другое.

Я видел, как в их глазах зажигается понимание.

Они больше не были «серой скотиной», которую гонят на убой. Им дали в руки власть над пространством. Им объяснили, что с помощью цифр можно убить человека, которого ты даже не видишь. И это ощущение могущества пьянило их сильнее водки.

— Панорама Герца, — продолжал Николай, беря со стола наш драгоценный прибор. — Это не подзорная труба, чтобы разглядывать девок на сеновале. Это угломерный инструмент. Вы смотрите вперед, но видите всё вокруг.

Он передал панораму по рядам. Солдаты брали её бережно, двумя руками, словно святыню. Они уже знали цену этой «игрушке» — больше, чем их годовое жалованье.

— Шкала в тысячных, — бубнил Николай. — Одна тысячная — это сажень на двух верстах. Ошибка в одно деление — и вы мажете. Мажете — и пехота остается без поддержки. Пехота гибнет.

Я двинулся дальше, к орудийным дворикам.

Там, в капонирах, укрытые маскировочными сетями, стояли наши «звери». Восемь гаубиц. Восемь стальных монстров.

Возле третьего орудия шла тренировка заряжающих.

Я подошел тихо, стараясь не мешать. Инструктором здесь был я сам, но сейчас процессом руководил мой лучший ученик, унтер из старых егерей, переученный на новый лад.

— Стоп! — рявкнул унтер. — Отставить!

Расчет замер. Молодой парень, державший в руках учебный картуз с опилками (имитация пироксилина), испуганно моргнул.

— Ты что делаешь, дубина стоеросовая? — унтер подошел к нему вплотную. — Ты как картуз держишь? Как баба мешок с семечками?

— Так ведь… удобно, — пролепетал парень.

— Удобно штаны в нужнике снимать! — отрезал унтер. — А пироксилин уважения требует. Уронишь — полбеды. А если песчинка на лоток попадет? А если заусенец на рукаве ткань порвет и порох рассыплется в казеннике?

Он повернулся к строю.

— Слушать сюда! Пироксилин — это не черный порох. Это гнев Господень в чистом виде. Он горит жарче ада и быстрее мысли. Если в затворе останется грязь, если вы нежно, как невесту, не дошлете заряд — будет осечка. Или затяжной выстрел. Или разрыв.

Я вышел из тени.

— Смирно! — гаркнул унтер.

— Вольно, продолжать, — махнул я рукой, подходя к казеннику. — Дай-ка сюда снаряд.

Солдат протянул мне болванку. Тяжелая, холодная сталь, медный поясок тускло блестит на солнце.

— Смотрите, — я поднял снаряд. — Вы привыкли, что в армии всё делается силой. «Бери больше, кидай дальше». Здесь это не работает. Здесь нужна музыка.

Я подошел к открытому затвору.

— Заряжание — это танец. Раз — снаряд на лоток. Два — плавный толчок. Не удар! Толчок. Вы должны почувствовать, как ведущий поясок вошел в нарезы. Щелчок. Слышите?

Я мягко толкнул снаряд. Глухой, сытый звук.

— Три — картуз. Четыре — закрыть затвор.

Я взялся за рукоять.

— Никакого лязга. Металл не должен бить о металл. Это вам не кузница. Затвор должен скользить, как по маслу.

Вжик. Клац.

Движение было слитным, текучим.

— А теперь, — я повернулся к парню, которого отчитывал унтер. — Завязывайте ему глаза.

По рядам прошел шелест. Это было моим личным нововведением. «Слепой метод».

— Глаза вам в бою не понадобятся, — сказал я, пока парню затягивали повязку на лице. — Будет дым. Будет ночь. Будет страх, от которого темнеет в глазах. Ваши руки должны знать пушку лучше, чем собственное тело. Вы должны чувствовать казенник кожей.

— К орудию! — скомандовал я.

Парень нащупал снаряд. Его руки дрожали, но он взял вес правильно, прижав локти к бокам.

— Заряжай!

Он шагнул вперед. Снаряд скользнул в казенник. Чуть стукнул о край, но вошел.

— Прибойник!

Он нашарил палку с мягким наконечником. Толчок.

— Картуз!

Вот тут он замешкался. Пальцы судорожно искали заряд.

— Спокойно, — сказал я тихо, прямо ему на ухо. — Не суетись. Он там, где должен быть. В гнезде справа.

Он нашел. Вложил.

— Затвор!

Рука легла на рукоять. Рывок — слишком резкий, металл взвизгнул.

— Не рви! — одернул я. — Плавно.

Он закрыл затвор. Повернул рукоять.

— Время? — спросил я унтера.

— Пятнадцать секунд, ваше благородие.

— Плохо, — сказал я, но уже мягче. — Французские вояки, пока ты возишься могут сместиться на двадцать сажень. Но для начала сойдет. Снимай повязку.

Парень стянул тряпку, моргая на свету. Он был мокрый от пота, словно разгрузил вагон угля. Но на лице его было странное выражение. Испуг ушел. Осталось удивление. Он смог. Вслепую.

— Запомните, — я обвел взглядом расчет. — Вы не прислуга. Вы операторы сложнейшей машины, которую когда-либо создавала Россия. Эта сталь стоит дороже, чем вся ваша деревня вместе с барином и скотиной. Относитесь к ней с уважением, и она спасет вам жизнь.

Я подошел к затвору и открыл его. Достал из кармана чистый белый платок.

Провел по зеркалу обтюратора. Показал платок солдатам.

На белой ткани осталась едва заметная серая полоса. Масло. Но ни крошки нагара, ни пылинки.

— Видите? — спросил я. — Это чистота. Если я найду здесь песок — оштрафую весь расчет на месячное жалованье. Если найду ржавчину — под трибунал. Ваша пушка должна быть чище, чем совесть у попа на исповеди.

Я подозвал унтера.

— Продолжать. До автоматизма. Пока руки сами не будут делать. И чтобы никакого звона. Тишина должна быть. Только пшиканье гидравлики и щелчки затвора.

Я уходил с позиции, слыша за спиной голос унтера:

— Внимание! Расчет, вслепую! Делай раз!

Лес вокруг молчал, но это было уже не подозрительное молчание. Это была сосредоточенная тишина мастерской.

Они менялись. Я видел это по осанке, по тому, как они носили фуражки, как смотрели на «пехоту», охраняющую периметр. Исчезла та вековая, пришибленная покорность русского мужика.

Я наблюдал за ними и понимал: всё, чему меня учили менеджерские учебники двадцать первого века про «мотивацию персонала», здесь работало с дикой, первобытной погрешностью. Но работало.

Моя теория о русском человеке подтверждалась с пугающей точностью. Европейцу нужна инструкция. Немцу нужен «орднунг» — порядок, где каждый шаг прописан от «а» до «я». Французу нужен кураж и красивая идея. А русскому мужику… Русскому мужику нужно объяснить «зачем».

Покуда они видели в гаубице просто барскую причуду, тяжелую железную дуру, которую надо таскать и чистить, — дело шло со скрипом. Но стоило им понять суть… Стоило им осознать, что этот кусок стали с нарезами — это не палка, а хитрая ловушка для физики, как в их глазах загорался тот самый огонек, который я так часто видел у Кулибина.

Смекалка. Та самая, воспетая в сказках и анекдотах. Смекалка, которая позволяет починить телегу посреди степи с помощью топора и «такой-то матери». Только теперь эта смекалка работала на войну.

Я шел мимо учебных мест, стараясь не мешать.

Вот сидит группа у второго орудия. Вчера они путались в таблицах стрельбы, а сегодня рыжий попович, тот самый, что первым ответил про деривацию, что-то жарко доказывает поручику артиллерии. И поручик — родовитый дворянин, который еще месяц назад и не посмотрел бы в сторону «подлого сословия» — слушает. Слушает внимательно, кивает, и они вместе водят пальцами по пыльному лафету, где мелом начерчена схема траектории.

Барьеры рушились. Здесь, в лесу, стерлась грань между «благородием» и «сиволапым». Остались только те, кто умеет считать, и те, кто учится. Общая тайна — тайна обладания силой, способной стереть город, — спаяла их крепче, чем любой устав.

Я остановился у четвертого орудия. Там шла проверка прицелов.

У панорамы возился немолодой уже солдат. Кряжистый, с обветренным темным лицом и глазами-щелками, в которых затаилась вековая таежная хитринка. Кажется, его звали Ефим. В списках значилось, что он из сибирских охотников, промышлял соболя, пока его не забрили в рекруты за какую-то нелепую провинность.

Он крутил маховик горизонтальной наводки, то и дело отрываясь от окуляра и делая какие-то пометки угольком на деревянной дощечке.

— Что, Ефим, не сходится? — спросил я, подходя ближе.

Солдат вздрогнул, вытянулся было во фрунт, но я махнул рукой.

— Вольно. Показывай, что ты там колдуешь.

Ефим помялся, стиснув шапку в кулаке.

— Да всё сходится, ваше благородие. Стекло чистое, вертит исправно. Только… — он замолчал, подбирая слова.

— Что «только»? Говори как есть. За мысль не наказываю.

— Неудобно, барин. — Ефим, наконец, решился. — Вот гляжу я в трубу. Вижу крест. Вертикаль да горизонталь, как говорит Николай. Если француз стоит, как пень — любо-дорого. Навел перекрестие, накрутил верньеры — и бей.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— А ну как побежит? Кавалерия, скажем. Или пушки ихние конные переезжать начнут. Олень, он ведь на месте не стоит, покуда ты в него целишь.

— И что ты предлагаешь? Мы учим рассчитывать упреждение.

— Упреждение — это в уме, — Ефим постучал себя по лбу узловатым пальцем. — Пока посчитаешь, пока маховик крутанешь — ускакал француз. А глаз… глаз он за метку цепляется.

Он протянул мне свою дощечку. На ней углем был нарисован круг — поле зрения прицела. И перекрестие. Но не простое.

На горизонтальной линии Ефим пририсовал маленькие, аккуратные засечки. Штрихи.

— Вот, гляньте. Ежели я знаю, что конь скачет, скажем, во весь опор поперек поля… Я не центром креста его ловлю. Я его ловлю вот на эту риску. Первую или вторую, смотря как далеко.

Я взял дощечку. Руки, держащие дерево, чуть дрогнули.

Это была баллистическая сетка. Примитивная, интуитивная, рожденная не в конструкторском бюро, а в голове сибирского мужика, который всю жизнь бил белку в глаз.

Штрихи боковой поправки. То, до чего дойдут немецкие оптики лет через тридцать-сорок. А мы тут, в лесу под Тулой, изобретаем это прямо на коленке.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнес я, — что нам нужно нанести на стекло дополнительные деления? Для стрельбы по движущимся целям без вращения маховиков?

— Так точно, — кивнул Ефим, осмелев. Если здесь такие рисочки будут… Я любую карету на ходу разнесу, только дайте снаряд.

Я посмотрел на него. В его глазах не было подобострастия. В них был интерес мастера, который видит хороший инструмент и знает, как сделать его идеальным.

Меня накрыло волной чистого, незамутненного восторга.

— Ты гений, Ефим, — выдохнул я.

Мужик растерянно заморгал, не зная, как реагировать на такое слово.

— Ай да сибиряк… Николай! — крикнул я, оборачиваясь к навесу, где Федоров мучил своих «апостолов». — Николай, иди сюда! Бегом!

Федоров подбежал, на ходу поправляя очки.

— Что случилось, Егор Андреевич?

— Смотри, — я сунул ему под нос дощечку Ефима. — Смотри, что наш охотник придумал. Это же дальномерная шкала и шкала упреждений в одном флаконе!

Николай вгляделся в рисунок. Его брови поползли вверх.

— Позвольте… Если мы знаем угловую скорость цели и дистанцию… Мы можем рассчитать шаг этих штрихов. И тогда наводчику не нужно вводить боковую поправку маховиком! Он просто выбирает нужный штрих!

— Именно! — я хлопнул Ефима по плечу так, что тот пошатнулся. — Твоя идея, брат, стоит дороже золота. Николай, сегодня же вечером садись считать. Нам нужны угловые величины для идущей пехоты, рысящей кавалерии и скачущей во весь опор.

— Но как мы нанесем это на стекло? — засомневался Федоров. — Панорамы уже собраны, герметичны…

— Разберем! — отрезал я. — Отправим в оптический цех. Пусть гравируют. С алмазной точностью. Это даст нам преимущество в скорости наводки в разы. В разы, Николай!

Ефим стоял, красный как рак, теребя пуговицу на мундире.

— Ефим, — сказал я, глядя ему в глаза. — Подойди к каптенармусу. Скажи, я приказал выдать тебе двойную порцию вина и рубль серебром. И нашивки ефрейтора пришей. Заслужил.

— Рад стараться, ваше благородие! — гаркнул он, расплываясь в улыбке, в которой не хватало переднего зуба.

Я шел дальше по лагерю, и это чувство — чувство правильности происходящего — только крепло.