Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 4

— Смотрите, Иван Петрович. Забудьте про пружины. Представьте цилиндр. Стальную трубу, заполненную густым маслом. Внутри трубы — поршень со штоком. Шток крепится к стволу, цилиндр — к лафету.

Я рисовал уверенно. Это было проще, чем затвор с его хитрой геометрией.

— Когда ствол идет назад при выстреле, он толкает поршень. Поршень давит на масло.

— И что? — нетерпеливо перебил Кулибин. — Жидкость несжимаема. Вы же сами это знаете. Цилиндр лопнет, или шток погнется. Получится тот же удар, только мокрый.

— Верно. Если поршень глухой. Но мы сделаем в поршне дырки.

— Дырки? — брови «нижегородского Архимеда» поползли на лоб. — Отверстия?

— Да. Калиброванные отверстия. Маленькие перепускные каналы.

Я нарисовал поршень в разрезе, пронизанный каналами.

— Вот в чем фокус. При ударе поршень пытается сжать масло, но оно не сжимается. Оно начинает течь сквозь эти узкие дырочки на другую сторону поршня. С дикой скоростью. С огромным сопротивлением.

Я посмотрел на Кулибина.

— Вы когда-нибудь пробовали быстро вдавить поршень шприца, если игла очень тонкая? Вы же видели мои шприцы? Идет тяжело, верно? Вязкое трение. Жидкость сопротивляется, она не хочет протискиваться в узкое горло.

Старик кивнул, его глаза сузились. Он начинал улавливать суть.

— Вся энергия удара, вся эта чудовищная мощь, тратится на то, чтобы протолкнуть масло через эти отверстия. Энергия движения превращается не в сжатие пружины, а в трение слоев жидкости. В тепло.

Я поставил жирную точку.

— Масло нагреется. Сильно нагреется. Но ствол остановится плавно. Без удара. Без отскока. Энергия умрет в масле. А пружина нам все-таки понадобится — слабенькая, маленькая. Только для того, чтобы после остановки неспешно вернуть ствол на место, в исходное положение. Накатник.

В мастерской повисла тишина. Кулибин склонился над чертежом так низко, что борода коснулась бумаги. Он водил пальцем по линии цилиндра, по отверстиям в поршне.

— Дырчатый поршень… — бормотал он. — Перетекание… Вязкое трение…

Вдруг он поднял на меня взгляд. В нем плескалась смесь недоверия и благоговейного ужаса.

— Егор Андреевич… Это же… Это же против здравого смысла! Вся механика всегда боролась с трением! Мы полируем оси, мы льем смазку, чтобы скользило! А вы… Вы хотите создать машину, цель которой — создавать трение? Машину, которая работает на сопротивлении?

— Именно. Глушитель энергии.

Кулибин выпрямился, заложил руки за спину и прошелся по цеху.

— Жидкость… Масло… «Веретенка» не пойдет, закипит. Нужно густое. Конопляное? Или деготь смешать?

Он остановился и резко повернулся ко мне.

— А отверстия? Они же должны быть рассчитаны с точностью до волоса! Если большие — пролетит и ударит. Если малые — цилиндр разорвет.

— Верно, — кивнул я. — И более того. Отверстия должны быть хитрыми. Переменного сечения. Сначала большие, чтобы стронуть с места, а к концу хода поршня — сужаться, чтобы торможение нарастало плавно.

— Веретенообразная игла в канале… — подхватил мысль Кулибин. — Регулируемый дроссель… Господи боже мой!

Он схватился за голову обеими руками.

— Откуда⁈ Откуда вы это берете, Воронцов⁈ Пружины — это понятно, это телега. Но гидравлика в пушке? Это же… это же фантастика!

— Это необходимость, Иван Петрович. Просто необходимость. Если мы хотим стрелять далеко и точно, мы должны научиться управлять хаосом. Пружина с хаосом играет в пятнашки, а гидравлика душит его в объятиях.

Кулибин подбежал к столу, схватил чертеж и прижал его к груди.

— Цилиндр точить надо… Зеркало внутри… Уплотнения на штоке — кожаные манжеты, проваренные в воске… Манометр врезать? Нет, сорвет… Клапан сброса давления…

Он бормотал, уже не видя меня, уже находясь внутри этого цилиндра, борясь с потоками масла.

— Иван Петрович, — позвал я его тихо. — Вы сможете это рассчитать? Диаметр отверстий? Вязкость?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый огонь, который сжигает города и строит цивилизации.

— Рассчитать? Нет. Теории движения жидкостей в таких условиях не существует. Тут чёрт ногу сломит. Но…

Он хищно улыбнулся.

— Мы это подберем! Опытным путем! Сделаем цилиндр, нальем масла, нагрузим прессом и будем сверлить дырки, пока оно не станет вязким, как патока! У нас есть время, пока сталь с Урала ползет! Мы сделаем этот тормоз, Егор Андреевич! И ваша пушка будет стоять при выстреле, как влитая! Как памятник!

Он схватил карандаш и начал яростно чертить поверх моей схемы клапаны и сальники. Я смотрел на него и улыбался.

Мы только что похоронили еще один кусок девятнадцатого века — жесткий лафет. И на его могиле, в луже масла и стружках, рождалась современная артиллерия.

Масло.

Оно было везде. На полу, на верстаке, на фартуке Федора Железнова, на моих сапогах и даже, кажется, на кончике носа ехидно улыбающегося Кулибина.

— Ну что, батенька, — проскрипел Иван Петрович, брезгливо переступая через радужную лужу, растекающуюся по каменным плитам мастерской. — Может, сургучом ее залепим? Или, как бочку, пенькой проконопатим? А то, гляжу я, ваш гидравлический тормоз больше похож на деревенский рукомойник. Течет из всех щелей, только успевай ведра подставлять.

Я скрипнул зубами, сдерживая ругательство. Ситуация была паршивая.

Мы бились над цилиндром откатника уже третий день. Казалось бы — труба. Просто стальная труба с идеально гладкими стенками внутри. Но именно это «просто» стало нашим персональным адом.

Федор, казалось бы, один из лучших кузнецов и механиков завода и тот, стоял у токарного станка, понурив голову. Его огромные руки бессильно висели вдоль тела. Он только что запорол третью заготовку.

— Не выходит, Егор Андреевич, — глухо сказал он, не глядя мне в глаза. — Резец дробит. Металл вязкий, станок старый, люфтит. Вроде пройдешь начисто, пальцем тронешь — гладко. А начнешь поршень гонять с маслом — оно свищет. Там же внутри… как стиральная доска. Волнами идет.

Я подошел к станку и заглянул внутрь злополучной трубы, зажатой в патроне. Даже при тусклом свете лампы были видны кольцевые риски. Мелкие, едва заметные глазу, но для гидравлики под давлением это были не царапины, а каньоны.

— Конечно, свищет, — констатировал я, проводя ногтем по внутренней поверхности. Ноготь отчетливо цеплялся за гребни металла. — Поршень с кожаной манжетой по такой поверхности работать не будет. За один выстрел кожу сжует в лохмотья, а масло превратится в эмульсию с металлической стружкой.

— Так других станков нет! — взорвался Федор, ударив кулаком по станине. — Мы тут стволы сверлим, а не зеркала для императрицы полируем! Нету такой точности в природе!

— Есть, Федя. Есть, — тихо сказал я, вытирая руки ветошью. — Только резцом ее не взять.

Кулибин хмыкнул, присаживаясь на высокий табурет.

— И чем же вы ее возьмете, полковник? Заговором? Или эфирных духов вызовете, чтобы они подсказали?

Я проигнорировал подначку. В моей голове всплыло слово, которое здесь, в 1811 году, звучало бы как заклинание некроманта. Хонингование.

Процесс, без которого невозможен ни один двигатель внутреннего сгорания. Метод получения идеальной геометрии и шероховатости. У нас не было хонинговальных головок с алмазными брусками. У нас не было станков с ЧПУ. Но у нас была физика. И у нас были руки.

— Федор, снимай резец, — скомандовал я, скидывая мундир и закатывая рукава рубахи. — И найди мне кусок дерева. Березу или бук, потверже. Цилиндрический, диаметром чуть меньше нашего канала.

— Деревяшку? — Железнов вытаращил глаза. — Вы, Егор Андреевич, шутите? Железо деревом точить?

— Не точить. Притирать. Тащи. И войлок. Толстый, плотный войлок. И — самое главное — наждачный порошок. Самый мелкий, какой найдешь. Просей его через шелковый платок, если придется. Мне нужна пыль, а не песок.

Мастера переглянулись. Кулибин перестал улыбаться и подался вперед, явно заинтересовавшись новой безумной идеей.

Пока Федор бегал за материалами, я быстро набросал эскиз на замасленном столе.

— Притир, Иван Петрович, — пояснил я механику. — Мы сделаем инструмент, который не режет металл, а слизывает его. Микрон за микроном.

Через десять минут мы превратили токарный станок в подобие пыточной машины.

Я взял принесенный березовый чурбан и выточил из него цилиндр. Затем распилил его вдоль ножовкой, но не до конца, чтобы он мог пружинить, расширяясь.

— Теперь войлок, — скомандовал я.

Мы обклеили деревянный «хон» полосками войлока. Получился мохнатый ершик, который входил в трубу с большим натягом.

— Смешивай, — кивнул я Федору на банку с маслом. — Сыпь наждак прямо в масло. Густо сыпь, чтобы сметана получилась.

Черная, жирная, абразивная жижа. Паста для притирки клапанов, только в промышленных масштабах.

— Смотрите внимательно, и ты, Федор, и вы, Иван Петрович. Это называется «выглаживание». Мы не будем пытаться срезать бугры резцом. Мы их сотрем.

Я обильно намазал войлочный притир черной пастой.

— Запускай! Обороты самые малые!

Федор открыл заслонку. Воздух пошел, станок натужно загудел, труба начала медленно вращаться.

Я вставил притир в отверстие. Раздался противный, скрежещущий звук — наждак вгрызся в металл.

— А теперь, — прокричал я сквозь шум станка, — следите за руками! Нельзя просто держать!

Я ухватился за деревянную рукоять притира обеими руками. И начал двигать его. Вперед-назад. Вперед-назад.

Внутрь — наружу. Внутрь — наружу.

Вращение детали и возвратно-поступательное движение инструмента.

— Сетка! — крикнул я, чувствуя, как вибрирует дерево в руках. — Мы должны нанести сетку! Если просто крутить — нарежем канавы! Если просто толкать — сделаем продольные царапины, по которым потечет масло! А так — мы срезаем верхушки гребней крест-накрест!

Пот заливал глаза уже через минуту. Это была адская работа. Притир закусывало, его пыталось вырвать из рук, провернуть. Мышцы спины и плеч горели огнем.

— Масла! — рявкнул я. — Федор, лей масло, не жалей!

Железнов, завороженно глядя на процесс, плеснул из кружки прямо в трубу. Скрежет сменился шипением. Из цилиндра потекла черная грязь — смесь отработанного масла, абразива и, самое главное, мельчайшей стальной пыли. Того металла, который мы снимали.

— Ещё! Шире шаг! — я работал всем корпусом, как гребец на галерах. Вперед — до самого дна. Назад — почти до выхода.

Минут через десять я выключил станок. Руки дрожали мелкой дрожью.

— Вытирай, — выдохнул я, отступая на шаг.

Федор намотал чистую тряпку на палку и сунул внутрь трубы. Тряпка вышла черной, как сажа. Он повторил процедуру раз, другой, третий, пока ветошь не осталась чистой.

Затем он поднес лампу к торцу трубы и заглянул внутрь.

В мастерской повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание и как масло капельками падает на пол.

Федор медленно выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде, привыкшем к грубой кузнечной работе, читался суеверный ужас пополам с восторгом.

— Гляньте… — прошептал он. — Иван Петрович, гляньте… Оно ж… как вода в колодце.

Кулибин соскочил с табурета с резвостью юноши. Он выхватил у Федора лампу, чуть не опалив себе бороду, и уткнулся носом в цилиндр.

Долго смотрел. Молчал. Потом провел внутри мизинцем.

— Зеркало… — пробормотал он. — Чертово зеркало. Ни единой риски.

Я подошел. Внутри грубой, ржавой снаружи трубы сияла идеальная, темная гладь. В ней отражалась лампа, мое лицо, всклокоченная борода Кулибина. Никаких «волн». Никакой «стиральной доски». Геометрия была выправлена самой природой процесса — притир сам себя центровал и выравнивал.

— Несите поршень, — скомандовал я, чувствуя, как отпускает напряжение.

Федор принес стальной шток с поршнем, на котором уже были надеты кожаные манжеты.

Я смазал их чистым маслом и подвел к краю цилиндра.

— Ну, с Богом.

Я мягко надавил. Поршень вошел туго, с приятным, упругим сопротивлением. Никакого заклинивания, никакого скрежета. Только мягкое, маслянистое скольжение.

Я протолкнул его до середины.

— А теперь — главное.

Я резко дернул шток назад.

Раздался сочный, громкий хлопок. ЧПОК!

Как пробка из бутылки шампанского.

Вакуум.

Герметичность была абсолютной. Воздух не успел просочиться. Если воздух не прошел, то вязкое масло не пройдет тем более.

— Держит, — констатировал Кулибин. Он смотрел на меня уже без тени насмешки. — Мертво держит. Значит, сургуч не понадобится.

Я устало отер лицо, размазывая по лбу грязь.

— Федор, — сказал я мастеру, который все еще гладил холодный металл цилиндра. — Запомни этот способ. Назовем его… хонингование. Теперь все цилиндры тормоза отката будешь делать так. Деревянный притир, войлок, наждачная паста и терпение. Много терпения.

— Сделаем, Егор Андреевич, — твердо ответил Железнов. — Теперь, когда понятно как… Руки сотру, а сделаю.

— Вот и славно.

Я посмотрел на Кулибина. Старик задумчиво вертел в руках мой самодельный деревянный инструмент, перепачканный черной жижей.

— Простота спасет мир, — пробормотал он. — Деревяшка и песок победили железо. У вас, полковник, удивительный талант возвращать нас в каменный век, чтобы получить результат века грядущего.

— Главное — результат, Иван Петрович. Цилиндр готов. Теперь дело за сверлением отверстий в поршне. И вот там… там мы с вами попляшем еще похлеще, чем здесь. Но масло течь больше не будет.

Я вышел из мастерской в прохладу ночного двора. Руки гудели, но это была приятная боль. Цилиндр раздора пал. На очереди была физика жидкости.

Завод не отпускал меня даже за порогом. В ушах продолжал стоять визг токарного станка, перед глазами плыли масляные пятна, а нос, кажется, навсегда пропитался запахом абразивной пасты и раскаленного металла.

Я шагал по мокрой брусчатке тульской улицы, чувствуя, как ноют мышцы спины после безумной пляски с деревянным притиром. Но это была хорошая боль. Боль сделанного дела. Цилиндр держал вакуум. Первый шаг к укрощению отдачи был сделан.

Но чем ближе я подходил к своему особняку, тем тише становился гул войны в моей голове. Свет в окнах горел мягко, призывно. Там был другой мир. Мир, где не нужно было бороться с давлением в две с половиной тысячи атмосфер. Мир, где главной проблемой был прорезавшийся зуб, а не треснувшая уральская сталь.

Я тихо отворил тяжелую дубовую дверь, стараясь не скрипнуть петлями. Захар, тенью следовавший за мной, остался на крыльце. Ему тоже нужна была передышка.

В прихожей пахло воском и сушеными яблоками. Этот запах мгновенно вышиб из меня дух казенной мастерской. Я стянул сапоги, стараясь не грохотать, и повесил кафтан. Руки… Я посмотрел на свои руки. В черноте под ногтями, в мелких ссадинах от металлической стружки, пахнущие железом и «веретенкой». Я долго тер их щеткой в умывальнике, смывая грязь, но запах, этот въедливый запах прогресса, кажется, въелся в кожу намертво.

Из гостиной доносились голоса. Тихий, воркующий голос Маши и сосредоточенное сопение.

Я прошел по коридору и замер в дверном проеме.

Картина, открывшаяся мне, ударила по сердцу сильнее, чем отдача любого орудия.

Посреди комнаты, на пушистом ковре, сидела Маша. Она что-то шила, склонив голову, и свет лампы играл в её волосах золотыми искрами. А у дивана Сашка играл своим любимым штангенциркулем.

Его лицо было воплощением предельной, космической серьезности. Брови насуплены, губы сжаты в ниточку, глаза внимательно рассматривали детали.

Увидев меня, он замер на мгновение, а потом с криком «Папа пришел!» быстро побежал ко мне.

Мои руки, еще помнящие холодную дрожь станка, подхватили его на бегу. Я почувствовал тепло его маленького, сбитого тела.

— Оп-па! — выдохнул я, прижимая сына к груди. — Полет нормальный, штурман!

Сашка сначала прижался ко мне, а потом залился звонким, счастливым смехом, хватая меня за лацкан рубахи.

— Па-па! — твердил он, радостно обнимая меня.

— Егорушка! — Маша вскочила, роняя шитье. Она подбежала к нам, обнимая обоих сразу.

Я сел на ковер, не выпуская сына из рук. Он тут же принялся исследовать пуговицы на моей рубашке, пытаясь рассмотреть их внимательнее. Мои грубые, шершавые пальцы с въевшейся в поры чернотой осторожно гладили его по спине, по мягким волосикам на затылке.

Этот контраст разрывал меня изнутри.

Только что я держал в этих руках смерть. Я точил цилиндр, чтобы гасить энергию, способную разнести каменную стену. Я думал о том, как лучше убивать людей, которые придут на мою землю.

А сейчас я держу жизнь. Маленькую, хрупкую, абсолютно беззащитную жизнь, которая пахнет молоком, а не пироксилином.

Сашка ухватил меня за палец — тот самый, на котором была свежая царапина от заусенца на металле. Сжал крепко, по-мужски.

— Ты мой сынок, — прошептал я ему, глядя в чистые, ясные глаза, в которых не отражалось ни войны, ни боли, ни моих страшных знаний из будущего. — Ты будешь ходить по этой земле. Твердо будешь ходить.

Я посмотрел на Машу. В её глазах стояли слезы счастья, но за ними я видел и тревогу. Женщины чувствуют войну раньше, чем начинают грохотать пушки. Она видела мою усталость, мою черноту под ногтями, мою одержимость «грибами», «замками» и «откатниками».

— Тяжелый день? — тихо спросила она, касаясь моей щеки прохладной ладонью.

— Продуктивный, — улыбнулся я, перехватывая её руку и целуя ладонь. — Мы победили трубу, Маш. Она больше не течет.

— Это хорошо, — она не спрашивала деталей. Ей было важно другое. — Ты поужинаешь? Агафья пирог с капустой испекла.

— Позже, — я снова перевел взгляд на сына, который теперь пытался стянуть с меня часы. — Дайте мне пять минут. Просто посидеть вот так.

Я прижал Сашку к себе крепче.

Через год, может, чуть больше, сюда придет Наполеон. Великая Армия, собранная со всей Европы. Сотни тысяч штыков, тысячи орудий. Они придут, чтобы перекроить этот мир, чтобы установить свой порядок.

Придут ли они в Тулу? Вряд ли. Но волна докатится и сюда.

Если я не успею.

Если я не доделаю этот проклятый тормоз отката. Если Строганов не пришлет сталь. Если Кулибин ошибется в расчетах сверления поршня.

Нет.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая решимость. Та самая, что заставляла меня точить металл деревяшкой.

Сашка завозился, устраиваясь поудобнее у меня на руках, и положил голову мне на плечо. Его дыхание щекотало шею. Это было самое мощное топливо в мире. Куда там пироксилину.

Я закрыл глаза, впитывая это тепло. Запоминая этот момент.

Мягкий свет лампы. Шорох платья Маши. Тяжесть сына на руках. Запах пирога из кухни.

Я буду драться за это. Зубами буду грызть землю, руками буду мять сталь, но я не дам никому разрушить этот маленький мир.

— Ну все, герой, — я мягко отстранил сына, который начал клевать носом. — Марш к маме. Папе надо поесть и… вернуться к своим железкам.

— Ты снова уйдешь? — в голосе Маши не было упрека, только грусть.

— Не сегодня, — я встал, передавая ей сонного Сашку. — Сегодня я буду спать дома. Но завтра… Завтра у нас с Иваном Петровичем бой с гидравликой. И я должен его выиграть.

Маша кивнула, прижимая сына к себе.

— Ты выиграешь, Егор. Я знаю. Ты всегда выигрываешь.

Она не знала, какой ценой. И слава богу.

Я смотрел, как она уносит сына в детскую. Мой тыл. Моя крепость.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали от напряжения после станка. Но теперь эта дрожь утихала.

Завтра я досверлю эти чертовы дырки в поршне. Завтра мы зальем масло. Завтра мы укротим энергию отката.

Ради того, чтобы Александр Егорович Воронцов мог шагать по своей земле, не боясь споткнуться о французское ядро.

Я глубоко вздохнул, вдыхая уютный домашний воздух, и направился на кухню. Война войной, а пирог Агафьи остывать не должен. Силы мне еще понадобятся. Ох как понадобятся.

Наконец-то.

Они прибыли тогда, когда я уже почти сгрыз остатки карандашей в своем кабинете и извел Ивана Дмитриевича нервным хождением из угла в угол.

Обоз.

Это даже обозом назвать было сложно. Скорее — военная операция по перемещению государственной казны.

Шесть повозок, окруженные двойным кольцом казаков. Лошади загнанные, в мыле и дорожной грязи, что налипла слоями, как годовые кольца на деревьях, рассказывая историю долгого пути через хребет, через тайгу, через весеннюю распутицу средней полосы. Услышав топот копыт и скрип немазаных осей во дворе завода, я вылетел на крыльцо раньше, чем дежурный офицер успел доложить о прибытии.

Следом за мной, громыхая сапогами, выбежал Кулибин. В одной жилетке, с лупой на лбу, он напоминал безумного гнома, почуявшего запах золота.

— Довезли? — хрипло спросил он, вглядываясь в пыльные силуэты всадников.

— Сейчас узнаем, Иван Петрович. Сейчас узнаем.