Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 21

Зима в этом году выдалась не просто холодной — она была какой-то стеклянной, пронзительно-злой. Казалось, сам воздух над Тулой звенел от напряжения, как перетянутая струна.

Завод, однако, не мерз. Он гудел. Дрожал. Дышал паром и дымом в низкое серое небо.

Я шел по главному сборочному цеху. Здесь было шумно, но это был хороший шум. Ритмичный. Вжик напильника, стук молотка — симфония войны, переложенная на язык металла.

Но мы не делали пушки.

Официально — ни одной.

На длинных столах, уходящих в перспективу, лежали не массивные стволы гаубиц, а ложи. Тысячи ореховых и березовых лож. Мы гнали штуцеры.

Министерство смилостивилось. Барклай, отобрав у нас артиллерию, решил «подсластить пилюлю» и завалил завод заказом на стрелковое оружие. «Если уж ваши мастера так наловчились сверлить сталь, — гласило предписание, — то извольте обеспечить егерей нарезным оружием нового образца».

И мы обеспечивали.

Я взял со стойки готовый штуцер. Тяжелый, хищный, с укороченным стволом. Вместо капризного кремня — мой пьезоэлектрический замок. Кварцевый кристалл, ударник, провод, искра. Никаких осечек в дождь. Никакого «порох на полке отсырел».

— Хороша, чертовка, — пробормотал проходивший мимо Василий Петрович. Старый мастер больше не ворчал про «убийство души». Он привык к конвейеру. Теперь он был старшим смены и гонял молодежь так, что щепки летели. — Пятьсот стволов за неделю сдали, Егор Андреевич. Приемка военная ни одного не завернула.

— Работайте, Василий Петрович, — кивнул я. — Армии нужно много.

Я вернул штуцер в пирамиду.

Это была наша ширма. Наш фасад. Мы честно, с пролетарским энтузиазмом выполняли госзаказ. Обозы с ящиками, набитыми винтовками, уходили из ворот завода регулярно, под барабанный бой и одобрительные кивки интендантов.

А другие обозы — с длинными, тяжелыми ящиками, в которых по документам лежали «Секретные Орудия ГАУ-12» — ушли на восток еще в декабре. В Нижний Новгород.

Я вспомнил тот день. Мороз, пар изо рта лошадей, суровые лица конвоя. Мы провожали восемьдесят ящиков. Восемьдесят гробов надежды русской армии.

Только внутри лежали не пушки. Мы с Иваном Дмитриевичем лично, ночью, при свете фонарей, грузили туда отборные дубовые бревна, окованные железом для веса, и камни. Ящики были опечатаны сургучом с имперскими орлами. Инструкции коменданту нижегородских складов были строжайшими: «Не вскрывать до особого распоряжения. Хранить в сухом месте. Охранять как зеницу ока».

Пусть охраняют дрова. Главное, что в Петербурге успокоились. Там поставили галочку: «Опасная игрушка Воронцова убрана в долгий ящик».

Я прошел сквозь цех, кивая рабочим, и свернул в боковой коридор, к старому литейному флигелю.

Здесь охраны было больше, чем у императорской спальни.

У массивных дверей стояли люди Ивана Дмитриевича. Не сонные вахтеры, а волкодавы в штатском, с револьверами под тулупами. Они знали меня в лицо, но каждый раз требовали пароль.

— «Северный ветер», — бросил я.

— «Ломает лед», — отозвался старший и лязгнул засовом.

Я вошел внутрь.

Здесь был другой мир. Здесь не было суеты конвейера. Здесь царила тишина храма или операционной.

Посреди зала, под ярким светом «моих» пневматических ламп, стояли они.

Восемь красавиц.

Мы не могли спрятать восемьдесят орудий. Это было физически невозможно — слишком много металла, слишком много людей вовлечено. Но восемь…

Одну батарею.

— Иван Петрович, — негромко позвал я.

Кулибин вынырнул из-за лафета. Он похудел за эту зиму, осунулся, но глаза за стеклами очков горели фанатичным огнем.

— Балансировку закончили, Егор Андреевич, — доложил он вместо приветствия. — На третьем орудии был увод вправо на полтысячной при откате. Перебрали гидравлику. Шток полирнули заново. Теперь — как по струне.

Я подошел к пушке. Провел рукой по холодному металлу ствола.

Это были не те серийные образцы, что мы клепали всё это время. О нет. Это была «ручная сборка» в самом высоком смысле слова.

Мы отобрали лучшую сталь. Мы просвечивали каждую отливку на звук, отбраковывая малейшую каверну. Мы притирали затворы так, что они ходили от дуновения ветра, но держали давление мертво.

На этих пушках не было заводских номеров. Не было клейм приемки. Не было двуглавых орлов.

Это было оружие-призрак. Без документов. Оружие, которого официально не существовало в природе.

— Снаряды? — спросил я.

— Восемьдесят штук. По десять на каждый ствол. Отмытых, смазанных зимним маслом, проверенных. — Кулибин кивнул на ящик в углу. — И еще пятьдесят с новыми взрывателями, теми, что с мгновенным подрывом, для картечного эффекта.

— А люди?

— Просеяли через мелкое сито, — раздался голос от входа.

Иван Дмитриевич вошел неслышно, как всегда. Он отряхнул снег с плеч.

— Из двухсот рабочих, что были в курсе подмены, я оставил тридцать. Самых надежных. У кого семьи здесь, кто за лишний рубль душу не продаст, и кто понимает… ставки. Остальных перевели на дальние участки или отправили в командировки на Урал. Слухами земля полнится, но конкретики никто не знает. Болтают, что барин Воронцов делает «игрушки» для потешных полковников.

— А мои «академики»? — спросил я про расчеты.

— Ваши семинаристы молятся на эти пушки усерднее, чем на иконы, — усмехнулся глава Тайной канцелярии. — Они живут в казармах при этом флигеле безвылазно уже месяц. Письма не пишут, в увольнительные не ходят. Мы им сказали, что это секретная миссия Государыни. Они верят.

Весна наступала. Снег становился серым, рыхлым. Дороги вот-вот должны были превратиться в непролазную кашу, а потом, к середине апреля, вскрыться.

— Время, — сказал я. — Нам нужно исчезнуть до распутицы. Или уже по большой воде, но тогда мы потеряем месяц.

— Мы готовы, — просто сказал Иван Дмитриевич. — Легенда отработана.

— «Дальние полигонные испытания новых порохов», — процитировал я нашу заготовку.

— Именно. В министерство отправлена бумага: мол, новые смеси слишком мощные и нестабильные, испытывать рядом с городом опасно. Уходим в леса, в район Брянского тракта. Глушь, болота, ни души на версты вокруг.

— Идеальное место, чтобы пропасть, — кивнул я.

Кулибин подошел к нам, вытирая руки ветошью.

— Рации, Егор Андреевич. Те, что из Подольска привезли.

Я встрепенулся.

— Что с ними?

— Хорошие ящики, — одобрительно крякнул старик. — Григорий ваш — голова. Корпуса теперь резиноидом покрыты, герметичные. Мы их в бочке с водой топили — хоть бы хны. И питание усилили. Батареи новые, компактные. На телегу встает станция, и можно на ходу работать, если трясти не сильно будет.

Я выдохнул. Связь была нашим нервом. Без связи с корректировщиками, с моими «глазами» в лесу, эта батарея останется слепой и глухой грудой металла.

— Значит, у нас есть всё, — подытожил я. — Пушки, снаряды, люди, связь. И прикрытие.

Я посмотрел на своих сообщников. Старый гениальный механик. Шпион, держащий в страхе половину империи, но рискующий головой ради этой авантюры.

— Мы становимся преступниками, господа, — криво усмехнулся я. — Дезертирами с тяжелым вооружением.

— Мы становимся призраками, — поправил Иван Дмитриевич. — А призракам закон не писан.

В конце апреля небо над Тулой стало пронзительно синим, но земля всё ещё дышала холодом.

Последние дни на заводе слились для меня в один бесконечный, лихорадочный рывок. Мы прятали нашу «призрачную» батарею как могли: заваливали ящиками со старой тарой, накрывали рогожей, а сверху — промасленной ветошью, так что даже случайный взгляд не зацепился бы за хищные обводы моих «Монстров».

Дальний ангар на задворках, у самой реки, стал нашей крепостью. Восемь орудий. Восемьдесят снарядов. Всё, что мы смогли урвать у судьбы, у бюрократии и у времени. Чистая арифметика отчаяния: десять выстрелов на ствол. Хватит ли этого, чтобы остановить Великую Армию?

Я гнал от себя эти мысли. Сейчас важнее было другое — логистика.

Мои усиленные телеги, те самые, что мы ковали по образцу первых тягачей, стояли в ряд. Грубо, но надежно. Вместо рессор — пакеты стальных листов, колеса широкие, с «зубами». В них — не только снаряды. В них — еда сухим пайком, инструменты, запасные части и, главное, вера трех десятков людей, решивших шагнуть в неизвестность.

— Сашка совсем большой стал, Егорушка, — тихо сказала Маша.

Она стояла у детской кроватки, поправляя одеяло. Три года. Ровно три года.

Мы отмечали день рождения сына в узком кругу. Только семья. Никаких гостей, никаких градоначальников и светских визитов. Я запретил. Сказал, что боюсь инфекций, что на заводе карантин, придумал какую-то чушь. На самом деле я просто хотел запомнить их лица. В тишине.

Сашка спал, раскинув руки, доверчиво и безмятежно. Я смотрел на сына и чувствовал, как в груди ворочается тупой, тяжелый ком. Он вырос. Он уже не тот красный комочек, который орал в коляске. Он личность. Смотрит на меня моими глазами, задает вопросы, на которые я не всегда знаю ответы.

— На кого он похож? — спросил я, обнимая Машу за плечи. Мои руки, огрубевшие от щелочи и металла, казались чужеродными на её теплом домашнем платье.

— На тебя, — она прижалась ко мне. — Упрямый. Если что решит — лоб расшибет, но сделает. Бабушка говорит: «Весь в отца, такой же неугомонный».

Я хмыкнул. Неугомонный… Если бы она знала.

— Мне нужно уехать, Маша, — сказал я, глядя поверх ее головы на мерцающую лампаду.

Я почувствовал, как она напряглась.

— Надолго?

— Не знаю. На испытания. Дальние. Казенная надобность, сама понимаешь. Секретность…

Ложь давалась тяжело. Я, менеджер двадцать первого века, привыкший к сложным переговорам и многоходовым интригам, сейчас спотыкался на простых словах. Как сказать жене, что я еду не на полигон, а на войну, которой официально еще нет? Как сказать, что я, возможно, вижу их в последний раз?

Маша отстранилась и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было упрека. Только та же мудрость, что была с нею всегда.

— Ты вернешься, — твердо сказала она. Это был не вопрос.

— Я всегда возвращаюсь.

— Егор. Ты вернешься, потому что Сашке нужен отец. Живой отец, который научит его… всему тому, что умеет сам.

Она знала. Женщины всегда чувствуют запах беды раньше, чем он появляется на пороге. Она не спрашивала про пушки, про ночные совещания с Иваном Дмитриевичем, про странную суету во флигеле. Она просто принимала мою необходимость уйти.

Я поцеловал её. Долго, жадно, запоминая вкус её губ, запах волос, тепло её кожи. Это был мой якорь. То, ради чего стоило тащить восемь тонн стали через полстраны.

— Береги его, — прошептал я. — И себя. Анфисе скажи… пусть присматривает за ним и…

Глупости. Какие-то хозяйственные мелочи. Я молол чепуху, лишь бы не сказать «прощай».

Я вышел из детской, стараясь не скрипнуть половицей.

Перед сном я зашел в свой кабинет. Убрал со стола все лишние бумаги, чтоб ничего даже случайно не выдало наших планов. Потом, я перевел взгляд на дальний угол. Там, в массивном сейфе, который для меня сделал Савелий Кузьмич, хранилось, пожалуй, самое важное и ценное, что есть в этом мире, в этой эпохе. Все мои знания. Я что мог вспомнить — всё записал. И спрятал в этот сейф.

Ночь отъезда была безлунной. Идеально для воров и дезертиров.

Колонна формировалась на заднем дворе. Люди работали молча, без команд, понимая друг друга с полужеста. Обмотанные тряпками копыта лошадей ступали глухо. Оси смазаны так, что колеса вращались бесшумно.

Я проверил крепления на головной телеге. Под грубой мешковиной, имитирующей мешки с мукой и крупой, угадывался длинный хищный ствол.

— Всё готово, Егор Андреевич, — из темноты вынырнул Захар. Он был в старом армяке, подпоясанный простой веревкой, но под полой виднелась кобура револьвера. — Дозоры расставлены. Иван Дмитриевич своих людей вперед пустил, верст на пять. Чисто.

— Семинаристы? — спросил я.

— Сидят по телегам. Трясутся, — усмехнулся Захар. — Но не от страха, а от азарта. Им же сказали, что это секретная операция самой Государыни. Они себя уже гвардией чувствуют.

— Хорошо. Выдвигаемся.

Мы вышли из ворот не как армия. Мы вышли как тени.

Маршрут я прорабатывал две недели. Никаких трактов. Никаких почтовых станций, где сидят смотрители с амбарными книгами. Никаких городов.

Мы шли звериными тропами. Лесными просеками, которые знали только местные егеря да беглые каторжники.

Первая ночь стала адом.

Лошади, непривычные к такому грузу, храпели и упирались. Широкие колеса, которые должны были держать нас на грязи, вязли в весенней распутице.

— Навались! — шипел я, упираясь плечом в борт телеги. Мои сапоги скользили по жирной глине. — Вместе! И-раз!

Рядом со мной кряхтел Кулибин. Старик отказался оставаться. «Мои детки, — сказал он про пушки. — Я их родил, я их и выхожу».

Мы толкали и тянули. Мы подкладывали валежник.

К рассвету мы прошли всего пятнадцать верст. Это было ничтожно мало.

— Дневка! — скомандовал я, когда небо на востоке посерело. — Сворачиваем в ельник. Маскировка — полная. Лошадей не распрягать, только кормить.

Мы забились в густой ельник, как загнанная стая. Люди валились с ног прямо на мох, укрываясь шубами.

Я не спал. Я ходил от телеги к телеге, проверял груз.

Восемьдесят снарядов.

Каждый ящик был укутан в войлок, чтобы не дай бог не стукнуло на ухабе. Пироксилин стабилен, но береженого Бог бережет. Во взрывателях — зимнее масло. Я лично проверял маркировку.

— Тяжко идет, — подошел Иван Дмитриевич. Он выглядел так, словно вышел на прогулку в парк — ни пятнышка грязи на сюртуке, только глаза красные от бессонницы. — С таким темпом мы к Неману к Рождеству доползем.

— Доползем быстрее, — огрызнулся я, жуя сухарь. — Грунт подсохнет, люди втянутся. Или сдохнут. Третьего не дано.

Дни слились в бесконечную ленту.

Днем мы прятались. Мы стали ночными существами. Мы пережидали солнце в оврагах, в заброшенных сараях, в густых чащах. Я запретил любые контакты с местными.

Через неделю люди начали ломаться от усталости.

На одном из привалов ко мне подошел молодой наводчик из семинаристов, Петр. Лицо серое, руки трясутся.

— Не могу больше, ваше благородие, — прошептал он. — Ноги не держат. Бросьте меня. Или… давайте хоть днем идти. Ну хоть часть пути. Мы же сдохнем так.

Я посмотрел на него. В его глазах была мольба.

— Хочешь днем? — спросил я тихо. — Чтобы нас увидел первый же разъезд внутренней стражи? Чтобы у нас потребовали подорожную? У меня есть бумага от генерала, да. Но ты думаешь, исправник поверит, что мы везем муку под охраной артиллеристов?

Я схватил его за грудки и притянул к себе.

— Они откроют мешковину. Увидят казенник. И знаешь, что будет? Нас повяжут. Пушки отберут. А через месяц сюда придут французы. И сожгут твой дом, Петр. Твою мать, твою сестру. Потому что у нас не будет чем их встретить. Ты этого хочешь?

Парень замотал головой. В глазах блеснули слезы.

— В строй, — оттолкнул я его. — Спи на ходу. Цепляйся за телегу. Но иди.

Мы шли.

Мы форсировали реки вброд, потому что мосты были под охраной. Ледяная вода заливала сапоги, колеса скрежетали по гальке дна. Мы вытаскивали увязшие орудия на руках, надрывая жилы.

Кони падали. Двух пришлось пристрелить — сломали ноги. Мы перераспределяли груз. Люди впрягались вместо лошадей, набрасывая лямки на плечи.

Я видел, как меняются мои «академики». Исчезла семинарская сутулость. Появилась злая, пружинистая походка хищников. Они больше не жаловались. Они матерились сквозь зубы, но толкали, тянули, несли.

Иван Петрович Кулибин, этот святой человек, удивил меня больше всех. Он, казалось, состоял из одних жил и духа. Он на ходу чинил колеса, смазывал оси какой-то своей хитрой смесью, подбадривал солдат шутками своей молодости.

— Ничего, ребятушки! — кряхтел он, подставляя плечо под колесо. — Суворов Альпы перешел, а мы что, русских буераков испугаемся? Нам бы только до места дойти, а там мы им покажем по науке где раки зимуют!

К нашему облегчению, к середине мая солнце днем стало светить ярче и припекать сильнее. А по ночам дул теплый ветер. В итоге дороги подсохли и передвигаться стало гораздо проще — мы стали ехать на телегах, рядом с орудием, что значительно ускорило темп.

К середине мая мы вышли к границе Смоленской губернии.

Лес изменился. Стал гуще, темнее. Дороги превратились в направления.

Здесь нас ждал первый серьезный экзамен.

Застава.

Мы не могли её обойти — впереди были болота, единственная гать вела через пост внутренней стражи.

— Стоять! — гаркнул унтер, выходя из будки. За ним высыпало с полдюжины солдат с ружьями. — Кто такие? Куда прёте ночью?

Колонна замерла. Руки моих людей потянулись к оружию, спрятанному под мешковиной.

Я спрыгнул с телеги. На мне был простой дорожный плащ, но под ним — полковничий мундир.

— Обоз с провиантом, — сказал я спокойно, подходя к свету фонаря. — Для западной группировки. Срочный груз.

— Провиант? — унтер подозрительно прищурился, оглядывая наши телеги, облепленные грязью. — Ночью? Без конвоя жандармов? А ну, покажь бумаги. И рожи свои покажите.

Ситуация накалялась. Унтер был тертый калач, он чуял неладное.

Я достал из-за пазухи тот самый бланк с печатью Каменского.

— Читай, служивый.

Унтер поднес бумагу к фонарю. Шевелил губами, разбирая почерк писаря.

— «Особое поручение… Беспрепятственный проезд… Главнокомандующий…»

Он поднял на меня глаза. В них все еще было сомнение, но печать фельдмаршала давила авторитетом.

— Бумага сильная, — согласился он. — Только… велено досматривать всех. Контрабанда шалит. А ну, ребята, гляньте, что там под брезентом. Может, соль везёте или табак?

Солдаты двинулись к первой телеге. Там, под мешками с овсом, лежал ствол гаубицы.

Я почувствовал, как Захар сзади щелкнул взведенным курком револьвера. Щелчок был тихим, но в ночной тишине он прозвучал как выстрел.

Унтер дернулся.

— Отставить! — рявкнул я таким голосом, каким отдают команды на плацу. Я распахнул плащ, позволяя свету упасть на погоны и ордена. — Ты что, унтер, совсем страх потерял? Главнокомандующему не веришь?

Я шагнул к нему вплотную, нависая сверху.

— Там груз особой важности. Личный запас графа. Если твои солдаты хотя бы край брезента поднимут — я тебя под трибунал отдам. За разглашение военной тайны и срыв снабжения ставки. Ты хочешь в Сибирь снег убирать?

Унтер побледнел. Полковничьи погоны и упоминание личного запаса графа (кто ж не знает, что генералы любят вкусно поесть!) сработали лучше, чем любой пистолет.

— Виноват, ваше благородие! — он вытянулся во фрунт. — Темно, не признал… Служба такая…

— Пропускай обоз! — рявкнул я. — И чтобы ни одна собака не знала, что мы здесь проходили. Забыл нас. Понял?

— Так точно! Проезжайте!

Он махнул рукой солдатам. Шлагбаум взлетел вверх.

Колонна тронулась. Телеги скрипели, проплывая мимо ошалевших стражников. Я чувствовал спиной их взгляды.

Когда мы отошли на версту, меня начало трясти. Откат адреналина.

— Пронесло, — выдохнул Иван Дмитриевич, поравнявшись со мной. — А я уж думал, придется свидетелей убирать.

— Не пришлось, — буркнул я. — Но больше так рисковать нельзя. Следующий может оказаться упертым или слишком честным.

Мы ехали дальше.

Нам оставалось еще двести верст. И мы должны были успеть. Я знал: где-то там, за Неманом, пружина Европы уже сжалась до предела, готовая выстрелить стальной лавиной в сердце моей страны. И мы были единственным щитом, о который эта лавина могла разбиться.

Ковно. Это слово на языке имело привкус пепла и будущей большой крови. Для любого историка из моего времени Ковно — это точка отсчета. Рубикон. Место, где амбиции одного корсиканца перевесили здравый смысл целого континента.

Мы прибыли за неделю до срока.

Последние двести верст мы «съели» на чистой злости. Люди спали на ходу, привязав себя к телегам веревками. Лошади похудели так, что ребра можно было пересчитывать через шкуру, но шли, чувствуя, что конец пути близок.

— Здесь, — коротко бросил я, сверяясь с картой и местностью.

Мы стояли на краю огромной, поросшей густым ельником низины. Природа словно специально создала этот гигантский естественный окоп. Глубокая чаша, скрытая от глаз случайного путника грядой холмов, находилась ровно в десяти километрах от русла Немана.

Идеальная позиция.

Для артиллерии того времени это было безумием. Пушки 1812 года стреляли туда, куда смотрел наводчик через ствол. Им нужна была прямая видимость, желательно возвышенность. Мы же добровольно загоняли себя в яму.

— Глубоко, — оценил Иван Дмитриевич, спрыгивая с телеги. Он потянул носом сырой лесной воздух. — С реки нас не увидят, даже если залезут на колокольню в Ковно.

— В том-то и смысл, — я сложил карту. — Мы их не видим, они нас не видят. Классическая дуэль слепых, где у одного есть палка, а у другого — револьвер.

— И радио, — добавил подошедший Кулибин. Старик выглядел измотанным, но глаза за толстыми стеклами очков лихорадочно блестели. — Связь будет, Егор Андреевич. Высоты вокруг держат горизонт чисто.

— Разворачиваемся, — скомандовал я. — Батарея, к бою! Но тихо. Чтоб ни одна ветка не хрустнула громче выстрела.

Началась самая тяжелая часть работы. Мы перестали быть обозом и стали кротами.

Почва здесь была тяжелая, суглинистая, перевитая корнями вековых елей. Лопаты вгрызались в неё с трудом. Но мои «семинаристы», эти вчерашние дьячки и писцы, рыли землю с остервенением каторжников, которым пообещали вольную.

— Капониры глубже! — шипел я, проходя вдоль линии работ. — Еще на полметра! Ствол должен смотреть в небо, а не торчать над бруствером, как пугало.

Мы выкапывали для каждого из восьми «Монстров» индивидуальное гнездо. Глубокую аппарель, уходящую вниз, чтобы казенная часть была надежно укрыта грунтом. Сверху — накат из бревен, тех самых, что мы везли для маскировки под видом груза, и слой дерна.

Через два дня низина преобразилась. Или, точнее, она не изменилась вовсе, и это было главным достижением.

Если бы французский разъезд проехал в пятидесяти шагах от нашей позиции, он бы не увидел ничего, кроме густого подлеска и странных бугров, поросших мхом и папоротником.

Я подошел к первому орудию.

Оно стояло в своем земляном гнезде, хищно задрав ствол в прогалин между кронами деревьев. Сверху была натянута маскировочная сеть, в ячейки которой бойцы густо наплели еловых лап. Даже вблизи казалось, что это просто поваленная бурей ель, а не вершина инженерной мысли.

— Василий, — позвал я старшего наводчика. — Проверь сектора.

Парень метнулся к панораме.

— Угломер тридцать ноль-ноль! Основное направление — переправа! Сектор обстрела чист! Деревья не мешают траектории!

— Добро. Снаряды?

— В нишах, ваше благородие. Сухо. Температура стабильная.

Я спустился в капонир. Здесь пахло сырой землей и оружейным маслом. Снарядные ящики были уложены в боковые ниши, вырытые в стенах окопа и обшитые досками. Рядом — зарядные картузы с пироксилином в герметичных ящиках.

Мы зарылись. Мы стали частью ландшафта. Невидимый хищник занял свою нору.

Но пушка в яме — это просто кусок железа, если у неё нет глаз. Настало время второй части плана. Самой рискованной.

Я собрал группу наблюдателей. Двенадцать человек. Лучшие из лучших. Ефим-охотник с его сибирским чутьем, несколько самых толковых унтеров, обученных работе с картой, и радисты с новенькими станциями.

Они стояли передо мной в сумерках леса — худые, обветренные, в потрепанных, специально испачканных землей и травой егерских куртках.

— Слушайте меня, — сказал я тихо. — От вас зависит всё. Мы здесь, в яме, слепы и глухи. Вы — наши глаза и уши. Вы — наш палец на спусковом крючке.

Я развернул карту района Ковно.

— Мы разбили берег на сектора. Ефим, твоя группа берет высоту у Алексотаса. Оттуда виден весь изгиб реки. Вторая группа — на холм у деревни Панемуне. Третья — резерв, маскируется у самого уреза воды, в камышах.

Я посмотрел на Ефима. Сибиряк спокойно жевал травинку, проверяя крепление ремней на радиостанции.

— Задача простая и страшная, — продолжал я. — Вы не воюете и не стреляете. Вы — призраки. Французы перейдут реку. Их будет много. Тысячи. Кавалерия, гвардия, пушки. Они пройдут мимо вас. Возможно, в двух шагах.

Я сделал паузу, вглядываясь в их лица.

— Если вас обнаружат — вы мертвецы. И мы тоже, потому что без вас батарея бесполезна. Ваша задача — сидеть тише воды, ниже травы. И смотреть в стереотрубы. И передавать координаты. Точно и быстро. При этом чтоб не выдать себя.

— А ежели они прямо на нас попрут? — спросил один из радистов, молодой парень с веснушками.

— Значит, уходишь, — жестко ответил я. — Бросаешь всё, кроме шифровальной таблицы, и растворяешься в лесу. Станцию — разбить. Но позицию не выдавать.

Я подошел к каждому. Проверил экипировку. Фляги с водой, сухари, маскировочные накидки. Радиостанции были тяжелыми, но компактными по меркам этого времени. Григорий у себя сотворил чудо, упаковав хрупкую начинку в противоударные кофры.

— Проверка связи через час после выхода на точки, — скомандовал я. — И потом — режим радиомолчания. Только прием. На передачу работать только по моей команде или при появлении приоритетных целей.

— А что есть приоритетная цель, барин? — прищурился Ефим.

— Понтоны, — отрубил я. — Когда они начнут наводить мосты. И большие скопления людей в мундирах с золотым шитьем. Штабы. И император.

При упоминании Наполеона по шеренге прошел шелест. Они понимали, на кого мы охотимся.

— С Богом. Уходите по одному.

Они растворились в лесу, словно их и не было. Тени, скользнувшие в сумерки.

Началось ожидание.

Самое страшное время на войне — это не бой. Это тишина перед боем.

Мы сидели в нашей яме день за днем. Мы не жгли костров — дым мог выдать нас. Ели сухари и солонину. Говорили шепотом. Даже лошадей увели вглубь леса, в дальний овраг, чтобы случайное ржание не донеслось до реки.

Вся жизнь батареи сосредоточилась вокруг радиорубки — наспех выкопанной землянки, где дежурили лучшие слухачи.

— «Первый» на месте, — пришел доклад от Ефима через три часа. — Видимость отличная. Французов пока нет. На берегу тихо.

— «Второй» на позиции. Сектор под контролем.

— «Третий» залег. Вода рядом.

Сеть раскинулась. Невидимая паутина радиоволн накрыла излучину Немана. А в центре этой паутины, здесь, в десяти километрах от жертвы, затаился паук — восемь стальных жал, направленных в пустоту.

Дни потянулись друг за другом.

Нервы были накалены до предела. Люди начали дергаться от каждого шороха.

— А вдруг не придут? — шептал Иван Дмитриевич, сидя на лафете. — Вдруг история пошла иначе? Вдруг он пойдет севернее? Или южнее? Мы тут сгнием в болоте, а он на Петербург двинет?

— Он придет здесь, — упрямо отвечал я, глядя на карту. — География диктует стратегию. Ковно — это ключ. Здесь переправы. Здесь дороги. Он не может пройти мимо.

Двадцать первое июня. Двадцать второе.

В эфире было тихо. Лишь потрескивание атмосферных разрядов.

Я почти не спал. Бродил от орудия к орудию, проверяя маскировку, щупал холодную сталь казенников.

Двадцать третье июня. Вечер.

Я сидел в радиорубке, тупо глядя на уголек в жаровне — единственный источник тепла.

Вдруг радист дернулся. Карандаш заплясал по бумаге.

— Есть сигнал! От «Первого»! От Ефима!

Я вырвал листок.

«Вижу движение. Огромное. Весь тот берег зашевелился. Костры до горизонта. Слышен гул. Повозки, пушки, пехота. Их там тьма».

Я выдохнул. Сердце ударило в ребра тяжелым молотом.

— Передай: «Наблюдать. Ждать понтонеров. Как только коснутся воды — координаты».

Я вышел из землянки в прохладную ночную тишину.

— Батарея! — сказал я негромко. Мой голос в этом лесном колодце прозвучал набатом. — К бою.

Люди, дремавшие у орудий, вскочили. Без суеты. Без лишних звуков. Словно пружины распрямились.

С маскировочных сетей полетели ветки. Чехлы с прицелов долой. Затворы лязгнули — мягко, маслянисто.

— Снаряды на лотки! Взрыватели ввернуть! Уровень проверить!

Я прошел по линии. Восемь стволов медленно, повинуясь маховикам, поднимались вверх, нащупывая в ночном небе невидимую траекторию смерти.

Ловушка захлопнулась.

Где-то там, за лесом и холмами, величайшая армия Европы готовилась перешагнуть границу, уверенная в своей неуязвимости. Они думали, что перед ними — только река. Они не знали, что на них уже смотрят стеклянные глаза стереотруб, а в десяти километрах от них математика и химия уже подписали им приговор.

Мы ждали рассвета. И координат.