Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 7

Я едва успел смыть с рук графитовую смазку после возни с медными поясками к снарядам, как реальность решила напомнить: война — это не только калибры и джоули. Это еще и информация. А информация, как известно, имеет свойство застревать в самых узких местах.

Таким узким местом оказался дверной проем моей мастерской, в который, пыхтя от усердия, протиснулся Григорий Сидоров, приехавший с Подольска.

Бывший кузнец, а ныне управляющий высокотехнологичным (по меркам этого века) заводом в Подольске, выглядел так, будто сам только что вылез из тигля. Волосы всклокочены, под глазами залегли темные тени, но взгляд горел тем фанатичным огнем, который я уже видел у Кулибина. Только если у Ивана Петровича это был огонь механики, то у Григория в глазах плясали голубые искры электричества.

— Пять верст, Егор Андреевич! — выпалил он с порога вместо приветствия. — Пять верст по прямой, через лес и овраги!

Я отложил полотенце и жестом пригласил его к столу, где среди чертежей снарядов сиротливо лежал недоеденный бутерброд.

— Четкий сигнал? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт совсем иного рода. Не артиллерийский.

— Морзянка идет, как песня! — Григорий плюхнулся на стул, даже не сняв пыльный сюртук. — Мы поставили передатчик на колокольне в Подольске, а приемник отвезли в поле. Искра мощная, катушка Румкорфа трещит так, что собаки разбегаются. Антенну подняли на верхушке самой высокой сосны на несколько метров. И поймали! Точки, тире — все слышно!

Он замолчал, и я понял: сейчас будет «но». В инженерном деле всегда есть «но».

— Говори, Гриша. Где затык?

Сидоров тяжело вздохнул и полез в карман. На стол лег странный прибор. Стеклянная трубка размером с палец, запаянная с двух концов, внутри которой пересыпался серебристый порошок. Два электрода входили внутрь, касаясь этой металлической пыли.

Когерер. Сердце первого радио. Самая капризная деталь, какую только знала физика.

— Плавает, — глухо признался Григорий. — Сигнал плавает, барин. Первая точка проходит звонко. Вторая — уже глуше. А на третьей — всё сливается в кашу. Тире превращается в бесконечный гул.

Он щелкнул пальцем по стеклянной трубке.

— Опилки. Они слипаются. Когда приходит волна, искра проскакивает, они намагничиваются и выстраиваются в мостики. Ток идет, цепь замыкается. Звонок звенит. Но когда волна уходит… Они, псы шелудивые, так и остаются слипшимися! Цепь не размыкается. Приемник «слепнет». Он думает, что сигнал все еще идет.

Я взял трубку в руки. Опилки внутри лениво пересыпались. Железно-никелевая смесь. Примитив, но ничего лучше у нас пока не было.

— Их нужно встряхивать, — сказал я, вспоминая схемы из детских книжек про Попова и Маркони. — После каждого знака. После каждой точки и тире. Опилки нужно разбивать, чтобы они снова стали хаосом и перестали проводить ток. Декогерация.

— Так встряхиваем! — Григорий в сердцах махнул рукой. — Мы приладили молоточек от электрического звонка. Он бьет по трубке. Но…

— Что «но»?

— Батареи, Егор Андреевич. Вольтов столб садится за полчаса такой работы. Электромагнит жрет ток как лошадь овес. Чтобы молоточек бил сильно и резко, нужна мощь. А у нас в поле приемник должен быть легким, переносным. Если мы всю энергию батареи пустим на то, чтобы молотить по стеклу, на сам прием ничего не останется.

Он потер лицо ладонями.

— Да и ненадежно это. Электромагнит то сработает, то залипнет. Иногда бьет так, что стекло трескается, иногда — еле касается, и опилки не рассыпаются. Я уже голову сломал. Нам нужен механизм. Надежный, как…

— Как часы, — закончил я за него.

Мысль пришла мгновенно. Я, конечно, нарисовал схему автоматического встряхивателя в своих тетрадях. Но там, в моем времени, это решалось просто: мощный аккумулятор, хорошее реле. Здесь же мы были ограничены химией примитивных гальванических элементов. Тратить драгоценное электричество на механический удар было непозволительной роскошью.

Где взять энергию для удара, если не из батареи?

Я посмотрел на карту завода. В соседнем цеху, где мы недавно мучили гравитационный станок, сейчас колдовал тот, кто понимал в маленьких механизмах больше, чем кто-либо во всей Империи.

— Пойдем, — сказал я, вставая. — Кажется, нам снова нужен «нижегородский Архимед».

Ивана Петровича мы нашли в его «часовом» углу. Огромный стол посреди артиллерийского цеха выглядел оазисом чистоты и порядка. Здесь не было графитовой пыли и стружки. Здесь лежали бархатные подушечки, стояли миниатюрные тисочки и горела яркая лампа с рефлектором.

Кулибин сидел, вооружившись лупой, и ковырялся в каком-то крошечном узле, явно не имеющем отношения к пушкам.

— Иван Петрович, — позвал я осторожно.

— Тсс! — шикнул он, не оборачиваясь. — Я ловлю баланс. Эта пружинка капризнее нашей императрицы…

Он сделал последнее микронное движение пинцетом, выдохнул и повернулся к нам.

— А, электрики пожаловали, — он с интересом посмотрел на трубку в руках Григория. — Что, опять искры не того цвета?

— Искры те, Иван Петрович, — я положил когерер на бархат перед ним. — Механика подводит. Нам нужно, чтобы по этой трубке бил молоточек.

— Бил? — старик поднял бровь. — Зачем же бить по стеклу? Разбить хотите?

— Нежно бить. Ритмично. Как только приходит сигнал — тук! Опилки встряхнулись — и снова тишина. Но делать это нужно без электричества. Точнее, электричество должно только давать команду «фас», а удар должна наносить…

— Пружина, — подхватил Кулибин. Его глаза мгновенно зажглись профессиональным интересом. Он взял трубку, повертел в пальцах. — Понимаю. Слипаются, шельмецы? Знакомое дело. В пороховом деле тоже, бывает, слеживается…

Он достал лист бумаги и карандаш.

— Значит, говорите, батарею жалко?

— Жалко, — подтвердил Григорий. — В поле каждый вольт на счету.

— Тогда мы сделаем так, — Кулибин начал рисовать. Линии выходили из-под его руки тонкие, изящные, совсем не те грубые эскизы, что мы чертили для пушечных станков. — Мы возьмем часовой механизм. Заводную пружину. Вы ее заводите ключом — энергии там на сутки хватит, если бить помалу.

Он нарисовал зубчатое колесо.

— Вот это — ходовое колесо. А вот здесь… — он пририсовал рычаг с молоточком на конце. — Это будет наш анкер. Вы же знаете, как работают часы? Тик-так. Анкерная вилка то отпускает колесо, то стопорит его.

— Знаю, — кивнул я.

— Так вот. Обычно анкер качается сам, от маятника. А мы его запрем. Поставим на стопор. Собачку.

Кулибин дорисовал крохотный крючок, удерживающий механизм.

— Пружина взведена. Молоточек занесен. Он хочет ударить, но собачка не дает. Вся сила пружины уперлась в этот зуб. А вот собачку… — он хитро прищурился, глядя на нас поверх очков, — … собачку мы привяжем к вашему слабенькому электромагниту.

Я хлопнул себя по лбу. Спусковой крючок!

— Гениально, Иван Петрович! Электромагниту не надо бить! Ему нужно только легонько потянуть за спуск!

— Именно, полковник! — Кулибин торжествующе поднял палец. — Малейший импульс тока — собачка отскакивает. Колесо проворачивается ровно на один зуб. Молоточек срывается, делает «тук» по трубке, встряхивает ваши опилки, и тут же следующий зуб колеса снова взводит его и встает на стопор.

Он быстро доштриховывал детали.

— Энергию удара дает заводная пружина. Электричество — только управляет. Мы разделяем силу и волю. Как в мушкете: палец нажимает на спуск легко, а выстрел гремит мощный.

Григорий смотрел на схему как завороженный.

— Это же… это же решит все проблемы! — прошептал он. — Батарея будет жить в десять раз дольше! А удар… Удар всегда будет одинаковой силы, потому что пружина механическая! Не будет такого, что недобил или перебил!

— Разумеется, — хмыкнул Кулибин. — К тому же, мы можем регулировать силу удара. Поставим эксцентрик на ось молоточка. Нужно сильнее — подтянем. Нужно нежнее — ослабим. Стекло-то у вас, поди, хрупкое.

— И частоту! — добавил я. — Если сигнал идет сплошным потоком, механизм затрещит, как цикада. Мы услышим морзянку не только в наушниках, но и ушами, по звуку молоточка.

— Акустический дубликат, — кивнул механик. — Полезно. Ну-с, молодые люди, тащите ваши катушки и магниты. А я пока пороюсь в своих запасах. Кажется, у меня был разобранный механизм от каминных часов с боем. Там шестерни крепкие, латунные. Самое то для вашего «эфирного грома».

Час спустя мы уже собирали первый прототип.

Это было странное зрелище. На грубом верстаке соседствовали передовая физика XIX века и механика XVIII. Блестящие медные катушки электромагнита, которые намотал Григорий, и потемневший от времени латунный механизм часов с пружиной, который Кулибин извлек из своих недр.

Иван Петрович работал с ювелирной точностью. Он подпилил зубья анкерного колеса, превратив их в храповик. Припаял к якорю реле тонкую стальную тягу.

— Федор! — крикнул он куда-то в глубь цеха. — Точи молоточек! Латунный, головка с горошину! И обклей кожей, чтоб стекло не расколол!

Когда всё было собрано на деревянном основании, конструкция напоминала диковинную игрушку. Заводной ключ торчал сбоку. Стеклянная трубка когерера лежала в специальных зажимах, а над ней навис маленький, обшитый замшей молоточек.

— Заводи, — скомандовал Кулибин.

Григорий повернул ключ. Пружина сжалась. Механизм напрягся, готовый к действию.

— Подключай питание.

Григорий подсоединил провода к макету ключа Морзе.

— Давай точку.

Григорий нажал на ключ.

Щелк!

Якорь реле дернулся, едва слышно. Но этого хватило. Собачка отскочила. Зубчатое колесо прянуло. Молоточек клюнул вниз — быстро, резко, но мягко.

Тук!

Он ударил по трубке и тут же отскочил вверх, встав на взвод. Опилки внутри когерера, которые мы специально слепили магнитом для теста, мгновенно осыпались, став рыхлыми.

— Работает! — выдохнул Сидоров. — Господи, как часы работает!

— А то, — усмехнулся Кулибин, протирая очки краем фартука. — Давай тире.

Григорий зажал ключ.

Тук-тук-тук-тук!

Механизм застрекотал ровно, ритмично. Молоточек плясал над трубкой, не давая опилкам ни шанса на слипание. Как только Григорий отпустил ключ — механизм замер, молоточек завис в верхней точке.

— Идеально, — сказал я. — Мы только что создали первый в мире электромеханический декогерер с пружинным приводом.

Иван Петрович довольно хмыкнул, разглядывая свое творение.

— Забавная штуковина. Щелкает, как кузнечик. Назовем его… «Встряхиватель Кулибина». Нет, звучит грубо. «Импульсный молот».

— Назовем его ключом к эфиру, Иван Петрович, — серьезно ответил я. — Благодаря этой маленькой пружинке мы теперь сможем говорить с армией на десятки верст. Без проводов. Без гонцов. Мгновенно.

Григорий бережно, как драгоценность, взял прибор в руки.

— Я немедленно еду обратно в Подольск, в полевую лабораторию, Егор Андреевич. Нужно встроить это в приемник. Если это сработает на пяти верстах… мы попробуем десять. А там и до Москвы достанем.

— До Москвы пока рано, — осадил я его. — Сначала добейся стабильности. Чтобы в дождь, в снег, в тряску на телеге — работало. Иван Петрович, сможете сделать чертежи для серии? Нам понадобится десяток таких штук.

— Сделаю, — кивнул старик. — Только латунь нужна хорошая, часовая. И пружины заказывать надо у мастеров. Но принцип понятен.

Когда Григорий убежал, прижимая к груди «кузнечика», мы с Кулибиным остались одни среди пушечных стволов.

— Знаете, Егор Андреевич, — задумчиво произнес старик, вертя в руках отвертку. — Странное чувство. Мы тут льем сталь, сверлим чудовищные дыры, взрываем порох, чтобы убивать громко и далеко. А победа, может статься, куется вот в таких маленьких шестеренках. В тихом «тук-тук», которое никто не услышит, кроме обученного вами специалиста, который это «тук-тук» расшифрует и передаст в нужные уши.

— Одно без другого не живет, Иван Петрович, — ответил я, глядя на лежащий на верстаке снаряд с медным пояском. — Пушка — это кулак. А радио… Радио и телеграф — это нерв. Кулак без нерва — просто мясо. А нерв без кулака — беззащитен. Мы строим тело, Иван Петрович. Тело новой армии.

Кулибин вздохнул и снова надел на лоб свою лупу.

— Философия… Ладно, полковник. Нервы мы подлечили. Пойдемте-ка лучше проверим, как там наш гидравлический тормоз поживает. А то масло течь перестало, так я теперь боюсь, не заклинит ли поршень от нашей «супер-точности».

Он вернулся к своим железкам, а я еще минуту стоял, слушая тишину цеха. В ней мне чудился не грохот будущих канонад, а тихий, ритмичный стук крошечного латунного молоточка, пробивающего дорогу сквозь эфирную бурю. Тик-так. Тик-так. Время старого мира истекало с каждым ударом.

Тишина на заводе бывает обманчивой. Днем она прячется за визгом станков и грохотом молотов, а ночью, когда смены меняются, она выползает из углов, густая и липкая, пропитанная запахом остывающего металла.

Именно в такой неуютный час, когда я сидел над сметой расходов на медные пояски, пытаясь свести дебет с кредитом, дверь моего кабинета отворилась. Без стука.

Я поднял голову, уже открыв рот для резкой отповеди, но слова застряли в горле. На пороге стоял Иван Дмитриевич.

Вид у начальника Тайной канцелярии был не просто уставший — он был ледяной. Обычно сдержанный и ироничный, сейчас он напоминал заряженный пистолет, у которого взведен курок.

Он молча прошел к столу, отодвинул стопку моих расчетов и положил передо мной листок бумаги.

Дешевой, серой, оберточной бумаги. Исписан он был корявым, прыгающим почерком, с кляксами и ошибками в каждом втором слове.

— Читайте, полковник, — голос Ивана Дмитриевича был тихим, но от этого еще более страшным. — Полюбопытствуйте.

Я придвинул лампу.

«…а ишо, дядюшка, барин наш умом тронулся, но хитро. Привезли трубу стальную, звонкую, и нутро ей драть начали. Не просто сверлить, а винтом крутить. Струмент хитрый подвесили, гири пудовые… А как проточили, так нутро стало словно винтовая лестница, токмо мелкая. И говорят мастера, что пуля по той лестнице крутиться станет и лететь верст на пять, а то и дале…»

Я похолодел.

Текст был примитивным, полным деревенских оборотов, но суть… Суть была передана пугающе точно. «Винтовая лестница». Нарезы. Стальная труба. Принцип тяги тросами.

— Кто? — прохрипел я, чувствуя, как внутри закипает бешенство. Не то горячее, азартное, что толкало нас к станкам, а холодное, мстительное.

— Федька, — ответил Иван Дмитриевич, садясь в кресло и вытягивая ноги в запыленных сапогах. — Подмастерье из третьей смены. Тот самый, что стружку выметал и масло подливал, когда вы «гравитационный станок» мучили.

— Кому? — я ткнул пальцем в адрес на обороте, написанный уже другой рукой, более твердой.

— «Любезному дядюшке Прохору Игнатьевичу», — с ядом в голосе процитировал Иван Дмитриевич. — В Варшаву. Герцогство Варшавское. Протекторат Наполеона. Передний край Великой Армии. «Дядюшка», скорее всего, носил эполеты французской разведки и фамилию вроде Дюпон или Лефевр.

Он помолчал.

— Мы перехватили письмо на почтовой станции под Смоленском, — продолжил Иван Дмитриевич. — Мои люди там теперь каждое слово через сито сеют. Федька ваш сдал письмо ямщику за полтину, тот и рад был стараться, да вот беда — грамотный попался смотритель.

— Взяли? — спросил я. — Федьку взяли?

— Нет.

Я вскинулся.

— Почему? Он же предатель! Он же видел станок! Он видел затвор! Завтра он напишет про «гриб» и медные пояски!

Иван Дмитриевич поморщился, словно от зубной боли.

— Сядьте, Егор Андреевич. И выключите кавалериста. Включите голову. Если мы возьмем Федьку сейчас — цепочка оборвется. Тот, кто ждет письма в Варшаве, поймет, что канал раскрыт. И пришлет нового. Более хитрого. Которого мы, возможно, и не найдем сразу. А Федька… он дурак. Жадный, глупый дурак.

Он наклонился вперед, и свет лампы выхватил хищный блеск его глаз.

— У нас есть уникальная возможность, полковник. У нас есть враг, который верит этому каналу. И у нас есть дурак, который готов написать все, что увидит. Или… все, что мы дадим ему увидеть.

Я сидел в кресле, крутя в пальцах карандаш. Смысл его слов доходил до меня медленно, пробиваясь сквозь пелену гнева.

— Дезинформация, — произнес я. — Вы хотите скормить ему тухлое мясо. Провернуть второй раз одно и то же?

— Я хочу, чтобы французские инженеры потратили время и деньги на путь в никуда. А еще лучше — чтобы они убили себя собственными руками.

Он кивнул на чертежи, разбросанные по столу.

— Ваша винтовка, Егор Андреевич. Ваша пушка. Они ведь держатся на волоске, верно? На нюансах. На правильной стали. На углах наклона. На допусках.

— Да, — согласился я. — Одна ошибка в геометрии затвора — и его вырвет давлением. Один неверный градус в нарезах — и ствол разорвет.

— Вот именно. — Иван Дмитриевич улыбнулся, но улыбка эта не коснулась глаз. — Мы не можем просто убить шпиона. Это слишком гуманно для войны, которая стоит на пороге. Мы должны сделать так, чтобы их пушки взрывались на полигонах, убивая их генералов и лучших механиков. Мы должны подсунуть им «троянского коня».

Я встал и подошел к окну. Там, в темноте, спал завод. Где-то там, в бараке, спал и тот самый Федька, мечтая о варшавском серебре. Он не знал, что его судьба уже решена. Он был уже не человеком, а почтовым голубем, которому предстояло отнести чуму в гнездо к врагу.

— Мне нужен Кулибин, — сказал я, поворачиваясь к собеседнику. — Чтобы обмануть французских инженеров, мало наврать. Надо наврать гениально. Правдоподобно. Так, чтобы они поверили и начали строить.

— Зовите, — кивнул Иван Дмитриевич.