Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 3

Мы вернулись в кабинет, словно побитые собаки, но с глазами, горящими лихорадочным огнем. Запах азотистой гари, казалось, въелся в волосы и мундиры, перебив даже застарелый дух заводской копоти.

Я запер дверь на засов.

— Никого не пускать, — бросил я Захару, оставшемуся в коридоре. — Даже если сама государыня приедет. Скажи, мы тут молимся. Техническим богам.

Иван Петрович скинул свой парадный сюртук, оставшись в жилете и рубахе с закатанными рукавами. Он выглядел как кузнец перед решающей плавкой — злой, сосредоточенный, готовый гнуть железо голыми руками.

— Ну-с, полковник, — он смахнул со стола стопку накладных, освобождая место. — Пушку мы угробили. Бронза — дрянь, это мы выяснили эмпирическим путем, едва не лишившись голов. Сталь с Урала будет через… — он покосился на календарь, — … черт знает когда. Но когда она приедет, у нас должен быть готов ответ. Как мы запрем этого джинна в бутылке?

Он схватил чистый лист ватмана и пришпилил его к столу гвоздиками.

— Давление, — пробормотал он, макая перо в чернильницу. — Две с половиной тысячи атмосфер. Это не пар, Егор Андреевич. Это молот. Если газы найдут щель хоть в волосок — они прорежут металл, как вода режет песок. И ударят стрелку в лицо.

— Нам нужна идеальная обтюрация, — подтвердил я, садясь напротив и растирая виски. Голова гудела после легкой контузии на полигоне. — Затвор должен стать герметичным в момент выстрела.

— Асбест! — воскликнул Кулибин, и перо заскрипело по бумаге, выводя схему. — Я ставил асбестовые прокладки на паровые машины. Он держит жар, он не горит. Мы сделаем кольцо! Вот здесь, на переднем срезе затвора. Пропитаем его салом, смешанным с графитом.

Он быстро набросал эскиз.

— Смотрите! При запирании затвор давит на кольцо, оно сплющивается и перекрывает зазор. Просто и надежно.

Я посмотрел на рисунок. Старая добрая паровая инженерия.

— Нет, Иван Петрович.

— Что значит «нет»? — старик возмущенно вскинул голову. — Вы мне не доверяете? Я котлы герметизировал, когда вы еще пешком под стол ходили!

— Котел держит десять атмосфер. Ну, двадцать. А здесь — тысячи, — я взял карандаш. — Асбест — это волокно. При таком ударе его выкрошит. Выбьет кусками. После первого же выстрела прокладка превратится в труху. А сало… Сало просто испарится, оставив нагар, который заклинит ваш затвор намертво.

Кулибин нахмурился, теребя бороду.

— Критиковать легко, полковник. Предлагайте! Медь? Свинец?

— Медь слишком жесткая, свинец расплавится. Нам нужна система, которая использует само давление врага против него же.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти картинки из справочников, которые листал в прошлой жизни. Франко-прусская война. Орудия Банжа. Как это там выглядело?

— Гриб, — сказал я, открывая глаза. — Нам нужен стальной гриб.

— Чаго? — Кулибин уставился на меня как на умалишенного. — Вы головой ударились сильнее, чем я думал? Какой гриб? Рыжик или белый?

— Стальной, Иван Петрович. Смотрите.

Я перевернул лист и начал чертить.

— Это тело затвора. А впереди него мы ставим подвижную головку. Вот такую, на ножке. Форма — как у шляпки гриба. Ножка входит в канал затвора, но не жестко, а свободно скользит.

Я заштриховал «шляпку».

— А вот здесь, между шляпкой гриба и телом затвора, на эту самую ножку мы надеваем подушку. Эластичную.

— Из чего? — перебил механик. — Каучука у нас нет. Гуттаперча ваша сгорит.

— Из асбеста, — кивнул я. — Вы были правы насчет материала, но ошиблись в конструкции. Асбест, пропитанный салом, но зашитый в прочную холщовую или медную оболочку. Такой «бублик».

Я дорисовал схему.

— Что происходит при выстреле? Газы бьют в шляпку гриба. Она идет назад. Но тело затвора заперто, оно стоит на месте. Значит, шляпка давит на этот «бублик». И чем сильнее давление газов, тем сильнее гриб сжимает подушку. А подушке деваться некуда, кроме как в стороны — к стенкам казенника.

Я ткнул карандашом в точку соприкосновения подушки и стенки ствола.

— Ее распирает. Она сама закупоривает щель. Давление исчезает — подушка пружинит обратно, гриб отходит, затвор свободен.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием газовой лампы. Кулибин склонился над моим рисунком, поправляя очки. Он водил носом почти по бумаге, словно нюхал чертеж.

— Нелепица, — наконец вынес он вердикт, выпрямляясь. — Инженерная химера.

— Почему?

— Потому что это «на соплях», простите мой французский! — взорвался он. — Подвижная головка? В пушке? Да ее перекосит! Заклинит! А ваша подушка… Какой асбест с салом выдержит сжатие между двумя кусками стали, когда по ним бьют как молотом? Это же кисель! Ее выдавит в зазоры, расплющит в блин, и вы потом этот затвор ломом не откроете!

— Не выдавит, если поставить медные кольца-ограничители!

— Да хоть золотые! — Кулибин начал метаться по кабинету из угла в угол, его тень плясала на стенах. — Вы не понимаете механики твердых тел, полковник! Вы мыслите абстракциями! «Гриб», «подушка»… Где жесткость конструкции? Где фиксация? Эта ваша головка будет болтаться, как… как говно в проруби, простите еще раз!

Мы спорили час. Два. Три.

За окном сгустилась ночь. Чайник, принесенный Захаром, остыл. Мы исчеркали гору бумаги. Я рисовал векторы сил, доказывая, что радиальное расширение перекроет прорыв газов. Кулибин в ответ чертил схемы заклинивания и сопромата, доказывая, что мой «гриб» оторвет вместе с ножкой.

Это была битва двух эпох. Моей, где обтюратор де Банжа был классикой, и его, где царила жесткая механика и подгонка металл-к-металлу.

— Вы упрямы, как сто уральских ослов! — кричал Иван Петрович, стуча кулаком по столу. — Это работать не будет! Физика против вас!

— Физика на моей стороне! Принцип Паскаля! Давление передается во все стороны одинаково!

— Да плевать мне на Паскаля, если металл задерет!

К утру голоса охрипли. Аргументы кончились. Осталась только злая, опустошающая усталость.

— Хорошо, — просипел Кулибин, падая в кресло. — Хорошо. Я вижу, вас не переубедить словами. Вы фанатик своего «гриба». Но я инженер. Я верю рукам.

Он потер красные глаза.

— У вас есть на заводе токарный станок по дереву? Малый?

— Есть, — удивился я. — В мастерской. А зачем вам?

— Затем, — старик с кряхтением поднялся. — Идемте. Раз уж мы не можем выточить это из стали за ночь (потому что стали нет), мы сделаем это из дерева и воска. Геометрия не зависит от материала. Если ваша идея — не бред сумасшедшего, она сработает и на макете.

В мастерской пахло стружкой и клеем. Здесь было тихо и прохладно.

Кулибин, словно второе дыхание открылось, скинул жилет, оставшись в одной рубахе, и встал к станку.

— Свет! — скомандовал он. — Держите лампу, полковник. И не трясите рукой.

Я держал лампу, пока он выбирал кусок плотной, сухой березы. Завизжал станок. Из-под резца полетела длинная витая стружка.

Я смотрел, как мои абстрактные линии на бумаге обретают плоть. Кулибин работал божественно. Его старые руки не дрожали. Резец шел уверенно, снимая лишнее, и на моих глазах из деревянной чурки рождался тот самый грибовидный стержень.

— Ножку делаем толще, — бурчал он себе под нос, щурясь от летящей пыли. — Иначе оторвет даже на макете… Радиус скругления здесь… Ага…

Через час у нас были детали. Деревянный цилиндр с каналом — «тело затвора». Деревянный «гриб» на ножке. И кусок трубы подходящего диаметра, который изображал казенник пушки.

— Теперь подушка, — сказал Кулибин, вытирая пот со лба опилками. — Воска у вас нет, я полагаю?

— Есть парафин. И пакля.

— Сойдет.

Мы разогрели парафин в консервной банке на спиртовке. Смешали его с мелко нарезанной паклей — получилась густая, вязкая масса, напоминающая тот же пропитанный салом асбест, только мягче.

Кулибин скатал из этой массы толстый «бублик».

— Надевайте, — кивнул он мне. — Это ваша идея, вам и собирать.

Я надел липкое, еще теплое кольцо на ножку деревянного гриба. Вставил ножку в канал деревянного затвора.

Конструкция выглядела… странно. Грубо, примитивно. Как детская игрушка.

— Ну-с, — Иван Петрович взял эту сборку и с натугой впихнул её в трубу-«казенник». Входила она легко, с зазором. — Болтается, — констатировал он с мрачным торжеством. — Видите? Щель в палец толщиной. Газы просвистят здесь со свистом.

— Давите, — сказал я.

— Что?

— Имитируйте выстрел. Надавите на шляпку гриба. Сильно.

Кулибин взял толстую палку, упер её в «зеркало» нашего деревянного гриба. Другим концом уперся себе в грудь.

— Смотрите, полковник. Сейчас я надавлю, и парафин просто полезет назад через щели…

Он налег весом.

Деревянный гриб подался назад, входя в тело затвора.

Парафиново-паклиевая подушка оказалась зажатой.

Я смотрел, не дыша.

Под давлением масса начала расплющиваться. Но так как сзади и спереди её держало дерево, она пошла вширь.

Мягкая смесь уперлась в стенки трубы.

— Жмите сильнее! — скомандовал я.

Кулибин набычился, покраснел, наваливаясь всем телом. Дерево заскрипело.

И вдруг стало тихо.

Деревянный затвор встал в трубе намертво. Парафиновое кольцо, сжатое «грибом», расперло так, что оно заполнило каждый микрон пространства между деревом и металлом трубы. Никакого выдавливания назад. Никакой щели.

Кулибин попытался провернуть затвор или вытащить его. Бесполезно. Герметичность была абсолютной.

Он отпустил палку. Давление исчезло.

Парафин, обладающий хоть и малой, но упругостью (благодаря пакле), чуть сыграл назад. Затвор с легким чмоканьем сдвинулся с места.

Иван Петрович медленно вынул конструкцию из трубы. Он смотрел на сплющенный, ставший плотным и блестящим от давления «бублик».

Он провел по нему пальцем.

— Работает… — прошептал он. — Черт подери, Егор Андреевич… Она работает.

Он поднял на меня взгляд. В глазах, красных от бессонницы и пыли, не было больше скепсиса. Там было то самое детское удивление перед чудом механики, которое я видел, когда он показывал заводную птичку.

— Чем сильнее давишь, тем крепче держит, — пробормотал он, словно пробуя мысль на вкус. — Самозатягивающийся узел… Гениально. Просто и гениально.

Вдруг он расхохотался. Громко, раскатисто, пугая сонных мышей в углах мастерской.

— «Шпингалет» с «грибом»! Господи, если бы в Академии узнали, чем я тут занимаюсь… Лепим куличики из воска! Но ведь держит!

Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не выронил лампу.

— Вы были правы, полковник. А я — старый дурак. Асбест с салом… Тьфу! Прошлый век! Вот оно! Вот оно решение!

Он схватил деревянный макет, прижимая его к груди как драгоценность.

— Только кольца-ограничители все-таки поставим. Из меди. И площадку гриба отшлифуем в зеркало. И смазочку подберем тугоплавкую… Ох, Егор Андреевич, какую мы «конфетку» сделаем, когда сталь придет!

За окном серело. Начинался новый день. Мы стояли в пыльной мастерской, грязные, уставшие до дрожи в коленях, с куском дерева и воска в руках. Но я знал: в это утро мы победили не просто проблему обтюрации. Мы победили невозможное.

— Пойдемте спать, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Мы заслужили.

— Спать? — Кулибин посмотрел на меня с укоризной, уже хватая карандаш и начиная делать пометки прямо на деревянной стружке верстака. — Какой сон, батенька? Мне теперь нужно рассчитать угол наклона «шляпки», чтобы эпюра давлений была правильной! Идите, идите… А я тут еще покумекаю. Кофию бы только…

Я улыбнулся и пошел к выходу, шатаясь от усталости, но с невероятной легкостью на душе. Уральская сталь еще не пришла, но пушка у нас уже была. В голове у этого неугомонного старика она уже стреляла. И стреляла точно.

Эйфория от победы над «грибом» и парафином понемногу улеглась, уступая место холодной, как уральская ночь, физике. Мы сидели над деревянным макетом затвора, и я видел, как в глазах Ивана Петровича уже крутятся шестеренки следующей задачи. Он гладил отполированное дерево пальцем, словно успокаивал зверя.

— Ну что ж, — проворчал он, отхлебывая давно остывший чай. — Запереть-то мы его заперли. Газ не прорвется. Но, Егор Андреевич, тут ведь другая беда стучится.

— Какая, Иван Петрович?

— Сила, — он ткнул пальцем в сторону воображаемого дульного среза. — Если этот ваш пироксилин дает такой импульс, что рвет бронзу, то что он сделает с лафетом?

Я кивнул. Старик зрил в корень.

— Он его отбросит, Иван Петрович. Третий закон Ньютона никто не отменял, даже в России. Действие равно противодействию. Чем сильнее мы толкаем снаряд вперед, тем с такой же яростью ствол летит назад.

— Откат, — констатировал Кулибин. — Обычное дело. Пушка откатывается, канониры, кряхтя, накатывают ее обратно на позицию, снова прицеливаются…

— Нет, — оборвал я его. — Не обычное. С черным порохом откат мягкий, растянутый. А здесь… Здесь будет удар кувалдой. При таком давлении и скорости сгорания наша пушка не просто откатится. Она улетит назад быстрее, чем расчет успеет перекреститься. Снесет колеса, переломает станины, а если кто-то из артиллеристов замешкается — превратит его в фарш.

Я взял чистый лист бумаги.

— Нам нужно погасить эту энергию. Иначе скорострельность, ради которой мы всё это затеяли, полетит к чертям. Какой толк в быстром затворе, если после каждого выстрела пушку придется доставать из ближайшего оврага и чинить лафет?

Кулибин нахмурился, теребя бороду. Его взгляд блуждал по мастерской, цепляясь за инструменты и детали, словно ища подсказку в окружающем хламе.

Вдруг его лицо прояснилось. Он хлопнул себя по лбу.

— Пружины! — воскликнул он торжествующе. — Ну конечно! Как я сразу не подумал! Экие мы с вами, право, тугодумы!

— Пружины? — переспросил я с сомнением.

— Они самые! — Иван Петрович вскочил и начал возбужденно чертить в воздухе руками. — Рессоры! Как на каретах Её Величества! Мы поставим ствол не жестко на цапфы, а на салазки. А сзади — мощные витые пружины! Или пакет листовых рессор, как у ландо!

Глаза его горели. Он уже видел эту конструкцию.

— Смотрите: выстрел! Ствол идет назад, сжимает пружины… Они принимают удар на себя, мягко, упруго… А потом — раз! — и возвращают ствол на место! Автоматически! Канонирам и делать ничего не надо! «Пушка-самокат»! Гениально?

Я представил себе эту картину.

Пушка весом в полтонны. Чудовищный удар пироксилинового взрыва. Сжатие мощных стальных пружин до упора…

И не сдержался.

Я просто уткнулся лбом в сложенные на столе руки и начал хохотать. Сначала тихо, потом громче, до слез. Нервное напряжение последних суток прорвалось этим смехом.

Кулибин осекся. В мастерской повисла обиженная тишина.

— Чему вы изволите смеяться, полковник? — ледяным тоном спросил он. — Я предлагаю инженерное решение, испытанное веками в каретном деле, а вы…

— Простите… Иван Петрович… — выдавил я, вытирая глаза рукавом. — Просто представил… «Пушка-попрыгунья».

— Что?

— Попрыгунья. Кузнечик артиллерийский.

Я поднял голову и посмотрел на обиженного гения.

— Вы же механик, Иван Петрович. Вы лучше меня знаете, что делает пружина, когда ее сжимают.

— Возвращает энергию, — буркнул он.

— Именно! Она ее накапливает и отдает обратно. Почти без потерь.

Я схватил карандаш и быстро набросал схему.

— Вот ваш выстрел. Ствол летит назад, сминает пружины. Удар смягчен, лафет цел, отлично. Но потом? Пружины разжимаются. И швыряют ствол вперед с той же дикой силой! Он ударяется об ограничители наката, и вся пушка подпрыгивает. Колеса отрываются от земли. Лафет клюет носом, сбивая прицел в землю. А потом падает обратно. И так после каждого выстрела. Скачет, как козел на веревке!

Я отбросил карандаш.

— Прицел собьется напрочь. Наводчику придется ловить цель заново. Это не стрельба, это цирк. Пружина — это аккумулятор энергии, Иван Петрович. А нам нужен убийца энергии. Нам нужно взять эту чудовищную силу отката и растворить ее. Уничтожить. Превратить в ничто.

Кулибин молчал, глядя на мой рисунок подпрыгивающей пушки. Сарказм из его взгляда ушел, сменившись глубокой задумчивостью. Он прокручивал в голове кинематику процесса и понимал, что я прав.

— Убить энергию… — пробормотал он. — Трение? Тормозные колодки? Как на мельнице? Зажать ствол в тиски?

— Сгорит, — покачал я головой. — Дерево задымится, металл сварится. Слишком быстро. Слишком горячо.

— Тогда что? — он развел руками. — Воздух? Мешки с песком?

— Жидкость, — сказал я тихо. — Масло.

— Масло? — Иван Петрович уставился на меня как на умалишенного. — Вы хотите смазать откат? Так он еще быстрее полетит!

— Не смазать. Заставить работать.

Я придвинул к себе чистый лист бумаги. Пришло время достать из чертогов памяти еще один подарок будущего. Гидравлический тормоз отката. Основа всей артиллерии XX века.