Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 8

Иван Петрович появился через десять минут, разбуженный Захаром. Он был зол, в наспех наброшенном халате поверх ночной рубашки, и его седая борода воинственно топорщилась.

— Что за манера, господа! — прогремел он с порога. — Ночь на дворе! Я только-только придумал, как улучшить спуск на нашей «вертушке», а вы…

Я молча протянул ему письмо Федьки.

Кулибин взял листок, поднес к глазам, щурясь без очков. Читал он дольше, чем я. Я видел, как меняется его лицо. Как исчезает сонное раздражение, сменяясь сначала недоумением, а потом — белой, яростной краской гнева.

Руки его задрожали. Он скомкал письмо.

— Щенок… — прошипел он. — Я ж его… Я ж ему сам показывал, как резец точить! Я ж ему, подлецу, пряников давал, когда он палец прищемил! «Труба винтом»⁈ Ах ты, иуда грошовая!

Он рванулся к двери.

— Где он⁈ Я ему сейчас своими руками хребет переломаю! Лично! Ломом!

Захар, стоявший у двери, молча, но твердо преградил ему путь своей широкой грудью. Кулибин уперся в него лбом, сопя как паровоз.

— Иван Петрович! — окликнул я его. — Остыньте. Ломом — это просто. Ломом любой дурак может. А нам нужно наказать не его. Нам нужно наказать тех, кто его купил.

Старик замер. Тяжело дыша, он повернулся ко мне.

— Что вы предлагаете?

— Месть, Иван Петрович. Инженерную месть. Самую страшную и извращенную, на какую только способен ваш гений.

Я усадил его за стол, налил воды. Руки механика все еще дрожали, стакан бился о зубы.

— Наполеон ищет наши секреты, — начал я. — Он узнал про нарезной ствол. Теперь он захочет узнать самое главное: как мы его запираем. Как работает наш затвор. И какую сталь мы используем.

— Строгановскую, — буркнул Кулибин. — Тигельную.

— Французы этого не знают. Для них сталь — это сталь. Они попытаются повторить. И если мы дадим им правильный чертеж… они повторят. У них есть заводы в Льеже, в Сент-Этьене. У них есть умные головы.

Я придвинул к нему чистый лист ватмана и готовальню.

— Нарисуйте мне затвор, Иван Петрович. Наш затвор. Тот самый, с «грибом» и обтюрацией. Тот, над которым мы рыдали ночи напролет.

Кулибин непонимающе уставился на меня.

— Вы хотите отдать им…

— Я хочу, чтобы вы нарисовали его так, чтобы он выглядел рабочим. Чтобы любой инженер, взглянув на чертеж, сказал: «Oui, c'est magnifique! Это будет работать!». А потом…

Я наклонился к его уху.

— … а потом внесите туда одну маленькую деталь. Ошибку. Крошечную. Незаметную глазу дилетанта. Но такую, которая при давлении пироксилина превратит этот затвор в осколочную гранату прямо у лица стрелка. Или еще лучше инженеров, которые будут это собирать или хотя бы испытывать.

Глаза Кулибина расширились. Он посмотрел на меня, потом на Ивана Дмитриевича, который сидел в тени и одобрительно кивал.

— Саботаж… — прошептал механик. — Вы хотите, чтобы я спроектировал смерть.

— Не смерть, Иван Петрович. Урок. Урок того, что воровать чужие секреты — опасно для здоровья.

Кулибин медленно потянул к себе карандаш. Гнев уходил, уступая место холодному расчету. Он начал думать.

— Если поменять марку стали… Нет, они сделают анализ осколков… Если изменить шаг резьбы… Заметит хороший токарь…

Он начал чертить. Линии ложились на бумагу уверенно, жестко. Контур ствола. Казенная часть. Тело затвора. Тот самый «шпингалет», который мы выстрадали.

— Боевые упоры, — вдруг сказал он, и голос его стал сухим, деловым. — Вся сила отдачи держится на двух боевых упорах.

Он нарисовал выступы на теле затвора.

— Мы сделали их скругленными. С галтелями. Радиус перехода от тела упора к цилиндру затвора — три миллиметра. Чтобы снять напряжение металла. Вы же мне сами про концентрацию напряжений лекцию читали, Егор Андреевич.

— Читал.

— А теперь смотрите.

Кулибин стер скругления. Затем взял остро заточенный карандаш и нарисовал угол. Прямой, жесткий угол в девяносто градусов. Без радиуса. Без смягчения. Просто врезка.

— Выглядит аккуратно, — прокомментировал он, любуясь своей работой. — Даже красивее, чем с галтелью. Строго. По-европейски. Технологично — фрезой прошел и готово. Любой французский мастер скажет спасибо за простоту.

Он поднял на меня взгляд. В глубине его зрачков плясали недобрые огоньки.

— Но здесь, в этом прямом углу, при выстреле соберется всё напряжение. Вся сила удара сконцентрируется в точку. В линию толщиной с волос. И пойдет трещина.

Я представил это. Выстрел. Чудовищное давление давит на дно гильзы (или нашего обтюратора). Затвор держится упорами. Металл напрягается. И там, в углу, где нет плавного перехода, кристаллическая решетка не выдерживает.

Хрясь!

Упоры срезает. Чисто, как ножом. Затвор, ничем больше не удерживаемый, летит назад со скоростью пушечного ядра. Прямо в лоб тому, кто нажал на спуск.

— Первый выстрел выдержит? — спросил я. — Нам нужно, чтобы они успели обрадоваться. Чтобы доложили Наполеону об успехе.

— С дымным порохом — выдержит, — уверенно сказал Кулибин. — Может, и десяток выдержит. А вот с пироксилином… Или даже с усиленным зарядом, который они захотят применить, чтобы пробить броню…

Он усмехнулся.

— На третьем-четвертом выстреле пойдет усталость металла. Микротрещины. А на пятом…

Он провел рукой по горлу.

— Причем внешне, Егор Андреевич, заметить ничего нельзя будет. Чертеж-то правильный! Геометрия верная! Запирается! Щелкает! Только физику обмануть нельзя. Концентратор напряжения — это приговор.

— А если они догадаются скруглить?

— Французы? — фыркнул Иван Дмитриевич. — Они педанты. Если в русском чертеже нарисован прямой угол — они сделают прямой угол. Они же считают нас варварами, которым случайно повезло. Они подумают: «Раз эти дикари так сделали и у них стреляет, значит, так надо».

Кулибин тем временем вошел во вкус.

— И еще… давайте-ка мы им и со сталью поможем.

Он написал сбоку от чертежа, в графе материалов: «Сталь закаленная, твердость 60 единиц».

— Зачем? — не понял я. — Мы же делаем 45–50, чтобы вязкость была.

— Вот именно! — старик хихикнул, и этот смешок был достоин Мефистофеля. — Перекаленная сталь твердая, но хрупкая. Стекло! В сочетании с острым углом упоров… Это будет не просто разрыв. Это будет шрапнель. Корпус затвора разлетится на мелкие осколки.

Он закончил чертеж. Это был шедевр. Шедевр дезинформации. Красивый, чистый, подробный чертеж убийцы.

— Теперь, — сказал я, — нам нужно придать этому документу товарный вид.

Я взял лист. Смял его немного. Капнул маслом на край. Потер сгибы грязным пальцем.

— Иван Дмитриевич, — я протянул «документ» главе Тайной канцелярии. — Ваша работа. Положить. Так, чтобы Федька нашел. Но не слишком просто, а то заподозрит. Пусть… пусть украдет.

— У «пьяного» мастера? — предложил он, бережно принимая лист двумя пальцами. — Скажем, Кулибин запил с горя, что пушка не выходит, и забыл секретные бумаги в кабаке? А Федька их подберет. Или выкрадет из незапертого ящика стола, пока мастер спит.

— Из ящика лучше, — кивнул Кулибин. — Я сегодня устрою разнос в цеху. Буду орать, швырять инструменты. Создам видимость паники. Мол, ничего не клеится, чертежи переделываем. Оставлю этот лист сверху, якобы «последний, утвержденный вариант». И уйду, «забыв» запереть кабинет. А Федька… он же возле меня постоянно крутится, шельма.

— Отлично, — подвел итог я. — Так и сделаем.

Иван Дмитриевич спрятал чертеж за пазуху мундира.

— А что с Федькой потом? — тихо спросил Кулибин. Гнев его улегся, осталась только горькая обида учителя, которого предал ученик. — Когда он передаст…

— Когда передаст — мы его возьмем, — жестко ответил Иван Дмитриевич. — Тихо. Без шума. Отправим его… скажем, на строительство укреплений в Бобруйск. В кандалах. Там нужны рабочие руки. А его «дядюшке» сообщим, что племянник спился или помер от тифа. Канал должен оставаться «спящим», на случай, если нам понадобится скормить им еще что-нибудь.

Кулибин тяжело вздохнул и опустился на стул.

— Эх, люди, люди… — пробормотал он. — Я ему, дураку, тайны механики открывал… А он их на варшавские сребренники променял.

— Не грустите, Иван Петрович, — я положил руку ему на плечо. — Вы сегодня совершили поступок, который, возможно, спасет тысячи русских солдат. Вы превратили их жадность в наше оружие.

Старик поднял на меня глаза. В них больше не было огня, только безмерная усталость.

— Знаю, полковник. Умом понимаю. А сердце… сердце болит. Гадко это все. Инженер должен строить, а не ловушки ставить. Но… — он выпрямился, и в голосе снова зазвенел металл. — Но если они пришли к нам с мечом, пусть этот меч у них в руках и сломается. Идите, Иван Дмитриевич. Кладите вашу приманку. Мышеловка захлопнулась.

Когда мы наконец собрали опытный образец пушки, она выглядела устрашающе. Длинный, хищный ствол из легированной стали, матово поблескивающий в полутьме сборочного цеха. Массивный лафет с гидравлическим тормозом отката, который мы выстрадали, стирая руки в кровь о деревянные притиры. Щиток из котельного железа, прикрывающий наводчика.

Это была машина смерти из будущего, случайно застрявшая в 1811 году.

Я пришел в цех рано утром, еще до гудка, чтобы в тишине полюбоваться на наше детище перед тем, как его выкатят на полигон для генеральной приемки. Хотелось просто постоять рядом, провести рукой по холодному металлу, успокоить нервы.

Но спокойствия не вышло.

Подойдя к лафету с казенной части, я замер. Мой взгляд уперся в нечто, чего в моих чертежах не было и быть не могло.

Сзади, между станинами лафета, прямо под местом наводчика, было приварено чужеродное, странное сооружение. Оно напоминало скелет уродливого насекомого, сплетенный из труб, цепей и шестеренок.

Я подошел ближе, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз.

Это было седло. Деревянное, обитое кожей, на пружинной подвеске. А под ним — педали. Массивные, кованые педали, соединенные грубой, но надежной цепной передачей с осью колес пушки.

Я стоял и смотрел на этот «велосипед», прикрученный к гаубице, не в силах поверить своим глазам.

— Нравится? — раздался за спиной довольный голос.

Я медленно обернулся.

Иван Петрович Кулибин стоял у верстака, вытирая промасленной ветошью руки. Он сиял, как начищенный самовар. В его взгляде читалась гордость творца, который нанес последний, решающий штрих на полотно.

— Иван Петрович, — голос мой прозвучал предательски тихо и ровно. — Что это?

— Как что? — удивился механик, подходя ближе и любовно похлопывая кожаное седло. — Это, батенька, модернизация! Самоходный лафет!

— Самоходный? — переспросил я.

— Именно! — Кулибин воодушевился. — Я вот смотрел на ваши мучения с откатом и думал: а накат-то? А транспортировка? Лошади пугаются, мрут, грязь месят. А тут — красота!

Он сел на седло, упершись ногами в педали.

— Смотрите! Солдат садится вот сюда. Берется за рычаги. И крутит педали! Передаточное число я рассчитал: один к двадцати. Тяга чудовищная! Два дюжих артиллериста могут катить эту махину по любой дороге, не дожидаясь упряжки! Экономия фуража! Маневренность! Развернулся на пятачке, навел — и огонь!

Он надавил на педаль. Массивная цепь натянулась, колеса пушки чуть дрогнули.

— Ну, одному тяжело, конечно, смазать надо, — пыхтел старик. — Но идея-то какова! «Артиллерийский самокат»! Ни у кого такого нет! Наполеон от зависти треуголку съест!

Я смотрел на него, и меня разрывало между диким хохотом и желанием разнести этот механизм кувалдой. Он был гениален. Он придумал веломобиль для пушки. Технически это было выполнено безупречно.

Но физически это была гильотина для ног.

— Иван Петрович, слезайте, — сказал я устало.

— Что не так? Цепь слабая? Усилим.

— Слезайте. Немедленно.

Кулибин, обиженно кряхтя, слез с седла.

— Вы консерватор, Егор Андреевич. Вы боитесь нового. Это же очевидное решение! Мышечная сила человека…

— Иван Петрович, — перебил я его, подходя к лафету и берясь рукой за колесо. — Встаньте-ка вот сюда. И представьте.

— Что представить?

— Бой. Выстрел.

Я хлопнул ладонью по казеннику.

— Мы заряжаем снаряд. Пироксилин. Две с половиной тысячи атмосфер. Снаряд вылетает. Что происходит с орудием?

— Оно откатывается, — уверенно отчеканил механик. — Но у нас же тормоз! Гидравлика!

— Тормоз гасит энергию, но не отменяет откат, — жестко сказал я. — Ствол идет назад по направляющим. Но часть энергии передается на лафет. Пушка все равно дернется назад. Резко. На полметра, а то и больше, если грунт твердый.

— Ну и что? — насупился Кулибин. — Откатится, а потом накатим. Педалями и накатим. Удобно же!

— Иван Петрович, посмотрите на вашу цепную передачу. Она жесткая?

— Жестче не бывает. Звенья кованые.

— Значит, колеса жестко связаны с педалями?

— Разумеется. В этом суть тяги.

Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Мне предстояло разрушить мечту гения грубой реальностью механики.

— А теперь представьте, что пушка при выстреле резко, со скоростью удара кувалды, летит назад. Колеса, сцепленные с грунтом, проворачиваются назад. С огромной скоростью.

Глаза Кулибина за стеклами очков моргнули. Он начал бледнеть.

— А теперь посмотрите на педали, — безжалостно продолжал я. — Они связаны с колесами цепью. Если колеса рванут назад, что сделают педали?

Кулибин молчал. Его взгляд был прикован к железным лаптям педалей.

— Они провернутся назад, — тихо сказал я. — С той же чудовищной скоростью и силой, умноженной на ваше передаточное число.

Я взял лом, валявшийся у верстака, и просунул его в механизм, имитируя ногу солдата. Потом резко крутанул колесо рукой. Педаль ударила по лому так, что он звякнул, едва не вырвавшись из моих рук.

— Хрясь! — озвучил я. — И нет у нашего бравого «велосипедиста» голеней. Кости в щепки, колени вывернуты наизнанку. Ваш «артиллерийский самокат», Иван Петрович, превратит расчет в инвалидов при первом же выстреле. Раньше, чем долетит наш снаряд.

В цеху повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из прохудившейся крыши где-то в углу.

Кулибин стоял, опустив руки. Его плечи поникли. Он смотрел на свое творение — на эти любовно выточенные шестеренки, на удобное седло — и видел теперь не триумф, а кровь и сломанные кости.

— Отдача… — прошептал он. — Инерция масс… Обратный ход… Господи, старый дурак! Я думал о движении вперед, а забыл про отдачу!

Он схватился за голову, ероша седые волосы.

— Разобщитель! Надо было ставить храповик! Муфту свободного хода! Чтобы колеса крутились, а педали стояли!

— Это усложнит конструкцию, — покачал я головой. — Грязь, песок… Механизм заклинит, муфта не сработает — и снова сломанные ноги. На войне чем проще, тем лучше, Иван Петрович. Солдат должен думать о враге, а не о том, в какую сторону крутанет педали его пушка.

Кулибин пнул колесо ногой.

— Срезать, — глухо сказал он. — Сейчас же срезать к чертовой матери. Позорище-то какое… Самоход изобрел, душегубку построил.

Он потянулся за ножовкой, но я перехватил его руку. Рука старика дрожала. Ему было больно. Не за себя — за красивую идею, разбившуюся о грубую физику войны.

— Подождите, Иван Петрович. Не надо так убиваться. Идея-то правильная.

— Правильная? — он горько усмехнулся. — Ноги ломать — это правильно?

— Самоходность — это правильно. Мысль о том, что лошади — это прошлый век, абсолютно верна.

Я подвел его к верстаку, где лежали мои наброски на послевоенное время. Разгреб кучу бумаг и достал карандаш.

— Смотрите. Вы пытались использовать силу ног. Это мало. Человек слаб. Но у нас есть сила, которая мощнее любого табуна.

Я быстро нарисовал котел. Трубу. Большие колеса. Поршень. Кривошип.

— Пар, Иван Петрович. Пар.

Кулибин прищурился, глядя на рисунок.

— Паровая машина? На колесах?

— Да. Мы назовем это локомобилем. Или тягачом. Представьте: железный конь, который не просит овса, не пугается взрывов и тянет за собой не одну пушку, а целую батарею.

Я увидел, как в его потухших глазах снова разгорается искра. Та самая, безумная и прекрасная.

— Котел высокого давления… — забормотал он, уже забыв про свой злосчастный велосипед. — Цилиндры горизонтальные… Передача на заднюю ось… Но вес! Егор Андреевич, котел же весит как дом! В грязи увязнет!

— А мы сделаем широкие колеса. С грунтозацепами. Или даже… — я чуть не ляпнул «гусеницы», но вовремя прикусил язык. Рано. Мозг старика и так перегружен. — Или даже бесконечные рельсы.

— А пушка? — спросил он. — Пушку куда?

— А пушку прицепим сзади. На крюк. Пусть тягач тянет, а расчет сидит на лафете. Живой и с целыми ногами.

Кулибин выпрямился. Он снова был в строю.

— Паровой тягач… — он погладил бороду. — Кюньо пробовал, французишка, да у него котел слабый был, перевернулся. А мы… Если мы возьмем нашу сталь… Если трубчатый котел…

Он схватил мой карандаш.

— Тут нужен дифференциал! Чтобы поворачивать! Иначе ось порвет! Я видел чертежи в Академии, но там все теоретически, а тут…

Я мягко забрал у него карандаш.

— Иван Петрович. Это прекрасная задача. Великая задача. И мы ее решим. Обязательно решим. Но…

Я посмотрел на него серьезно.

— … после войны. Сначала мы должны отбиться тем, что есть. Лошадьми и вашим гениальным прицелом. А тягач… Тягач станет вашим триумфом на параде Победы. Договорились?

Старик посмотрел на уродливую конструкцию с педалями, потом на мой набросок паровика. Вздохнул. И кивнул.

— Договорились, полковник. После войны. Но чертежи я начну делать сейчас. В свободное от снарядов время. Чтобы, значит, не скучать.

— Добро, — улыбнулся я. — А теперь давайте звать кого-то из подмастерьев. Пусть берет резак. Нам нужно убрать этот «велотренажер», пока генералы не увидели. А то ведь, не ровен час, одобрят, а нам потом перед солдатскими матерями ответ держать.

Кулибин хмыкнул, уже без горечи.

— Ладно. Срезаем. Но цепь я сохраню. Хорошая цепь, каленая. Пригодится для дифференциала.

Мы разобрали конструкцию за час. Пушка снова стала строгой, лаконичной и смертоносной. Без педалей, без седла, без лишних фантазий. Только холодная сталь и математика убийства.

Но когда я уходил из цеха, я видел, как Иван Петрович сидит в своем углу, отложив лупу, и рисует на обратной стороне испорченного чертежа что-то большое, дымящее трубой и снабженное огромными колесами.

Он уже жил там, в будущем. В мире, где пушки возят не кони и не люди с переломанными ногами, а пар и железо. И я знал: если мы выживем в этой войне, он построит этот чертов трактор. Даже если ему придется топить его собственными сапогами.