Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 12

Утро началось как обычно не с запаха кофе, но и не с пороховой гари. Пахло победой. Тихой, кабинетной, канцелярской победой, замешанной на чернилах и человеческой алчности.

Иван Петрович Кулибин вошел в мой кабинет без стука, но на этот раз не как разъяренный медведь, а как кот, только что сожравший особенно жирную сметану. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и, встретившись со мной взглядом, едва заметно подмигнул.

— Нету, — коротко сообщил он, усаживаясь на стул и вытирая руки неизменной ветошью. — Пропал чертеж. Как корова языком слизала.

Я отложил перо. Внутри разлилось приятное тепло.

— Уверены, Иван Петрович? Может, уборщица смахнула?

— Какая уборщица, Егор Андреевич? Я ж, как мы и договаривались, устроил тогда спектакль. Орал так, что стекла дрожали. Швырял лекала. Бумагу эту — с «ошибочкой» нашей — на край стола кинул, мол, переделывать всё надо, к чертям собачьим! И ушел, дверью хлопнув. А ящик-то, якобы в сердцах, не до конца задвинул.

Он хищно усмехнулся в бороду.

— А вот сегодня прихожу — чисто. Лежит всё на месте, кроме того самого листа. А Федька, иуда, ходит смирный, глаза в пол, веником шуршит так усердно, что пыль столбом.

Дверь снова скрипнула. На пороге возникла тень в сером сюртуке — Иван Дмитриевич. Начальник Тайной канцелярии выглядел, как всегда, безупречно скучным, если не знать, что за этой скукой скрывается стальная хватка бульдога.

— Доброе утро, господа инженеры, — произнес он ровным голосом. — Вижу по лицам, новости у нас схожие.

— Ушла бумага? — спросил я, подаваясь вперед.

— Ушла, — кивнул Иван Дмитриевич, проходя в кабинет. — Письмо перехвачено на почтовой станции, скопировано и отправлено дальше. Срочной эстафетой. «Дядюшка Прохор» в Варшаве получит гостинец через три дня. А с ним — и рецепт самоубийства для своих канониров.

Мы переглянулись. Мышеловка, которую мы так тщательно строили, захлопнулась. Французская разведка проглотила наживку — чертеж затвора с концентратором напряжения и перекаленной сталью. Теперь им предстояло потратить месяцы на создание оружия, которое взорвется у них в руках.

— Федьку не трогали? — уточнил Кулибин, и в его голосе проскользнула тень жалости, тут же сменившаяся брезгливостью.

— Пока нет, — ответил глава канцелярии. — Пусть живет. Пока он думает, что он в безопасности, канал работает. Мы еще не раз сыграем на этом рояле.

— Ну и славно, — я встал, чувствуя прилив энергии. Интриги интригами, но настоящая работа ждала в цеху. — С бюрократией покончено. Пора заняться делом. Сегодня у нас по графику — генеральная проба гидравлики перед выездом на полигон. Если наша «Царь-дудка» не выдержит отката — никакие шпионы нас не спасут.

В сборочном цеху было прохладно. Наш монстр — стальная гаубица на широких колесах с грунтозацепами — стояла посередине, отливая вороненой сталью. Она казалась спящим зверем, готовым в любой момент проснуться и рявкнуть так, что небеса содрогнутся.

Мастера заканчивали последние приготовления. Смазывали цапфы, проверяли затяжку болтов на лафете. Работа шла ровно, без суеты.

Я подошел к орудию, привычно оглядывая узлы. Взгляд зацепился за Кулибина. Иван Петрович стоял у правого цилиндра тормоза отката и хмурился. Он открутил заливную пробку и теперь, вооружившись длинным щупом, брал пробу жидкости.

— Что-то не так, Иван Петрович? — спросил я, подходя ближе.

— Цвет не нравится, — буркнул механик, не оборачиваясь. — Вчера заливали чистое веретенное масло. Прозрачное, как слеза младенца. А сегодня…

Он вытащил щуп. С конца капала мутная, белесая жижа.

— Эмульсия? — предположил я. — Вода попала? Крыша течет?

— Какая вода, Егор Андреевич? Здесь все герметично, пробки на сурике сидят!

Кулибин поднес щуп к носу, принюхался. И вдруг отшатнулся, словно его ударили. Лицо его перекосилось, глаза за стеклами очков расширились от ужаса.

— Уксус! — выдохнул он.

— Что⁈

— Кислота! — взревел он, поворачиваясь ко мне. — Уксусом несет, аж глаза режет! Кто-то влил кислоту в цилиндры!

Меня словно ледяной водой окатили. Мозг мгновенно просчитал последствия.

Тормоз отката — это сердце безопасности пушки. Внутри цилиндров — поршни с кожаными манжетами и уплотнителями, которые мы с таким трудом делали. Кислота…

— Манжеты… — прошептал я. — Она же их сожрет. Разъест кожу, превратит её в сопли.

— За пару часов! — подхватил Кулибин, уже лихорадочно откручивая сливной болт. — А на стрельбах, при первом же ударе, давление прорвет изъеденные уплотнения. Масло ударит фонтаном, торможения не будет!

Я представил это с пугающей ясностью. Выстрел. Ствол летит назад, не встречая сопротивления вязкой жидкости. Удар металла о металл. Лафет разлетается в щепки. Ствол срывает с цапф, и эта многопудовая стальная дубина летит назад, давя расчет, ломая кости, превращая людей в фарш.

Это была не просто поломка. Это было покушение. Массовое убийство, замаскированное под техническую неисправность.

— Сливай! — заорал я так, что рабочие вздрогнули. — Сливай все к чертям! Разбирать цилиндры! Промывать щелочью! Содой! Быстро!

Кулибин уже орудовал ключом. Из отверстия хлынула белесая струя, и резкий, кислый запах ударил в ноздри, перебивая привычный дух масла.

— Кто⁈ — рявкнул я, оглядывая цех бешеным взглядом. — Кто подходил к пушке⁈

В этот момент я краем глаза заметил движение. В тени, за штабелем деревянных ящиков с инструментом, метнулась фигура.

Иван Дмитриевич, который все это время стоял молчаливой тенью у ворот, среагировал мгновенно. Он даже не крикнул. Просто поднял руку.

Из полумрака углов, словно из ниоткуда, возникли двое его «волкодавов» — неприметных мужичков, которых я раньше принимал за грузчиков. Они двигались с пугающей, нечеловеческой скоростью.

— Стоять!

Фигура метнулась к малой двери, но путь ей был уже отрезан.

Тем временем Кулибин, продолжая что-то бормотать себе под нос, рыскал вокруг лафета, словно ищейка. Он заглядывал под колеса, шарил руками по полу.

— Ага! — торжествующе воскликнул он, выныривая из-под станины.

В руке он держал небольшую, темного стекла склянку. Пустую. Но даже отсюда я почувствовал тот же резкий, едкий запах.

— Вот она, отрава! — он потряс уликой. — Бросил, гад, прямо тут, в опилки закопал! Думал, не найдем!

Он обернулся к задержанному, которого «волкодавы» уже волокли к нам, заломив ему руки за спину так, что тот заскулил от боли.

Это был не Федька. И не кто-то из наших старых мастеров. Это был один из новеньких, которых прислали неделю назад таскать тяжести и убирать мусор. Невзрачный мужичок с бегающими глазками, в грязном фартуке.

— Ты⁈ — Кулибин подскочил к нему, сунув склянку под нос. — Твоя работа, ирод⁈ Ты зачем дудку отравить хотел⁈

Мужик затрясся, ноги его подогнулись.

— Не я! Не я, барин! — заверещал он. — Я только подметал! Нашел!

— Нашел он! — Иван Дмитриевич подошел к нему вплотную. Его голос был тихим, ласковым, отчего становилось еще страшнее. — А руки почему трясутся? И пятно на рукаве свежее… Позвольте-ка.

Он перехватил запястье рабочего, поднес рукав к носу.

— Уксусом пахнет. И серой. Адская смесь, чтобы наверняка. Кто дал?

— Не знаю! Человек в городе! Дал целковый, сказал, плесни «водички» в бачки, чтоб не скрипело! Я ж не знал, что это…

— Врет, — спокойно констатировал Иван Дмитриевич. — В расход хотел пустить и пушку, и людей. Увести.

Охранники дернули задержанного. Тот попытался упираться, но получил короткий удар под дых и обвис мешком. Его поволокли к выходу — быстро, бесшумно, чтобы не смущать остальных рабочих.

Кулибин стоял, тяжело дыша, сжимая в руке проклятую склянку. Его трясло от ярости.

— Варвары… — прошипел он. — Ладно чертеж украли, ладно подсмотрели… Но машину-то зачем уродовать? Она ж живая! Ей же больно!

Я улыбнулся его причитаниям.

— Они не машину хотели убить, Иван Петрович. Они хотели убить нас. На полигоне. Сделать так, чтобы пушка взорвалась, и все решили, что ваша конструкция никуда не годится.

— Сволочи, — выплюнул он. — Ну ничего. Сейчас промоем. Манжеты запасные есть, я, слава богу, запасливый. Переберем за ночь. К утру будет как новая.

— Я вам своих ребят в помощь дам, — кивнул я.

— И охрану удвоим. Теперь к пушке никто ближе чем на сажень не подойдет без моего личного разрешения. — Добавил Иван Дмитриевич, подошедший к нам. Он вытирал руки платком, хотя никого не трогал.

— Хорошая реакция, Иван Петрович, — сказал он сухо. — Нюх у вас, как у гончей. Мы предотвратили катастрофу.

— Какая там реакция, — махнул рукой Кулибин, уже успокаиваясь и переключаясь на техническую задачу. — Просто привычка. Мастер должен знать, чем его машина пахнет. Если пахнет неправильно — значит, беда.

Он повернулся к рабочим, которые стояли, оцепенев от произошедшего.

— Чего встали⁈ Тащите ведра! Спирт несите! Весь запас! Будем лечить пострадавшую!

Работа снова закипела, но теперь в ней чувствовалась нервозность. Люди поняли: война пришла прямо в цех.

Я отошел в сторону, глядя на суету вокруг орудия. Страх прошел, уступая место холодному, злому пониманию.

— Они паникуют, Иван Дмитриевич, — сказал я негромко. — Чертеж — это игра вдолгую. А кислота — это истерика. Это ва-банк.

— Согласен, — кивнул глава Тайной канцелярии. — Они поняли, что мы создали что-то по-настоящему опасное. И они боятся. Они пытаются бить сразу по всем фронтам: воровать секреты, чтобы сделать самим, и ломать оригиналы, чтобы нас остановить.

Он посмотрел на дверь, куда уволокли диверсанта.

— «Дядюшка» в Варшаве нервничает. И тот, кто стоит за ним. Значит, мы все делаем правильно.

— Правильно-то правильно… — я посмотрел на нашу гаубицу, которую сейчас промывали спиртом, словно раненого солдата. — Только теперь ставки выросли. Раньше это было соревнование умов. А теперь это война на уничтожение. Гонка.

— А вы думали, будет иначе? — усмехнулся Иван Дмитриевич. — Добро пожаловать в большую игру, полковник. Здесь правил нет. Есть только победители и мертвецы. И судя по тому, что мы до сих пор стоим здесь, а диверсант уже дает показания в подвале, — мы пока ведем в счете.

Он поправил манжеты сюртука.

— Я займусь гостем. А вы, Егор Андреевич, доводите вашу «Царь-дудку» до ума. Она должна стрелять так, чтобы в Париже стекла дребезжали. И без всяких осечек.

Он развернулся и вышел, растворившись в полумраке коридора.

Я остался стоять в цеху, вдыхая смешанный запах спирта, металла и страха. Мы были на волосок от гибели. Но этот волосок оказался стальным.

— Федор! — крикнул я. — Неси новые мембраны! Лично проверю каждый миллиметр!

Ночь в Тайной канцелярии не отличалась от дня. Те же толстые стены, поглощающие звуки, тот же запах сургуча и старой бумаги, к которому теперь примешивался едва уловимый, но отчетливый дух страха, исходящий от нашего «гостя».

Я сидел в углу кабинета Ивана Дмитриевича, глядя, как пламя свечи отражается в темном окне. Сам хозяин кабинета стоял у стола, просматривая протокол допроса. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но я видел, как подрагивали пальцы, сжимающие лист.

— Значит, атташе, — наконец произнес он, бросая бумагу на столешницу. — Торговый атташе Франции господин Дюпре.

— Вы уверены? — спросил я. — Диверсант мог соврать, чтобы набить себе цену или пустить нас по ложному следу.

— Диверсант пел как соловей, Егор Андреевич, — усмехнулся Иван Дмитриевич, и от этой усмешки мне стало зябко. — После третьего часа «беседы» люди обычно не имеют фантазии. Они хотят только одного — чтобы боль прекратилась. Он описал внешность посредника. Описал карету с гербами, стоявшую в переулке, когда ему передавали склянку. Описал даже перстень на руке, протянувшей ему деньги. Всё сходится.

Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Жан-Поль Дюпре. Официально — занимается закупками пеньки и леса для французского флота. Неофициально — глаза и уши Наполеона в Москве. И теперь, как выясняется, еще и руки, готовые лить кислоту в наши механизмы.

— Вы его возьмете? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. — Этот человек пытался убить нас, между прочим. Убить моих мастеров. Уничтожить труд полугода.

Иван Дмитриевич остановился и посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на неразумное дитя.

— Взять? Атташе? Егор Андреевич, вы забываетесь. Пока пушки молчат, говорят дипломаты. Арест официального представителя Франции сейчас — это casus belli. Это война. Прямо завтра. Мы готовы?

— Нет, — глухо признал я. — Пушка только одна. Снарядов — кот наплакал. Телеграф не достроен.

— Вот именно. Наполеон только и ждет повода. Если мы тронем Дюпре, мы дадим ему этот повод на блюдечке с голубой каемкой. Нет, полковник. Мы вынуждены терпеть.

Он подошел к столу и накрыл протокол ладонью.

— Но это не значит, что мы оставим это без ответа. Мы теперь знаем, откуда ветер дует. И мы заколотим эту форточку. За Дюпре установят круглосуточное наблюдение. Каждый его шаг, каждый вздох будет под контролем. Мы обрежем все его контакты. Он останется генералом без армии, сидя в своем особняке.

— Этого мало, — сказал я, вставая. — Это политика. А мне нужно защитить завод. Сегодня кислота. Завтра — поджог. Послезавтра — пуля в спину Кулибину.

Иван Дмитриевич кивнул.

— Вы правы. Игры в шпионов закончились. Началась война на истощение. Я дам вам людей. Десяток моих лучших агентов переоденутся в рабочих и будут дежурить в цехах. Ни одна мышь не проскочит.

Он подошел ко мне вплотную, и его голос стал жестким, без привычной светской мягкости.

— Но и вы, Егор Андреевич, должны понять: вы больше не просто изобретатель. Вы — снова мишень. Жирная, приоритетная мишень. Они поняли, что устранить вас проще, чем украсть ваши идеи.

— Я это уже понял, когда меня везли в мешке, — огрызнулся я.

— Тогда вам повезло. Второй раз везения может не случиться. Я удваиваю охрану вашего особняка. И вы, и ваша супруга, и… — он на секунду запнулся, — … ваш сын теперь под опекой короны. Лично.

— Маша… — прошептал я.

— Мария Фоминична — умная женщина. Объясните ей. Не пугайте, но дайте понять серьезность. Времена галантности прошли, полковник. На пороге стоит зверь, и он уже пробует нашу плоть на зуб.

Домой я возвращался глубокой ночью. Захар семенил за мной молча, не нарушая ход моих мыслей. Город спал, укутанный весенним туманом, но мне этот покой казался обманчивым. В каждом темном переулке теперь мерещился французский агент со склянкой кислоты или кинжалом.

У ворот нашего дома уже стояли двое новых часовых — крепкие парни в неприметных серых кафтанах, но с той особой выправкой, которую не спрячешь. Они молча отдали честь, пропуская меня.

В доме было тихо. Только в нашей спальне горел слабый свет.

Маша не спала. Она сидела в кресле у окна, накинув шаль, и что-то вышивала. Увидев меня, она отложила пяльцы, но не бросилась навстречу, как обычно. В ее взгляде была тревога.

— Ты поздно, — сказала она тихо. — Что-то случилось?

Я подошел, сел на корточки рядом с креслом и взял её руки в свои. Они были теплыми, живыми.

— Маша, нам нужно поговорить.

Она напряглась, но взгляда не отвела. В этой женщине, бывшей купчихе, вырос такой стержень, которому позавидовала бы любая светская львица.

— Говори, Егор. Я вижу, что случилось что-то плохое.

— На заводе была диверсия, — я решил не ходить вокруг да около. — Пытались испортить новую пушку. Мы поймали исполнителя.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Это опасно? Для тебя?

— Это опасно для всех нас, родная. Это уже не просто зависть конкурентов или воровство секретов. Это война. Пока тайная, но война.

Я глубоко вздохнул.

— Иван Дмитриевич приставил к нашему дому дополнительную охрану. Ты видела новых людей у ворот?

— Видела, — кивнула она. — Суровые. Волками смотрят.

— Это цепные псы, Маша. И они здесь, чтобы с нами ничего не случилось. Я… не могу рисковать тобой и Сашкой. Меня уже однажды похищали. Я знаю, каково это. И я не допущу, чтобы кто-то даже косо посмотрел в вашу сторону.

Я ждал слез, истерики, упреков в том, что втянул семью в опасные игры. Но Маша только грустно улыбнулась и погладила меня по щеке.

— Глупый ты, Егор Андреевич. Думаешь, я не понимаю? Я же вижу, как ты на этот завод ездишь — как на фронт. И возвращаешься серый от усталости, а глаза горят. Ты делаешь большое дело. Страшное, но большое. А у больших дел всегда есть враги.

Она нагнулась и поцеловала меня в лоб.

— Пусть охраняют. Если надо — мы и из дома выходить не будем без нужды. Главное — ты береги себя. Не лезь на рожон. Ты нам нужен живой. Сашке отец нужен, а не герой на картине.

— Обещаю, — прошептал я, уткнувшись лицом в ее ладони. — Я буду осторожен. Я буду самым осторожным человеком в Империи.

В эту ночь мы засыпали, тесно прижавшись друг к другу, словно стараясь защититься теплом тел от холода надвигающейся бури. За окном ходили часовые, меряя шагами мостовую, а я слушал ровное дыхание жены и думал о том, что мне есть, что защищать.