Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 13

А на следующий день был праздник.

Жизнь — странная штука. Она не останавливается, даже когда за спиной дышит смерть. Сыну исполнилось два года, и я решил, что ни один французский шпион не испортит нам этот день.

Погода смилостивилась, подарив нам настоящее, теплое солнце. Мы выставили столы прямо во двор. Расстелили белые скатерти, вынесли парадный фарфор — тот самый, что начали делать в Уваровке. Пыхтели самовары, отражая в своих медных боках проплывающие облака.

Гости съезжались с полудня.

Первыми, конечно, прибыли мои старики — отец Андрей Петрович и матушка. Отец, постаревший, но все еще прямой, как жердь, долго тряс мне руку, а потом, кряхтя, подхватил внука на руки.

— Орел! — басил он, подбрасывая хохочущего Сашку. — Вылитый Воронцов! Нос мой, порода! А хватка-то, хватка! Смотри, как за палец уцепился! Генералом будет, не иначе!

Матушка украдкой вытирала слезы умиления, тиская внука и о чем-то шепчась с Машей.

Фома с тещей подъехали на телеге, груженой подарками так, что рессоры проседали.

— Вот, зятек, принимай! — Фома выволок огромного деревянного коня-качалку, изукрашенного резьбой. — Наши мастера старались. Уваровская работа! Не сломается, хоть до Парижа скачи!

Я улыбнулся. Намек понял.

Игорь Савельевич, наш главный купец, прибыл степенно, в новом сюртуке. Он привез Сашке серебряную ложку, а мне — последние сводки с рынка. Но я махнул рукой: сегодня никаких дел.

Ближе к вечеру, когда солнце начало золотить верхушки лип, ворота распахнулись для экипажа с гербами. Княгиня Елизавета Петровна Шуйская, крестная фея моей Маши в московском свете, вышла из кареты, опираясь на руку лакея.

— А, Егорушка! — проворковала она, протягивая руку для поцелуя. — Слышала, слышала о твоих успехах. Весь город шепчется, что ты какого-то дракона железного построил. Но сегодня о железе ни слова! Где именинник?

Она прошла к столам, шурша шелками, и тут же завладела вниманием всей женской половины. Сашке досталась бархатная коробочка с золотым крестиком на цепочке — подарок царский.

В разгар веселья во двор зашел Иван Дмитриевич. Он был в штатском, без охраны (хотя я знал, что его люди где-то рядом), и, на удивление, улыбался. Не той, официальной улыбкой, а простой, человеческой.

— Поздравляю, Егор Андреевич, — сказал он, вручая Сашке набор оловянных солдатиков. — Пусть учится командовать с малых лет. В нашем деле пригодится.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, — я пожал ему руку. — Рад, что вы нашли время.

— Для будущего поколения время всегда найдется, — ответил он тише. — Как там… обстановка?

— Тихо, — так же шепотом ответил я. — Пока тихо.

В этот момент ворота снова скрипнули. В проеме показалась долговязая фигура в неизменном синем кафтане. Кулибин!

Старик шел, гордо неся перед собой странный сверток. Сзади семенил подмастерье с каким-то ящиком.

— Иван Петрович! — обрадовался я. — Проходите! К столу!

— К столу успеется! — пророкотал Кулибин, сверкая очками. — Инженер без подарка — что сапожник без сапог. Сашка! Александр Егорович! А ну иди к деду Ивану!

Сашка, уже ошалевший от внимания, доверчиво пошлепал к механику.

— Смотри, малец, — Кулибин развернул сверток.

Там была небольшая повозка с лошадкой на колесиках Из латуни и дерева, раскрашенная эмалью. Кулибин катнул игрушку навстречу Сашке.

Тот замер, открыв рот. Гости ахнули. Даже княгиня Шуйская поднесла лорнет к глазам.

— Чудо! — выдохнула Маша.

— Благодарю-с, — скромно поклонился Кулибин, но я видел, как он сияет.

А потом, когда совсем стемнело, Кулибин подмигнул мне и махнул рукой подмастерью. Тот завозился с ящиком в дальнем конце сада.

— А теперь — салют! В честь наследника!

Шшшшш… Бах!

В темное небо взвилась огненная змея. Она рассыпалась на высоте снопом разноцветных искр, на мгновение осветив восторженные лица гостей, счастливые глаза Маши и испуганно-восхищенный взгляд Сашки, прижавшегося к матери.

Я стоял, обнимая жену за плечи, смотрел на угасающие огни фейерверка и думал. Думал о том, что этот момент — когда Иван Дмитриевич чокается наливкой с моим отцом, когда Кулибин объясняет какое-то устройство княгине, когда мой сын смеется, глядя в небо, — и есть то, ради чего я готов грызть землю, лить сталь и убивать врагов.

В ворота осторожно заглянул градоначальник, Глеб Иванович Дубинин. Он извинился за опоздание — дела службы — вручил Сашке огромный тульский пряник и быстро влился в компанию, обсуждая с Игорем Савельевичем новые мостовые.

Мир казался прочным. Надежным. Вечным.

Но я знал, что это иллюзия. За забором, в темноте, стояли часовые с заряженными ружьями. Где-то в Варшаве «дядюшка Прохор» уже наверное разворачивал фальшивый чертеж. А на заводе, в промасленном полумраке, ждал своего часа стальной монстр, которого мы спасли от яда.

Я крепче прижал к себе Машу.

— С днем рождения, сын, — прошептал я в темноту. — Расти большим. А мы постараемся, чтобы небо над тобой взрывалось только по праздникам.

На следующий день хмельной туман праздника рассеялся без следа. Я снова был на заводе.

Охрана на проходной проверяла пропуска так, словно мы входили в Алмазный фонд. Ощупывали, заглядывали в сумки, сверяли лица со списками. Люди Ивана Дмитриевича своё дело знали.

В цеху было тихо и деловито. Никаких «посторонних». Только проверенные мастера — Федор, Илья, Степан — и сам Кулибин, который, казалось, вообще тут жил.

— Цилиндры промыли, — доложил Иван Петрович вместо приветствия. — Манжеты новые поставили. Масло залили. Прокачали систему — воздуха нет. Жмет как надо.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда не будем терять времени. Полигон ждет.

Николай Федоров сидел за аппаратом телеграфной станции, словно пианист перед решающим аккордом. Его пальцы подрагивали над ключом.

— Линия чиста, Егор Андреевич, — доложил он, поправляя пенсне. — Подольск ответил, ретранслятор работает. Москва на приеме.

Я кивнул. Момент был исторический, хотя выглядел буднично: просто щелчки в душной комнате.

— Передавай, — сказал я. — «Главнокомандующему графу Каменскому. Орудие готово к полевым испытаниям на предельную дальность. Выезжаем на позицию завтра на рассвете. Полковник Воронцов».

Николай начал отбивать ритм. Точки и тире летели по проводам, обгоняя самых быстрых курьеров. Тик-так-тик… В этом звуке была магия, к которой я, человек двадцать первого века, привык, но здесь она казалась чудом.

Мы ждали ответа минут десять. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, нервно крутил пуговицу на сюртуке. Кулибин, примостившийся на табурете, протирал очки, делая вид, что спокоен, но я видел, как ходит его кадык.

Вдруг аппарат ожил. Лента поползла, выплевывая бумажную змею с корявыми точками и тире.

Николай схватил ленту, расшифровывая на лету.

— «Воронцову», — читал он вслух, и голос его становился торжественным. — «Стоять. Без меня не начинать. Запрещаю… тратить… боезапас… впустую. Выезжаю немедленно со штабом. Ждать на позиции. Каменский».

Я выдохнул. Фельдмаршал клюнул. Он не просто дал добро, он летел сюда сам, чтобы увидеть, на что мы потратили казну Империи.

— Ну, что ж, — я повернулся к Кулибину. — Иван Петрович, готовьте зверя. Нам предстоит ночевка в поле. Фельдмаршал любит точность, но дороги нынче плохие, раньше завтрашнего полудня не поспеет. А мы должны быть там, окопаться и ждать.

Сборы напоминали похороны великана или подготовку к похищению казны.

Нашу «Царь-дудку» мы укутали в промасленную ткань так тщательно, что даже намека на хищный силуэт не осталось. Только длинный, похожий на бревно ствол торчал вперед, да массивные стальные колеса с грунтозацепами выдавали, что под брезентом не телега с сеном.

Запрягли шестерку битюгов — тех самых, что уже привыкли к тяжести. Охрану Иван Дмитриевич выделил тройную. Казаки ехали в авангарде, «волкодавы» в штатском сидели на повозках с боеприпасами, а с тыла нас прикрывал полувзвод егерей.

Мы выехали из города, глубоко после обеда, стараясь не привлекать лишнего внимания. Путь лежал в Дикое поле — дальний артиллерийский полигон, заброшенный еще при Петре Федоровиче, где можно было стрелять хоть на двадцать верст, не боясь попасть в корову или крестьянскую избу.

Дорога была тяжелой. Обозы вязли, но наша гаубица шла уверенно. Широкие стальные обода с хрустом и чавканьем перемалывали грязь, оставляя за собой след, похожий на след доисторического ящера. Я ехал рядом, слушая, как скрипит упряжь и фыркают кони, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Завтра. Завтра либо триумф, либо позор.

К месту добрались уже в сумерках. Поле было огромным, пустым и продуваемым всеми ветрами. Лес чернел вдалеке зубчатой стеной.

— Распрягай! — скомандовал я. — Орудие на позицию, но ткань не снимать до приезда генерала. Пусть сюрприз будет.

Казаки разбили лагерь чуть в стороне, в низине у ручья. Запылали костры. Запахло кашей и дымком. Но возле самой пушки, стоявшей на пригорке, как одинокий черный идол, остались только мы — я, Кулибин и пара часовых, отвернувшихся лицом в поле.

Мы развели небольшой костерок прямо у лафета. Ночь выдалась зябкой, майское тепло оказалось обманчивым, и от земли тянуло сыростью.

Кулибин сидел на зарядном ящике, накинув на плечи тулуп. Очки его отблескивали в свете пламени, делая глаза невидимыми. Он смотрел на огонь, не мигая, и вид у него был отрешенный, философский.

Я подбросил в костер сушняк. Искры взвились в черное небо, смешиваясь со звездами.

— О чем думаете, Иван Петрович? — тихо спросил я.

Старик помолчал.

— О мостах, Егор Андреевич, — наконец ответил он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Я ведь всю жизнь мечтал построить мост через Неву. Одноарочный. Чтобы летел над водой, как птица, и ни одной опоры в реке. Чтобы льды весной проходили свободно…

Он кивнул в сторону зачехленной громады пушки.

— А построил вот это.

— Это нужно России сейчас больше, чем мост, — возразил я, хотя понимал его горечь.

— Нужно… — эхом отозвался он. — Знаю, что нужно. Умом понимаю. А душа… Душа инженера противится. Механика, Егор Андреевич, она ведь от Бога. Она для того, чтобы облегчать труд, чтобы воду поднимать, часы заводить, тяжести возить. А мы… мы взяли божественную геометрию, взяли законы природы и заставили их служить смерти.

Он повернулся ко мне.

— Скажите честно… Вы ведь знаете больше, чем говорите. Я вижу, как вы чертите. Вы не ищете решение, вы его как будто вспоминаете.

Я напрягся. Кулибин был слишком проницателен.

— Я просто умею предполагать, Иван Петрович. Логика развития техники.

— Логика… — усмехнулся он грустно. — Ну, допустим. Тогда скажите мне, согласно вашей логике… Что будет дальше? Вот мы победим Наполеона. С помощью этой дубины, с помощью телеграфа. А что потом?

Я посмотрел в огонь. Я видел там, в пляске языков, будущее. Танки, перепахивающие поля Вердена. Газовые атаки. Гриб над Хиросимой. Ракеты, способные стереть города за полчаса.

— Потом, Иван Петрович, война изменится, — сказал я медленно, подбирая слова. — Она перестанет быть делом храбрецов в красивых мундирах. Она станет делом машин.

Кулибин вздрогнул, кутаясь в тулуп.

— Машин?

— Да. Сегодня мы сделали пушку, которая стреляет за горизонт. Завтра мы поставим ее на паровой ход — помните тот ваш чертеж трактора? И она поедет сама, давя все на пути. Потом мы поднимем машины в воздух, и смерть будет падать с неба, как град. Химия, которую мы применили для горючих смесей, станет ядом, от которого не спрятаться в крепости.

Старик слушал, и лицо его в отсветах костра казалось высеченным из камня.

— Страшную картину вы рисуете, полковник. Апокалипсис от механики. Неужели человечество настолько безумно?

— Человечество изобретательно в убийстве, — жестко сказал я. — Но в этом есть и надежда.

— Надежда? В смерти с небес?

— В страхе, Иван Петрович.

Я встал и подошел к пушке, положив руку на холодную, влажную от росы ткань.

— Знаете, почему я так бился за этот калибр? За эту дальность? За пироксилин, который разносит в щепки любой редут?

— Чтобы убить врага?

— Нет. Чтобы напугать его так, что у него поджилки затрясутся от одной мысли о войне.

Я повернулся к Кулибину.

— Представьте оружие такой силы, что защита от него невозможна. Что одна батарея может уничтожить целый полк, даже не видя его лиц. Что любой генерал поймет: если он отдаст приказ наступать, его армия исчезнет в огненном смерче за пять минут.

Кулибин снял очки и потер усталые глаза.

— Вы хотите сказать… что ужас перед оружием остановит руку, его держащую?

— Я называю это сдерживанием. Мы создаем эту пушку не для того, чтобы завалить поля трупами французов. Мы создаем ее, чтобы эта война стала последней большой войной. Чтобы Наполеон, или любой другой завоеватель, увидев ЭТО, понял: цена победы стала непомерной. Невозможной.

— «Пушка мира»… — прошептал Кулибин, пробуя слова на вкус. В его голосе звучала смесь скепсиса и отчаянной надежды. — Звучит как оксюморон. Как «живая смерть».

— Может быть. Но если этот металлический монстр спасет хотя бы одну деревню от сожжения, если он заставит врага сесть за стол переговоров вместо того, чтобы идти на Москву… Значит, мы не зря грешили, Иван Петрович. Не зря ковали стволы вместо мостов.

Старик долго смотрел на огонь, потом медленно кивнул.

— Ваши бы слова, Егор Андреевич, да Богу в уши. Я хочу верить. Правда, хочу. Что я не убийца, а… сторож. Сторож с берданкой у ворот, чтобы волки не лезли.

Он встал, кряхтя, подошел к пушке и похлопал ее по колесу, как старого друга.

— Спи, чудовище. Завтра тебе голос подавать. Рычи громче, чтобы в Париже слышно было. Может, и правда испугаются…

Он побрел к шатру, сгорбленный, старый, несущий на плечах груз ответственности за всю будущую механизированную войну.

Я остался у костра один. Где-то в темноте перекликались часовые. Утренняя роса уже начинала серебрить траву. Я смотрел на зачехленный ствол, нацеленный в звездное небо, и молился про себя. Молился, чтобы моя теория сдерживания сработала в этом веке лучше, чем в моем родном. Потому что если нет… Если этот зверь вырвется на волю и просто станет еще одним инструментом в мясорубке истории… То гореть мне в аду вместе с моими чертежами.

Рассвет вступил в свои права не торжественным восходом солнца, а серым, промозглым киселем, который накрыл полигон. Майский туман был густым, как молоко, и таким же холодным. Он проникал под шинели, оседал каплями на усах часовых, делал бумагу влажной, а порох — капризным. Но если порох мы научились хранить в герметичных картузах, то с новой, еще более нежной стихией мы пока были на «вы».

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Ваше благородие… Егор Андреевич… Беда.

Я открыл глаза. Надо мной склонился поручик связи, совсем еще мальчишка, которого Николай Федоров натаскивал последние две недели. Кажется, его фамилия была Сомов. Лицо у поручика было бледным, в капельках пота, несмотря на утреннюю зябкость. Фуражка сбилась набок, а руки дрожали.

— Что случилось? — я сел рывком, мгновенно сбрасывая остатки сна. — Французы? Диверсия?

— Нет… — он сглотнул, и кадык судорожно дернулся. — Связь. Связи нет, Егор Андреевич. Молчит ящик. Мертвый.

Сон как рукой сняло.

Я выбрался из палатки, на ходу натягивая мундир. Снаружи было сыро и тихо, только где-то ржала лошадь, да тихо переговаривались сонные казаки у костров. Влага висела в воздухе мелкой взвесью.

Мы прошли к навесу, наспех сооруженному из плащ-палаток, под которым размещался наш «походный узел связи».

Здесь пахло не озоном, как должно было при работе передатчика, а прелой листвой и мокрой шерстью. На раскладном столе стоял наш аппарат — деревянный ящик с эбонитовой панелью, катушкой Румкорфа и массивным разрядником. Рядом громоздились гальванические батареи.

Возле стола суетились двое солдат-телеграфистов. Они крутили ручки настройки, щелкали ключом, но в ответ раздавалось лишь тихое, жалобное гудение зуммера.

— Не бьет, — плаксиво сказал Сомов. — Вчера вечером били на пять верст! Искра была жирная, синяя, как молния! А сейчас…

Он нажал на ключ.

Вместо сухого, резкого треска разряда, от которого обычно закладывало уши, внутри ящика что-то зашипело, по деревянному корпусу пробежали лиловые змейки, и запахло паленой изоляцией.

— Отставить! — рявкнул я, подлетая к столу. — Ты же катушку сожжешь!

Я положил ладонь на корпус передатчика. Дерево было влажным и холодным. Я провел пальцем по эбонитовой панели. На пальце остался водянистый след.

— Конденсат, — констатировал я мрачно. — Физика, поручик. Беспощадная сука-физика.

— Но мы же накрывали! — оправдывался Сомов. — Тканью на ночь промасленной укрыли!

— Она от дождя спасает, а не от тумана, — я отсоединил клеммы питания. — Влажность стопроцентная. Вся ваша «машина» покрылась тончайшей пленкой воды. А вода, как вам, надеюсь, объяснял господин Федоров, проводит электричество.

Я ткнул пальцем в разрядник — два латунных шара, между которыми должна проскакивать искра Герца.

— Высокое напряжение — оно ленивое. Ему не хочется пробивать воздух. Ему проще стечь по мокрому эбониту, по сырому дереву, уйти в землю. У вас утечка по корпусу, поручик. Искра уходит «налево», вместо того чтобы лететь в эфир.

Сомов смотрел на меня с ужасом.

— И что делать? Иван Дмитриевич сказал, что без доклада о готовности фельдмаршал на позицию не выедет. А если мы сейчас не доложим в Тулу…