Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 14

— Если не доложим — фельдмаршал решит, что мы шарлатаны, — закончил я за него. — Времени нет. Сушим!

— Как сушим? — растерялся связист. — Солнца нет…

— У нас есть солнце, которое мы носим с собой.

Я схватил ящик с разрядным узлом — самая критичная часть — и двинулся к ближайшему костру, где казаки кипятили чай.

— А ну посторонитесь, братцы! — я отодвинул закопченный котелок. — Дело государственной важности.

Я поднес блок разрядника к огню. Не слишком близко, чтобы не перегреть и он не треснул, но достаточно, чтобы ощутить жар.

— Поручик, сюда! Держи! — я сунул ящик в руки Сомову. — Крути его. Равномерно прогревай. Чтобы влага испарилась из каждой щели. И молись, чтобы не подпалил.

Пока Сомов, обжигая пальцы, вертел драгоценный прибор над углями, я лихорадочно соображал.

Высушить мы высушим. На один раз хватит. Отправим телеграмму, Каменский приедет. А потом? Пока мы будем ждать приказа на открытие огня, туман никуда не денется. Железка остынет, снова наберет влагу, и в решающий момент, когда нужно будет корректировать стрельбу, мы останемся глухими и немыми.

Нужно было решение. Здесь и сейчас. Решение из грязи и палок, потому что до заводской лаборатории десять верст по распутице.

— Герметичность… — пробормотал я. — Нам нужно отсечь воздух.

Я огляделся. Казаки, лошади, телеги… Что у нас не боится воды? Что держит влагу?

Взгляд упал на седло, брошенное на дышло телеги. А точнее, на притороченную к нему сумку из грубой, толстой кожи, лоснящейся от жира.

— Чья сума? — спросил я громко.

— Моя, барин, — отозвался усатый вахмистр. — А что, мешает?

— Нужна. Вытряхивай все.

Вахмистр недоуменно крякнул, но спорить не стал. Высыпал на траву кисет, огниво, запасные портянки.

Я схватил сумку. Кожа была старая, дубленая, пропитанная дегтем и гусиным жиром так, что воду она отталкивала, как горячая сковорода.

— Нож!

Мне подали кинжал.

Я, не жалея чужого имущества, вспорол сумку. Вырезал большой, бесформенный лоскут.

— Что вы делаете? — спросил Сомов, не переставая вращать разрядник над огнем. От прибора уже шел легкий парок — влага уходила.

— Строю кожух, поручик. Военно-полевой, влагозащищенный.

Я подошел к столу с инструментами. Взял шило, моток дратвы.

— Неси, готово! — скомандовал я Сомову.

Они прибежали с горячим, сухим прибором.

— Ставь на место. Подключай. Но не включай питание!

Пока солдаты прикручивали провода, я накрыл разрядный узел куском промасленной кожи. Она была грубой, неподатливой, пахла дегтем и потом. Но это было именно то, что нужно.

Я обернул кожу вокруг стоек разрядника, создавая своего рода шалаш. Края плотно примотал дратвой к основанию, затягивая узлы зубами.

— Грубо, — прокомментировал подошедший Кулибин. Он с интересом наблюдал за моими манипуляциями. — Но надежно. Жир воду не пустит.

— Это времянка, Иван Петрович, — ответил я, затягивая последний узел. — В заводских условиях будем делать корпуса из бакелита… тьфу, из керамики или кости, не знаю — придумаем. Уплотним прокладками из гутаперчи. А пока воюем тем, что есть.

Я посмотрел на получившееся уродство. Блестящий латунный прибор теперь напоминал замотанную в грязные тряпки ногу нищего. Но под этой кожей был сухой, теплый воздух.

— Включай, — скомандовал я. — Попробуем.

Сомов, перекрестившись, нажал на ключ.

Внутри кожаного кокона что-то сухо щелкнуло, и тут же раздался знакомый, злой, трескучий звук.

ТРРРРР-АХ!

Звук был чистым. Мощным. Даже сквозь толстую кожу было видно голубоватое свечение. Искра была! Она била четко в зазор, не растекаясь по корпусу.

— Есть контакт! — заорал радист, сидевший с наушниками на голове. — Контрольный сигнал пошел!

Я выдохнул, чувствуя, как дрожат руки — не от холода, а от отхлынувшего адреналина.

— Передавай, — сказал я устало. — «Позиция развернута. Ждем».

Сомов застучал ключом. Морзянка полетела сквозь туман, пробиваясь через сырость благодаря куску старой казацкой сумки.

Кулибин подошел ко мне и протянул фляжку.

— Водка, — сказал он коротко. — Глотните, полковник. А то сейчас сами отсыреете.

Я сделал глоток. Огненная жидкость обожгла горло, разгоняя холод.

— Знаете, Егор Андреевич, — задумчиво произнес старик, глядя на замотанный кожей прибор. — Вы только что открыли еще один закон механики.

— Какой же?

— Закон войны. В лаборатории, в тепле и сухости, любая железка работает. А вот в поле… В поле побеждает не тот, у кого искра ярче, а тот, у кого кожа толще. В прямом смысле.

Я кивнул, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Это называется «защищенное исполнение», Иван Петрович. Оказывается, мало изобрести радио. Надо еще научить его не бояться грязи, воды и солдатских сапог. Нам придется переделывать все корпуса. Сальники, прокладки, герметичные вводы…

— Переделаем, — спокойно кивнул он. — А сейчас идите, умойтесь. Скоро фельдмаршал приедет. И будет очень плохо, если он увидит, что главный конструктор похож на трубочиста, который только что ограбил старьевщика.

Я посмотрел на свои руки — в саже от костра, в дегте от сумки, в царапинах. Потом посмотрел на уродливый кожаный кокон, который спас наши испытания. И усмехнулся.

Пусть смотрит. Пусть видит. Война — это не парад на Царицыном лугу. Война пахнет дегтем, гарью и мокрой кожей. И если наша техника выживет здесь, в этом тумане, то она выживет везде.

Туман, чуть отступивший благодаря проглянувшему солнцу, всё ещё цеплялся за низины, когда телеграфный ключ под мокрым кожаным чехлом снова ожил.

— «Мишени готовы», — монотонно прочитал Сомов, прижимая наушник к голове. — «Дистанция двенадцать верст. Ветер боковой, порывистый. Ждем указаний».

— Пусть уходят в укрытие, — скомандовал я. — И пусть в заросли залягут так, словно на них медведь идет. Если снаряд отклонится, осколки там косить буду всё живое на сотню шагов.

Я взял панораму, которую мы сняли с орудия на время транспортировки и теперь снова установили на штатное место, и приник к окуляру.

Двенадцать верст.

Это было «где-то там, за горизонтом». Для артиллериста наполеоновской эпохи это была абстракция. Пушки стреляли туда, где врага видно глазом. Картечь — на триста шагов, ядро — на версту, ну, может, на полторы, если поставить единорог на высокий холм и молиться всем святым угодникам.

Но двенадцать верст…

Я крутил маховик наводки, пытаясь поймать в перекрестие то, что построили наши саперы на дальнем конце полигона.

Иван Дмитриевич не стал мелочиться. Он пригнал туда роту солдат с топорами и пилами еще вчера вечером.

В дрожащем мареве воздуха, спрессованном оптикой, я наконец разглядел их труды.

Это были не просто щиты. В поле, среди жухлой прошлогодней травы, стояли ровные, геометрически квадраты. Срубленные из жердей и обшитые досками макеты пехотных каре. Те самые знаменитые французские батальонные каре, о которые разбивалась русская кавалерия под Аустерлицем.

Сейчас роль французов исполняли сосновые чурбаки, одетые в старые мундиры, набитые соломой.

Чуть поодаль, на пригорке, темнел свежий сруб. Настоящий блокгауз, сложенный из бревен в два наката, засыпанный землей. Типичное полевое укрепление, способное выдержать попадание обычного ядра. Ядро бы просто застряло в земле или отскочило от бревен. Наш пироксилиновый фугас должен был превратить его в щепу.

Но всё это было там. В двенадцати верстах. В другом мире.

— Не увидят, — проскрипел рядом Кулибин. Он тоже щурился вдаль, протирая очки краем сюртука.

— Кто не увидит?

— Господа офицеры, — механик кивнул в сторону группы, собравшейся у коновязи. — Для них это — сказки Шехерезады. Они не верят, Егор Андреевич.

Я опустил панораму и посмотрел на нашу «свиту».

Пока мы возились с конденсатом в передатчике и укрывали орудие, на полигон подтянулись зрители. Слух о том, что «сумасшедший полковник» собирается стрелять в «белый свет», разлетелся по гарнизону быстрее телеграфа. Здесь были артиллерийские поручики, прикомандированные к заводу, инженеры, даже несколько пехотных капитанов, чьи роты стояли в оцеплении.

Они держались особняком, поглядывая на нашу зачехленную «Царь-дудку» с вежливым скепсисом, который едва скрывал откровенную насмешку.

Я подошел ближе, делая вид, что проверяю крепление сошников. Разговоры стали громче. Они не стеснялись.

— … физика, mon cher, неумолима, — вещал молодой, щеголеватый артиллерийский штабс-капитан, поигрывая стеком. — Сопротивление воздуха растет пропорционально квадрату скорости. Чтобы забросить чушку на двенадцать верст, нужен заряд такой силы, что ствол разлетится вдребезги еще на лафете. Это же азы!

— Да бросьте вы физику, — отмахнулся толстый майор с багровым лицом. — Вы на прицел посмотрите. Они в трубку смотреть собрались! Как можно попасть в то, чего не видишь? Это же шарлатанство. Цирк.

— Говорят, Кулибин там какие-то зеркала поставил, — хохотнул кто-то из драгун. — Может, они солнечными зайчиками французов слепить будут?

Я стиснул зубы. Хотелось подойти и рявкнуть, построить их во фрунт, заставить учить баллистику. Но я сдержался. Их невежество было мне на руку. Если свои не верят, что это возможно, то чужие — и подавно.

— Принимаю ставки! — вдруг раздался звонкий голос.

Я обернулся. В центре группы стоял тот самый щеголеватый штабс-капитан, видимо, главный заводила. Он снял треуголку и демонстративно бросил в нее золотой империал.

— Ставлю десять рублей золотом, что снаряд не долетит и до середины дистанции! Шесть верст — это предел для любой пушки, отлитой человеческими руками!

Толпа оживилась. Скучное ожидание начальства мгновенно превратилось в азартную игру. Люди полезли за кошельками.

— Поддерживаю! — гаркнул майор. — Пять целковых, что разорвет ствол на первом же выстреле! Вы видели эту сталь? Тонкая, как жесть! Чугун — вот сила, а это… игрушка.

— А я поставлю на перелет! — вступился кто-то из молодых, видимо, надеясь на чудо. — Но в «молоко»! Уйдет в лес, ищи-свищи!

— Принято! Пять к одному, что разорвет! Три к одному — недолет! Десять к одному — попадание в квадрат! Ждем желающих!

Золото и ассигнации сыпались в треуголку. Офицеры смеялись, обсуждали достоинства и недостатки нашей конструкции, тыкали пальцами в сторону зачехленного монстра. Для них это было развлечение. Аттракцион.

Они ставили на мою неудачу. Ставили на то, что законы физики, которые они зубрили в корпусах тридцать лет назад, незыблемы. Что прогресс невозможен. Что мы — просто группа выскочек, пилящих казну.

— Много набрали? — тихо спросил подошедший Иван Дмитриевич. Он стоял, опираясь на трость, и наблюдал за тотализатором с выражением брезгливого любопытства.

— Почитай, годовое жалованье полка, — ответил я, не отрывая взгляда от веселящейся толпы. — Хороший куш.

— Жаль, устав запрещает мне участвовать, — усмехнулся глава Тайной канцелярии. — Я бы поставил на вас, Егор Андреевич. И разорил бы этих господ до нитки.

— Они сами себя разорят, — буркнул я. — Иван Петрович!

Кулибин оторвался от лафета.

— Да, барин?

— Проверь еще раз горизонтирование. Пузырьковый уровень не врет? Если эти клоуны правы хоть на йоту, и мы промажем из-за криво стоящего колеса, я себе этого не прощу.

Механик серьезно кивнул и полез под станину.

В этот момент послышался топот.

Сначала это был просто гул, идущий по дороге. Потом показалась пыль. А затем из-за поворота, разбрызгивая грязь, вылетела кавалькада.

Впереди, на мощном жеребце, ехал сам граф Каменский. Старый фельдмаршал не стал отсиживаться в карете. Он ехал верхом, кутаясь в походный плащ, и его лицо было серым от усталости и холода, но глаза горели тем же злым огнем, что я видел в цеху.

За ним следовала свита. Генералы, адъютанты, штабные офицеры. Золото эполет, блеск орденов, султаны на шляпах — всё это великолепие казалось чужеродным здесь, на грязном полигоне, посреди майской сырости и запаха машинного масла.

— Смир-р-но! — заорал дежурный офицер, и группа спорщиков у коновязи мгновенно застыла, пряча деньги и принимая строевой вид.

Каменский осадил коня в десяти шагах от орудия. Спрыгнул на землю легко, по-молодому, отбросил поводья подбежавшему казаку.

Он не стал слушать рапорт. Сразу пошел к нам. Сапоги его чавкали по грязи, но он не обращал на это внимания.

— Ну? — спросил он, останавливаясь перед лафетом. — Где мишени?

— Там, ваше сиятельство, — я указал рукой на горизонт, где едва угадывалась полоска леса. — Двенадцать верст. Квадрат пехоты. Блокгауз.

Каменский достал подзорную трубу. Долго, молча смотрел вдаль.

— Ни черта не видно, — резюмировал он, складывая трубу. — Мухи какие-то.

— Панорама видит, — сказал я.

Фельдмаршал повернулся к свите. Генералы жались поодаль, стараясь не запачкать мундиры.

— Господа! — голос Каменского был скрипучим, но его слышали все. — Полковник Воронцов утверждает, что попадет вон в те пеньки, которые мы еле видим в трубу. Что скажете?

— Фантастика, ваше сиятельство! — тут же отозвался один из генералов. — Невозможно-с. Снаряд потеряет энергию. Физику не обманешь.

— Да и навести точно нельзя! — поддакнул другой. — Ветер снесет на версту! Это же и дураку понятно!

Каменский хмыкнул. Он прошел мимо треуголки штабс-капитана, которая так и осталась лежать на лавке, полная монет. Остановился. Заглянул внутрь.

— Играете? — спросил он тихо.

Штабс-капитан побледнел до синевы.

— Никак нет… То есть… Виноват, ваше сиятельство! Ради забавы!

— Забавы, говоришь? — Каменский сунул руку в карман. Достал тяжелый золотой портсигар. Взвесил на ладони.

Звонко шлепнул его поверх груды монет.

— Ставлю портсигар. Подарок Императрицы. Против всего банка.

В наступившей тишине слышно было, как где-то каркнула ворона — не удивлюсь, если та самая, которую мы не так давно разглядывали в прицел.

— На что ставите, ваше сиятельство? — дрожащим голосом спросил капитан.

— На попадание, — отрезал Каменский.

Он повернулся ко мне.

— Слышал, полковник? Мой портсигар против их жалования. Не подведи. А то придется тебе отрабатывать мой проигрыш на сибирских рудниках до конца дней.

— Не придется, — ответил я, чувствуя, как холодная ярость сменяется ледяным спокойствием. — Расчехляйте.

Солдаты сдернули промасленную рогожу.

Стальной монстр предстал перед публикой во всей своей пугающей наготе. Вороненая сталь блеснула под скупым солнцем. Кто-то из генералов ахнул. Кто-то перекрестился.

— Аппарат! — крикнул я Сомову. — Дай связь!

Радист застучал ключом. Треск разряда заставил лошадей шарахнуться.

— «Наблюдатель на месте, небо чистое. Готовы», — через минуту выпалил Сомов.

— Сюда, ваше сиятельство, — я указал рукой в сторону поросшего редким кустарником холма, что горбился примерно в трех верстах правее директрисы стрельбы. — Там наши глаза.

Фельдмаршал Каменский недоверчиво хмыкнул, вскидывая к глазу свою подзорную трубу. Бронзовые кольца щелкнули, раздвигаясь. Он долго водил объективом по жухлой траве и мокрым кустам, пытаясь выцепить хоть что-то, что могло бы оправдать мою уверенность. Свита за ним притихла, но я чувствовал спиной их ехидные ухмылки. Ставки сделаны, и сейчас, по их мнению, я просто тянул время перед неизбежным позором.

— Пусто, полковник, — отрезал Каменский, резко опуская трубу. — Кусты да вороны. Вы что, предлагаете мне поверить, что в этих зарослях сидит человек, который видит мишень лучше меня?

— Не просто человек, граф. А человек с «трубой о двух глазах» и радиостанцией. Взгляните через панораму. Я выставил ориентир заранее.

Я отступил от окуляра, уступая место главнокомандующему.

Каменский, кряхтя и придерживая эфес шпаги, наклонился к наглазнику. Его рука привычно потянулась к маховику горизонтальной наводки, но я мягко остановил его движением ладони.

— Уже наведено, ваше сиятельство. Просто смотрите.

Секунда тишины. Другая.

— Черт бы меня побрал… — выдохнул фельдмаршал, не отрываясь от прибора.

Оптика, просветленная по формулам из будущего и отшлифованная лучшими тульскими мастерами, скрадывала расстояние, превращая три версты в тридцать шагов.

Там, в гуще орешника, идеально замаскированный бурыми ветками и старой ветошью, сидел унтер-офицер. Перед ним на треноге стояла странная, похожая на рога улитки конструкция — стереотруба. Его лицо было скрыто, но руки лежали на ключе полевого передатчика. Рядом, под навесом из рогожи, едва угадывался ящик с батареями.

— Стереоскопическая труба, — пояснил я тихо, пока Каменский рассматривал позицию корректировщика. — Дает объемное изображение и позволяет точнее оценивать дистанцию, чем обычная оптика. Разнесение объективов усиливает пластику рельефа.

— И он видит мишень? — спросил Каменский, выпрямляясь. В его взгляде уже не было скепсиса, только острое, хищное любопытство старого вояки.

— Он видит ее с фланга. Видит недолеты и перелеты, которые отсюда, с фронта, не различить, — ответил я. — А главное — он сообщит нам поправки быстрее, чем осядет пыль от разрыва.

В этот момент кожаный «кокон», укрывавший нашу радиостанцию, ожил.

Зуммер затрещал сухо и отрывисто, словно в коробке бился крупный шмель. Сомов, сидевший на складном табурете, мгновенно окаменел, всматриваясь в ленту бумаги.

Свита шарахнулась. Генералы, привыкшие к грохоту ядер и ржанию коней, смотрели на жужжащий ящик как на дьявольскую шкатулку. Штабс-капитан, поставивший против меня полковое жалование, побледнел и нервно дернул воротник мундира.

— Громко… — пробормотал кто-то из драгун. — Аж жуть берет.

— Тишина! — рявкнул Каменский, не оборачиваясь.

Сомов протянул мне листок. Рука у парня дрожала, но почерк был четким.

— Данные от «Зоркого», ваше благородие!

Я пробежал глазами цифры. Стандартный шифр, который мы утвердили еще вчера.

«Ветер боковой, справа налево, три метра. Дистанция — двенадцать двести».

Три метра в секунду. На такой дистанции это снесет снаряд саженей на двадцать, если не больше. Старая артиллерия промазала бы гарантированно. Мы — нет.

— К орудию! — скомандовал я, чувствуя, как холодное спокойствие вытесняет мандраж.

Я подошел к панораме. Теперь начиналось то, ради чего мы не спали ночами, считая интегралы при свечах.

Обычный пушкарь наводит ствол на цель. Он видит врага, совмещает мушку и целик, и молится на удачу. Я же цели не видел. Передо мной было поле, перелесок, и где-то там, за горизонтом, стояли проклятые щиты.

Я действовал как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом.

Левая рука легла на маховик угломера. Щелк-щелк-щелк.

— Угломер тридцать-ноль-ноль! — выкрикнул я, вводя поправку на ветер и деривацию. — Доворот влево две тысячных!

Старые артиллеристы в свите переглянулись. Для них я нес околесицу. Я крутил прицел, но ствол пушки смотрел совсем не туда, куда смотрел окуляр. Это ломало их картину мира.

— Что он делает? — зашептал толстый генерал. — Он же ствол отводит! Он в лес целится, а не в поле!

— Тс-с, — шикнул на него Каменский. Фельдмаршал стоял, опираясь на трость, и смотрел на мои руки так, словно я показывал фокус с исчезновением кролика.

Правая рука — на маховик вертикальной наводки.

Здесь нужна была ювелирная точность. Пироксилин — зверь мощный, но капризный. Угол возвышения — это альфа и омега.

— Прицел сто двадцать! Уровень!

Я вращал колесо. Тяжелый, многопудовый ствол, повинуясь червячной передаче, медленно полз вверх. Зубья шестерен клацали, выбирая микроскопические люфты.

Пузырек на боковом уровне дрогнул и замер ровно посередине рисок.

Ствол задрался в небо. Не в сторону горизонта, как привыкли видеть при стрельбе прямой наводкой, а именно в небо, под углом, который казался абсурдным для полевой пушки. Словно я собрался сбивать ангелов.

— Готово! — выдохнул я, фиксируя маховики.

Я отошел на шаг, вытирая вспотевшие ладони о брюки. Теперь всё зависело от Кулибина, от качества стали и от Господа Бога.

— Заряжай!

Федор и Илья, стоявшие у зарядного ящика, сработали как единый механизм.

Федор подхватил тяжелый, обтекаемый снаряд. Не шар. Цилиндр с оживальной головной частью. Медный ведущий поясок тускло блеснул на солнце.

Он толкнул снаряд в зияющее жерло казенника. Послышался характерный звук — металл по металлу.

— Досылай!

Илья прибойником с мягким наконечником дослал снаряд до упора, пока поясок не врезался в начало нарезов. Глухой стук подтвердил — «гостинец» на месте.

Теперь заряд.

Никаких совков с порохом. Картуз, туго набитый «макаронами» пироксилина. Он выглядел безобидно — белесый мешочек. Но внутри него спала сила, способная разнести этот полигон в щепки.

Илья аккуратно вложил картуз следом за снарядом.

— Затвор!

Я сам взялся за рукоять.

Вжик. Массивная стальная плита пошла вперед.

Клац. Боевые упоры вошли в пазы.

Поворот рукояти вниз. Сталь намертво сцепилась со сталью. Грибовидный ствол обтюратора прижался к казенному срезу, готовый расплющиться под давлением в две с половиной тысячи атмосфер и не выпустить ни грамма пороховых газов назад, в лицо расчету.

— Готовсь!

Я взял вытяжной шнур. Обычная пеньковая веревка с деревянной бобышкой на конце. Сейчас это была нить судьбы.

Тишина на полигоне стала звенящей. Казалось, замолчали даже птицы. Слышно было только тяжелое дыхание генералов и далекое ржание лошади в обозе.

Штабс-капитан, поставивший против меня, смотрел на ствол расширенными от ужаса глазами. Он понимал: сейчас решится его судьба. Или он богат, или его карьера закончена, а меня ждет триумф.

Я оглядел расчет. Кулибин стоял чуть поодаль, сняв шапку и крестясь мелкими, частыми движениями. Лицо его было серым. Он знал лучше всех, какое давление сейчас зародится в этой трубе. Если мы ошиблись с термообработкой, если в стали есть хоть одна микротрещина — нас просто испарит.

— Наводка проверена! — громко доложил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Откат свободен! Люди в укрытии!

Я повернулся к свите.

— Господа! Уши закрыть ладонями! Рты открыть! Иначе перепонки лопнут! Это не дымный порох, ударная волна будет резкой!

Генералы, повинуясь моему тону, поспешно зажали уши руками, открывая рты, отчего стали похожи на хор удивленных рыб. Даже Каменский, поморщившись, приложил пальцы к ушам.

Я намотал шнур на руку. Почувствовал шершавость пеньки.

Сердце гулко ударило в ребра. Раз. Два. Три.

Вдох.

— Огонь!