Воронцов. Перезагрузка. Книга 12

Глава 22

Радиомолчание закончилось не треском разряда, а сухим шелестом грифеля по бумаге.

Я сидел в землянке связистов, глядя на тлеющие угли в жаровне. Часы в кармане отстукивали секунды, сливающиеся в вечность. Рядом дремал Иван Дмитриевич, натянув воротник шинели до самого носа, но стоило зуммеру пискнуть — коротко, проверочно, — как его глаза мгновенно распахнулись. В них не было сна. Только холодное ожидание хищника.

— Началось? — тихо спросил он.

Радист Сомов не ответил. Он внимательно смотрел на полоску бумаги, словно хотел пролезть через неё прямо в эфир, туда, к берегу Немана. Его рука дернулась, карандаш сломался, он тут же схватил другой, не прерывая расшифровки.

— «Первый» на связи, — голос Сомова дрожал. — Докладывает Ефим. Прямой текст.

Я выхватил листок из-под его руки. Буквы плясали, написанные в спешке.

«Весь тот берег почернел. Их там тьма. Муравейник, в который ткнули палкой. Жгут костры, дым до небес. Гул стоит такой, что землю трясет. Слышно ржание, музыку полковую. Они не прячутся. Они празднуют».

Я смял листок.

Полмиллиона человек. Великая Армия. Вся Европа, собранная под знамена корсиканца, стояла там, за рекой. Тысячи пушек, десятки тысяч лошадей. Стальная лавина, готовая сорваться с цепи.

— Видят нашу сторону? — спросил я.

— «Берег пуст», — продолжил читать Сомов следующую морзянку. — «Русская сторона выглядит спящей. Французы смеются, кричат через реку, машут шапками».

— Пусть машут, — процедил я. — Самонадеянность — лучший маринад для того блюда, что мы им готовим.

Я вышел из землянки. Ночной воздух был густым и влажным. Лес молчал, придавленный нашим напряжением. Восемь моих «Монстров» спали под маскировочными сетями, но расчеты не спали. Люди сидели у лафетов, курили в кулак, вслушиваясь в тишину. Они знали: раз радист начал писать, значит, время пришло.

Я вернулся к схеме огня, разложенной на ящике из-под снарядов.

— Ефиму, дать детали, — скомандовал я радисту. — Мне нужны не эмоции, а геометрия. Где инженеры? Где понтоны?

Ответ пришел через десять минут.

«Саперы пошли к воде. Слышен стук топоров. Тащат лодки. Вижу три точки сбора. Первая — у изгиба, напротив старой ивы. Вторая — правее на триста саженей. Третья — у брода».

— Диктуй координаты! — рявкнул я.

Сомов начал сыпать цифрами. Я наносил точки на карту.

Три переправы. Три артерии, через которые эта чудовищная туша собиралась перекачать свою кровь на нашу землю. Всё именно так, как и было в моей истории.

— Иван Петрович! — окликнул я Кулибина, который возник за спиной, как привидение. — У нас есть цели. Три моста. Распределяем батарею.

Старик подошел к столу, поправил очки.

— Первая и вторая пушки — левый мост. Третья, четвертая, пятая — центральный, там народу будет гуще всего. Шестая, седьмая, восьмая — правый.

— Сектора перекрываются?

— Перекрываются, Егор Андреевич. Можем сосредоточить огонь всех восьми на любой точке, если понадобится. Угломеры выставлены.

— Добро. Передай наводчикам: данные ввести в прицелы, но не дергаться. Ждем, пока мосты коснутся нашего берега. Мне нужны точные привязки по урезу воды.

Ночь тянулась мучительно медленно. В эфире стоял сплошной писк — наблюдатели корректировали данные по мере того, как французские понтонеры вбивали сваи и вязали плоты. Они работали быстро и основательно. Я почти видел эти мосты: цепочки лодок, накрытые досками, дрожащие под напором течения.

К трем часам ночи мосты были готовы.

«Закончили», — отстучал Ефим. — «Настил уложен. Первые разъезды гусар пробуют доски копытами. Движение пока слабое. Ждут».

— Чего ждут? — пробормотал Иван Дмитриевич.

— Его, — ответил я, глядя на часы. — Спектакль не начинают без примы.

Пять утра.

Небо на востоке начало сереть, разбавляя чернильную тьму предрассветной мутью. Туман над рекой начал редеть.

И тут зуммер радиостанции зазвенел по-другому. Настойчиво, истерично.

«Император!»

Одно слово. Но от него в тесной землянке стало холодно.

«Вижу свиту. Золото, перья, аксельбанты. Он в сером сюртуке. На белом коне. Скачет к воде. Гвардия ревет так, что у меня в ушах звенит. „Виват Император!“ — орут. Шапки в воздух кидают.»

Я представил эту картину. Маленький человек в треуголке, вершащий судьбы мира, стоит на берегу Немана. Перед ним — распростертая, как ему кажется, покорная Россия. За ним — сила, способная смолоть в порошок любое государство.

«Он двинулся! Он на мосту! Переезжает!»

— Может, сейчас? — тихо, с надеждой спросил Иван Дмитриевич. — Один залп, Егор. Осколочно-фугасным. Накроем мост вместе с ним. И всё кончится.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Искушение было чудовищным. Вот он, Корсиканец. В перекрестии невидимого прицела. Десять километров полета снаряда. Двадцать секунд — и нет проблемы 1812 года.

Но я покачал головой.

— Нет.

— Почему⁈ — прошипел глава Тайной канцелярии. — Вы боитесь промахнуться?

— Нет. Я боюсь попасть.

Я повернулся к нему.

— Если мы убьем его сейчас, армия останется там. Потеряет голову, да. Откатится, может быть. Но полмиллиона солдат останутся живы и злы. Вместо него придет кто-то другой. Завтра же. Война продолжится, но станет вязкой, пограничной.

Я ткнул пальцем в карту, туда, где за рекой обозначалась туша вражеского войска.

— Мне не нужна его голова, Иван Дмитриевич. Мне нужна его армия. Вся. Здесь. В ловушке.

Я посмотрел на радиста.

— Передай Ефиму: «Наблюдать». Остальным — огня не открывать. Ждать заполнения плацдарма.

Поток прорвало.

Как только копыта императорского коня коснулись русского берега, плотина рухнула. Великая Армия хлынула по трем мостам мутной, пестрой, бесконечной рекой.

Сводки шли сплошным потоком.

«Пехота. Идут колоннами по четыре. Плотно. Стучат сапогами по настилу — гул стоит сплошной».

«Артиллерия пошла по центральному. Тяжелые пушки, зарядные ящики. Кони скользят, падают, их поднимают пинками».

«Кавалерия. Кирасиры, уланы».

Я сидел над картой, рисуя круги.

Десять тысяч… Двадцать тысяч…

Они накапливались на нашем берегу. Места было мало. Авангард упирался в лес, задние подпирали передних. Они растекались по лугу, как разлившееся масло.

Сорок тысяч…

— Куда они идут? — спросил Кулибин, заглядывая через плечо.

— Никуда, — ответил я. — Они разворачиваются. Ждут, пока переправится ядро. Им тесно, Иван Петрович. Им очень тесно. И это наша главная удача.

Шестьдесят тысяч…

Солнце поднялось выше. День обещал быть жарким. Пыль, поднятая тысячами ног, висела над переправой золотистым облаком. Французы чувствовали себя хозяевами положения. Они были веселы. Они шли на прогулку в Москву. Офицеры гарцевали, пехота горланила песни.

Никто не смотрел на далекие, поросшие лесом холмы в десяти километрах к востоку. Кто будет смотреть на пустоту? Русская армия отступает — это знали все, от маршала до маркитантки.

Восемьдесят тысяч…

— Пора бы, Егор Андреевич, — голос Ивана Дмитриевича стал натянутым, как тетива. — Если они начнут выдвигаться в походные колонны, растянутся по дорогам. Тогда придется гоняться за ними по всему лесу. Сейчас они — как сельди в бочке.

Я смотрел на часы. Полдень.

«Сплошная масса», — доложил Ефим. — «Весь луг до опушки занят. Стоят плечом к плечу. Обозы, пушки, люди. Мосты забиты наглухо, движение не прекращается».

Сто тысяч.

Сто тысяч человек на пятачке в пару квадратных верст. Авангард вторжения. Самые лучшие, самые опытные, самые дерзкие.

В груди поднялась холодная, тяжелая волна. Я, менеджер, привыкший управлять процессами, сейчас держал палец на кнопке ликвидации целого города. Это были не цифры в отчете. Это были живые люди, у которых были матери, жены, дети.

Но потом я вспомнил горящую Москву из учебников истории. Вспомнил разоренные деревни. Вспомнил глаза беженцев.

Моя жалость умерла, не родившись.

Я встал. Надел фуражку. Поправил портупею.

— Иван Петрович, — сказал я спокойно. — К орудиям.

Мы вышли из землянки.

Солнце ударило в глаза. Лес пел птичьими голосами, не зная, что сейчас его перекричит гром.

Батарея ждала.

Маскировочные сети были сброшены. Восемь хищных стволов смотрели в небо под точно рассчитанными углами. У каждого орудия замер расчет. Лица «семинаристов» были белыми, как мел. Они понимали. Они слишком хорошо понимали математику убийства.

Я прошел в центр позиции, на небольшое возвышение.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как где-то далеко куковала кукушка, отсчитывая кому-то года. Кому-то, но не тем ста тысячам на нашем берегу.

— Слушать мою команду! — мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Установки — по списку номер один! Взрыватели — осколочные! Заряд полный!

Расчеты зашевелились. Лязгнули замки. Снаряды скользнули в казенники. Пакеты с пироксилином легли следом.

Вжик. Клац. Вжик. Клац.

Восемь раз.

Скрежет металла прозвучал как заряжание гильотины.

— Наводка проверена! — доложил старший офицер батареи, голос его сорвался на фальцет. — Откаты свободны! Сектора чисты!

Я поднял руку.

Сейчас я изменю историю. Прямо сейчас. Не книгами, не реформами, а килограммами смерти, упакованными в сталь.

Я вспомнил взгляд Каменского. «Победителей не судят».

— Батарея! — крикнул я, и эхо метнулось в верхушки елей.

Я выдохнул воздух из легких.

— Беглым… ОГОНЬ!

Я ждал грома. Привычки, въевшиеся в подкорку за время чтения мемуаров о наполеоновских войнах, требовали гулкого, утробного «БУМ», от которого дрожит диафрагма, и клубов густого, жирного дыма, застилающего горизонт.

Но физика — дама строгая. Она плевать хотела на мои ожидания.

И вместо грома лес хлестнули.

Восемь резких, сухих щелчков слились в один рваный треск. Словно великан сломал о колено восемь сухих бревен разом.

ТРАК-ТРАК-ТРАК!

Никакого дыма. Никакой гари. Пироксилин сгорал чисто, мгновенно превращаясь в раскаленный газ.

Я смотрел на первое орудие. Ствол хищно дернулся назад, скользнув по направляющим. Гидравлический тормоз, мое детище и гордость Кулибина, с шипением погасил чудовищную энергию отдачи, превратив её в тепло. Лафет даже не шелохнулся, не подпрыгнул, вгрызшись сошниками в грунт. Ствол мягко, словно по маслу, выехал обратно.

— Заряжай! — орал командир расчета, хотя его и так слышали отлично.

Звона в ушах не было. Был только свист. Восемь стальных сигар, раскрученных нарезами, пронзили воздух и ушли в зенит, растворяясь в синеве.

Я нажал кнопку секундомера.

— Раз… Два… Три…

Десять километров. Баллистическая дуга. Время полета — чуть меньше сорока секунд. Сорок секунд тишины, отделяющей старый мир от нового.

Расчеты работали как заведенные. Я видел их лица — сосредоточенные, белые, с закушенными губами. Они не видели врага. Они видели только казенник, снаряд и картуз.

Вжик — затвор открыт. Стука гильзы нет, у нас раздельное заряжание. Опытный номер расчета уже сует в зев новую стальную смерть. Следом летит пакет с «древесной ватой».

Клац — затвор закрыт.

— Готов!

— Огонь!

Снова сухой треск. Еще восемь снарядов ушли вдогонку первым, пока те еще не достигли верхней точки траектории. Мы создавали в небе стальной конвейер.

— Тридцать… Тридцать пять… — шептал я, глядя на стрелку.

Рядом стоял Иван Дмитриевич. Он нервно вцепился в борт траншеи. Он, мастер тайных операций, сейчас чувствовал себя неуютно. Здесь не было полутонов. Здесь работала голая математика.

В радиорубке Сомов ждал сигнала. Его лицо вдруг исказилось, рот приоткрылся.

— Есть! — закричал он, срываясь на фальцет.

Я метнулся к нему.

Радист вглядывался в точки и тире, нервно шевеля губами.

— Матерь Божья… Барин! Они… Они просто исчезли!

— Доклад по форме! — рявкнул я. — Координаты! Эффект!

— Центральный мост! — быстро ответил радист, перекрывая какой-то далекий, нарастающий гул. — Первые четыре легли кучно! Прямо в середину! Понтонов нет! Щепки летят выше леса! Вода… вода встала стеной!

Я закрыл глаза, представляя эту картину.

Полкило пироксилина в каждом снаряде. Бризантность, превышающая черный порох в разы. Это не ядра, которые ломают пару досок и отскакивают. Это фугасы, которые рвут материю реальности.

— Левый мост! — продолжал радист. — Накрыт! Там шла кавалерия… Лошади… люди… Всё в кашу! Река кипит!

— Корректировка! — скомандовал я, оборачиваясь к батарее. — Прицел наш берег! Беглым! Темп максимальный! Не давать им опомниться! Засыпать!

Конвейер набрал обороты.

ТРАК-ТРАК! ТРАК-ТРАК-ТРАК!

Стволы начали греться. От них шло марево, искажающее воздух. Но смазка держала, сталь терпела.

Мы посылали по восемь снарядов за один раз. Каждые десять секунд где-то там, за десять верст, что-то взрывалось.

— Они не понимают! — голос радиста дрожал от ужаса и какого-то дикого, злого восторга. — Они мечутся! Они не видят дыма! Они думают, что это мины! Или кара небесная! На берегу давка! Задние напирают на передних, толкают их в воду, а там… там мясо!

Я посмотрел на карту. Три тонкие ниточки переправ. Сейчас они рвались.

— Перенести огонь! — скомандовал я. — Квадрат двенадцать-четыре — скопление на берегу!

Расчеты переводили маховики. Секундная заминка — и снова сухой треск.

Мы работали механически. Без гнева. Без жалости.

Шум боя до нас не долетал. Десять километров леса глушили крики умирающих. Мы слышали только свои механизмы. Лязг затворов, шипение гидравлики, команды офицеров. Это было похоже на работу в цеху. Только продукцией этого цеха была смерть.

— Три минуты, — сказал Иван Дмитриевич, глядя на часы. — сорок выстрелов.

— Мало, — буркнул я. — Что с авангардом? С теми, кто успел перейти?

— Они встали! — доложил радист. — Они слышат разрывы сзади. Оборачиваются. Видят, что мостов нет. Видят столбы воды и огня. Строй ломается! Офицеры пытаются их развернуть, машут саблями, но солдаты бросают ружья! Паника, барин! Страшная паника!

— Добить, — сказал я тихо. — Перенести огонь всех орудий на наш берег. Квадраты с восьмого по десятый — после каждого выстрела смещение. До последнего снаряда.

Батарея послушно довернула стволы.

— Это бойня… — прошептал радист. — Ефим шлет, что они бегут… Они прыгают в реку, пытаются плыть обратно. Тонут. Все смешалось. Кони топчут людей. Телег не видно — одни щепки летят.

Я представил это. Великая Армия. Самая дисциплинированная машина убийства в истории. Сейчас она превратилась в стадо. Они не видели врага. Смерть падала с чистого неба. Сначала свист — короткий, пронзительный, — а потом вспышка, разрывающая тела на атомы.

Никакого геройства. Никаких штыковых атак. Никаких знамен в пороховом дыму. Просто индустриальное уничтожение живой силы.

Кулибин бегал вдоль орудий, щупал казенники, что-то кричал, но его никто не слушал. Люди вошли в ритм. Подавай — закрывай — дергай — открывай. Подавай — закрывай — дергай.

Это был транс. Транс убийц поневоле.

— Они бегут, Егор Андреевич! — прокричал радист.

Последний выстрел хлестнул воздух, и наступила тишина.

Звенящая и абсолютная.

Слышно было только, как потрескивает остывающий металл стволов и тяжелое, загнанное дыхание расчетов. Люди стояли черные от копоти масла, с безумными глазами, опираясь на станины.

От орудий поднимался сизый жаркий пар. Пахло окалиной, жженым маслом и какой-то химической кислинкой пироксилина.

Я смотрел вдаль, хотя там ничего не было видно — лес надежно скрывал от нас дело наших рук.

Иван Дмитриевич медленно отлепился от стенки траншеи. Он достал платок и вытер мокрый лоб. Рука у главы Тайной канцелярии дрожала.

— Всё? — спросил он сипло.

Послышался треск работы радио.

— Целей не наблюдаю, — голос радиста был глухим, усталым. — Мосты уничтожены полностью. На воде — каша из обломков. На нашем берегу движения нет. Лежат. Кто жив — ползет к воде. На том берегу… Уходят. Бросают пушки, бросают раненых. Такого драпа я даже под Аустерлицем не видал.

Я сел прямо на пустой ящик из-под снарядов. Ноги не держали.

Это было не сражение. Это была экзекуция.

Мы не воевали. Мы просто перечеркнули планы гения артиллерии своей, более совершенной артиллерией. Наполеон, бог войны, привыкший расставлять фигуры на доске, вдруг обнаружил, что кто-то опрокинул стол и ударил его доской по лицу.

Он не знал, кто мы. Он не знал, сколько нас. Он видел только результат — его авангард, элита гвардии, перестал существовать за меньше чем десять минут, не сделав ни единого выстрела. Для человека того времени это было за гранью понимания. Это был ужас перед неизвестным.

— Мы их не разбили, — сказал я в пустоту. — Мы их сломали. Психологически. И физически.

Кулибин подошел к первому орудию. Ласково, как живое существо, похлопал по горячему казеннику тряпкой.

— Сдюжили, родные, — пробормотал он. — Не подвели.

Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни капли крови. Только въевшаяся в поры грязь и угольная пыль. Но я знал, что там, в десяти верстах, река стала красной.

— Сомов, — позвал я радиста. — Идешь за лошадью и скачи с прибором в сторону Витебска. Там передай, чтоб дальше по телеграфу отстучались в Москву. Каменскому. Шифром.

— Текст? — парень уже собирал радиопередатчик.

Я помолчал секунду, подбирая слова.

— «Посылка доставлена. Возвращаемся в тень».

Я встал.

— Сворачиваемся! Маскировку восстановить! Следы замести! Через час нас здесь быть не должно. Мы — призраки, помните?

Люди зашевелились. Медленно, как во сне, они начали натягивать чехлы на дымящиеся стволы. Была тяжелая, мрачная работа могильщиков, которые только что закопали целую эпоху.

Война изменилась. Навсегда. И мы были теми, кто повернул этот ключ.