Восхождение Морна. Том 5

Глава 10 Складчина

Пар висел под потолком густой молочной пеленой, от которой перья Сизого топорщились во все стороны, превращая его в нечто среднее между мокрой курицей и взбесившейся метёлкой. Каждые три минуты он судорожно встряхивался, обдавая всех вокруг веером мелких брызг, после чего делал оскорблённое лицо и принимался яростно приглаживать оперение на груди, бормоча что-то про «нечеловеческие условия» и «издевательство над редкой породой химер».

Дальняя комната бань мадам Розы была обустроена не столько для мытья, сколько для деловых переговоров. Тёмный кедр обшивки потемнел от пара до густого медового цвета, единственное окно забрано решёткой и выходило на глухой двор, откуда не доносилось ничего, кроме мерного стука дождя по жестяному козырьку. По углам потолка и вдоль дверного косяка тускло мерцали руны молчания, вплетённые в дерево так аккуратно, что неопытный глаз принял бы их за часть замысловатого декора.

Мой глаз неопытным не был, поэтому ещё при первом визите я попросил Марека проверить комнату отдельно. Владей я заведением, где решаются дела половины Сечи, непременно оставил бы себе лазейку в собственных рунах, а мадам Роза, как и любая властная женщина, была намного хитрее и коварнее большинства мужчин, так что от неё вполне можно было ожидать подобного хода.

Марек потратил тридцать золотых на проверочный артефакт у скупщика, обошёл комнату дважды и доложил с лёгким удивлением в голосе, что руны настоящие, полноценные и без единой дыры.

Я, конечно, немного удивился, но определённая логика в этом была. Ведь если подумать, ходоки народ резкий и памятливый, и если бы по Сечи пошёл слух, что в банях подслушивают приватные комнаты, заведение разнесли бы до фундамента ещё до захода солнца. Поэтому какой смысл рисковать репутацией, когда у тебя два десятка девочек, которые узнают больше любых рун, просто ложась в постель с нужными людьми?

Так что мадам Роза не подслушивала, потому что просто в этом не нуждалась.

Посередине комнаты в каменный пол был утоплен неглубокий бассейн, шагов пять в длину и три в ширину, из которого поднимался горячий пар, пахнущий кедровой смолой и какими-то травами.

Я сидел по пояс в горячей воде, привалившись спиной к тёплому борту бассейна, и чувствовал, как жар медленно выгоняет из мышц усталость последних двух дней. Тело после арены всё ещё напоминало о себе при резких движениях, но горячая вода делала своё дело, размягчая то, что не успели долечить мази и зелья Надежды.

Напротив меня в бассейне устроились Степан и Митяй. Степан влез в воду только наполовину, потому что перевязанную ногу задрал на борт — мочить повязку Надежда запретила под угрозой чего-то, что старик описал как «страшнее Мёртвых земель». Сидел он в позе, в которой невозможно ни расслабиться, ни напрячься: одна нога в воде, вторая на суше, на обветренном лице блаженство борется с мукой от невозможности блаженствовать целиком.

Митяй сидел рядом с ним, тоже с повязкой на животе, задранной выше воды, но в отличие от Степана, он устроился с удобством, откинув голову на борт. Со стороны казалось, что он спит, но единственный глаз время от времени приоткрывался и цеплял комнату коротким точным движением.

Кузьмич в воду не полез, да ему и нельзя было. Он сидел на скамье у стены, полулёжа, укутанный в полотенце, и дышал с хрипом, который я слышал даже сквозь шум пара — пробитые лёгкие всё ещё не отпускали. Горячий пар ему, впрочем, шёл на пользу, и здесь он дышал заметно легче, чем на улице.

А вот Хрусталёв-младший в воду даже не посмотрел. Он сидел на полу у дальней стены, привалившись спиной к камню и вытянув ноги, чуть поодаль от остальных. Пустой рукав привычно заправлен за пояс, а на лице застыло то выражение, которое бывает у людей, ушедших куда-то глубоко внутрь себя и пока не решивших, стоит ли возвращаться.

Ему было всего двадцать лет, и за последний месяц он потерял старшего брата и правую руку. Дар показывал над его головой всё ту же кашу из пустоты и боли, с которой кому-то из его близких ещё предстоит разобраться.

Марек стоял у двери, скрестив руки на груди, полностью одетый, потому что капитан вообще редко расслаблялся в присутствии людей, которым не доверял до конца. Двадцать лет гвардейской службы сформировали рефлексы, которые не выключаются по желанию, даже если четверо покалеченных ходоков не представляли угрозы ни для кого, кроме, пожалуй, самих себя.

Именно поэтому, когда дверь мягко отворилась, его рука привычно дёрнулась к поясу, прежде чем он разглядел, кто вошёл.

А вошла Карина, и угрозы в ней было ровно столько же, сколько скромности в её халатике из настолько тонкого, что он скорее обозначал одежду, чем являлся ею.

Половина мужского населения Сечи готова была продать душу за ночь с этой девушкой, но если верить разговорам, никому из них пока не перепало.

Я, впрочем, разговорам не верил. Наверняка Карина с кем-то спала, просто не с теми, кто потом хвастается подвигами в кабаках, а с теми, на кого мадам Роза указывала лично. Нужный купец, нужный атаман, нужный чиновник. Иными словами, Карина была не обычной девочкой из борделя, а штучным товаром, за который расплачиваются не золотом, а лояльностью и важной информацией.

Со мной она играла в ту же игру с первого дня, подбираясь ближе при каждой встрече, и я ни секунды не сомневался, что делает это по прямой наводке хозяйки.

Подложить красивую девочку под молодого аристократа, а потом иметь рычаг — ход настолько древний, что им пользовались ещё до изобретения магии. Но обрывать нить было бы глупо, поэтому у нас с Кариной сложился негласный ритуал: она предлагала, я отшучивался с обещанием «как-нибудь потом», а она уходила с улыбкой, в которой это «потом» звучало как терпеливое «никуда ты не денешься».

— Господин Морн, — она поставила поднос на борт бассейна, наклонившись при этом так, чтобы вырез халатика сделал ровно то, для чего был скроен. — Чай с горными травами, как вы любите. Может, ещё что-нибудь? Массаж? У нас новая девочка, руки просто чудо…

— Спасибо, Карина. Чая достаточно.

Она выпрямилась, одарив меня улыбкой, которая обещала всё, что не вошло в список озвученных предложений, и направилась к двери. Бёдра при этом двигались по такой траектории, что Степан забыл про больную ногу и проводил её взглядом до самого порога, а Митяй открыл свой единственный глаз значительно шире обычного.

Дверь закрылась и Степан шумно выдохнул.

— Однако, — протянул он с уважением.

— И это она ещё по-скромному сегодня, — заметил я, наливая себе чай. — В прошлый раз она пришла без халата.

— Братан! — Сизый, который до этого момента яростно сражался с собственными перьями в углу, мгновенно навострил уши. — Без халата⁈ А ты чё⁈

— Попросил надеть халат.

— Ты… ты серьёзно? — Голос Сизого поднялся до регистра, который обычно ассоциируется с личным оскорблением. — Братан, ты что, из-за морозилки…

— Сизый, угомонись, мы здесь не за этим. — Я отпил чай. Горячий, терпкий, с горьковатым послевкусием. Неплохо. — Ну, — я посмотрел на Степана. — Рассказывай.

Степан почесал бороду, прикидывая, с какого конца зайти.

— Поговорили мы, значит, с людьми, — начал он осторожно. — Как ты велел, тихо, только со своими. Объяснили, мол, складчина новая, на чёрный день, если кто не вернётся из Мёртвых земель — семье выплата полагается.

Он замолчал.

— И?

— Ну и послали нас, — нервно произнес Митяй.

Степан поморщился.

— Не совсем послали, но… в целом что-то типа того. Просто люди не понимают зачем им каждый месяц платить за то, чего ещё не случилось и, может быть, никогда не случится? Ходок и так перед выходом тратится на снарягу, на зелья, на жратву в дорогу. А тут ещё отдай монету непонятно за что. «Я живой вернулся — где мои деньги?» Вот так примерно.

Сизый, который до этого момента был целиком поглощён безнадёжной войной с собственными перьями, поднял голову.

— Братан, да это ж даже для тупых понятно! Кидаешь монету в общак каждый месяц, а если тебя какая-нибудь тварь в Мёртвых землях сожрёт, твоя баба с мелкими не пойдёт побираться по соседям, а получит нормальные деньги. А если не сожрёт, а только покусает — так тебе на лечение хватит, лежи, залечивай свою тупую башку. Чё тут думать-то⁈ Это ж элементарно! Я б на пальцах любому дебилу объяснил за минуту!

— Спасибо, Сизый, — сказал я. — Напомни, чтобы я никогда не посылал тебя на важные переговоры.

— Чё сразу «не посылал»⁈ Нормально же объяснил! Даже эти поняли! — Он ткнул когтем в сторону ходоков, которые «эти» не оценили, судя по лицу Митяя. — Ну чё вы зыркаете, я же вам помочь пытаюсь!

Он встряхнулся так, что Кузьмич в углу закашлялся от брызг, а Степан привычным движением прикрыл лицо ладонью. Сизый этого не заметил. Или заметил, но не счёл достойным внимания.

Я откинулся на стену и прикрыл глаза.

Проблема была не в идее, она как раз работала: в прошлой жизни страховой бизнес кормил целые корпорации, и причём кормил жирно. Проблема была в людях, которые никогда не слышали слова «страховка» и для которых отдать деньги за невидимую услугу звучало примерно как заплатить кузнецу за меч, которого он ещё не выковал и, может быть, никогда не выкует, потому что ты до этого не доживёшь.

Я подошёл к этому вопросу как бизнесмен: расчёты, модель, маржа. А надо было подойти с другой стороны и подумать, как на эту идею будет смотреть обычный ходок, который еле-еле считает до ста.

У меня в прошлой жизни был друг, который открыл одну из первых страховых контор, когда само это слово вызывало у людей примерно ту же реакцию, что и у здешних ходоков. Он тоже поначалу пытался объяснять, убеждать, рисовать графики, а потом плюнул и нашёл способ просто показать людям результат. А уже через месяц к нему стояла очередь. Детали я уже не помнил, но принцип засел крепко: людям плевать на логику, они верят только тому, что видят.

— Степан, — я открыл глаза. — Кто из ходоков погиб за последние два-три месяца? Из тех, кого все знали и у кого осталась семья.

Степан переглянулся с Митяем и почесал подбородок.

— Ну, Лёха Рябой три недели как не вернулся. Ватага его вышла к южным руинам вчетвером, вернулись двое, Лёху и Сёмку-заику даже искать не стали. Жена его, Дарья, на Кузнечной живёт с тремя детьми. Старшей, Анютке, восемнадцать только стукнуло, среднему семь, младшей четыре. Торгует какой-то мелочью на рынке, но заработок там — кошкины слёзы.

Степан помолчал и добавил тише:

— А хуже всего, что Лёха Кривому задолжал. Сколько точно — не скажу, но прилично. Так тот, говорят, уже людей к Дарье подсылал. Мол, долг никуда не делся, муж сдох, а платить надо. Жену — в кухарки на его кабак, Анютку — сам понимаешь куда, а мальца на побегушки определить. Такая вот история.

— Лёха хороший мужик был, — подтвердил Митяй, не открывая глаза. — Только неудачливый до жути. Бывают такие люди, у которых мир отбирает всё, что даёт. То добычу нормальную возьмёт, а по дороге домой половина испортится, потому что флягу не тем зельем залил. То на ровном месте ногу сломает, и пожитки в Мёртвых землях бросать приходится, потому что на себе не утащишь. Честный был, добычу не зажимал, напарников не кидал, но вот удача… удача от него отвернулась задолго до того, как он в последний раз в Мёртвые земли вышел.

Митяй помолчал, поскрёб подбородок и добавил:

— Хотя он тут не один такой. Карпов вон тоже месяц как не вернулся, а у него жена старая, мать слепая.

— Нормальный мужик был, тихий, — подтвердил Кузьмич из своего угла. — Его бабы на паперти пока не стоят, но соседки им еду носят, а это, считай, почти то же самое.

Я кивнул.

Жалко и тех, и других, но семья Карпова хотя бы держалась на плаву: пара золотых и несложная работа для старухи-жены решат вопрос на ближайшие месяцы. А вот Дарья Рябая с тремя детьми, с долгом Кривому, который уже подсылал людей прицениться к восемнадцатилетней Анютке для своего борделя… Это дно, с которого без чуда не выбраться.

И именно поэтому семья Рябого подходила лучше. Его знали, семья на виду, беда на виду, и если эту беду вдруг решит чья-то складчина, об этом заговорят.

— Тогда вот что мы с вами сделаем… Сегодня же найдите семью Рябого. Тихо, без лишних глаз. Передайте Дарье деньги и скажете следующее: Лёха перед последним выходом вписался в складчину и успел заплатить первый взнос. К сожалению, он погиб, но вот его выплата — сто золотых. И попросите её не болтать направо-налево, а рассказывать только тем, кому доверяет.

Степан подался вперёд.

— Сто золотых? За один взнос?

— Именно так работает складчина.

— Но Лёха-то ничего не платил, — Степан смотрел на меня, пытаясь нащупать подвох. — И даже не знал ни про какую складчину.

— А Дарья об этом и не узнает. Для неё Лёха был умным мужиком, который позаботился о семье перед последним выходом. Для соседей тоже. Да и для остальных близких.

Степан молчал, но я видел, как меняется его лицо: прищур недоверия разгладился, а на его месте проступило что-то вроде уважения. Кажется, старик понял мою задумку.

— Соседи-то спросят, откуда деньги, — протянул Митяй, но не как возражение, а как уточнение. Он уже прикидывал, как это провернуть.

— Спросят. Дарья расскажет подруге, подруга расскажет мужу, муж расскажет ватаге. Уже через пару недель каждый второй ходок будет чесать затылок и думать: а может, и мне вписаться, пока живой?

Оставались две занозы — Кривой и Щербатый. Оба давали ходокам в долг на лечение под такие проценты, что проще было сдохнуть в Мёртвых землях, чем расплатиться. Множество ходоков сидело у них на крючке именно так: получил увечье, занял на лекаря, а потом всю оставшуюся жизнь отрабатываешь, потому что долг растёт быстрее, чем ты успеваешь его гасить. И семья Рябого, как понимаю, является наглядным примером такого вот «сотрудничества».

Если складчина заработает, этот бизнес рухнет. Зачем занимать у ростовщика, когда лечение покрывает общая касса? Значит, оба попытаются либо задавить дело в зародыше, либо присосаться к нему и забрать свою долю.

Но за два месяца в Сечи я наслушался достаточно, чтобы понять одну вещь: эти двое ненавидят друг друга куда сильнее, чем любят деньги. Если аккуратно намекнуть обоим, что доля возможна, но только одному, они моментально вцепятся друг другу в глотку. И пока два пса грызутся за брошенную кость, волк спокойно делает своё дело.

Волком себя назвал, надо же. Самомнения у тебя, Артём, на троих хватит. Хотя завыть для полноты картины, пожалуй, не стоит — Сизый и без того выглядит как существо, глубоко разочарованное в мироздании, не хватало ещё его до сердечного приступа довести.

Пернатый словно почуял, что о нём подумали, и немедленно ожил.

— Братан! — он аж подпрыгнул на месте, хлопнув себя крыльями по бокам с мокрым шлепком и обдав Кузьмича брызгами по второму разу за вечер. — Ну ты голова! Заплатишь копейки, а на выходе получишь целую очередь! Это же как… как… — он защёлкал когтями, подбирая сравнение, — как на рынке! Даёшь одну рыбку бесплатно, а потом все прибегают покупать! Братан, ты вообще красавчик, я щас прям горжусь, что я с тобой братаны!

— Сизый.

— Чё?

— Помолчи немного, мы тут дела обсуждаем.

— Всё, молчу, молчу. — Он помолчал ровно три секунды. — Но это всё равно гениально, братан.

— Только всё должно пройти чисто, — я обвёл взглядом четвёрку. — Моё имя нигде не звучит. Если кто-то спросит, откуда ноги растут, отвечаете просто: складчина ходоков, для ходоков. Придумали сами, после того как сами чуть не погибли. А если начнут копать глубже и спрашивать, кто за этим стоит, можете невзначай говорить, что это молодой Морн что-то мутит, и это, вроде как, его затея. Пусть думают на меня, а вы — просто мужики, которым предложили интересную схему работы и которые согласились попробовать.

Степан медленно кивнул.

— Звучит правдоподобно. Ватаги так и делают иногда, только по мелочи. Пару золотых на поминки, ну, может, десять-двадцать семье подкинут. А тут сто… — Он покачал головой. — Да, сто золотых — это другой разговор. На эти деньги можно прожить месяцев пять.

— Именно поэтому мой план и должен сработать.

Я посмотрел на Хрусталёва-младшего, который за всё время не произнёс ни слова.

— Хрусталёв.

Он поднял голову. Медленно, с тем выражением, которое бывает у людей, заранее уверенных, что ничего хорошего им не скажут.

— Слышал план?

— Слышал.

— Вопросы есть?

Он помолчал, глядя не на меня, а куда-то в стену за моим плечом.

— Да нет, просто… Мы тут бегаем, молчим, делаем что скажут, а сто золотых уходят бабе, которую лично я даже в глаза не видел. — Единственная рука сжалась в кулак на колене. — Мой брат за это дело жизнь положил. Я руку оставил. Кузьмич до сих пор дышать нормально не может, но пока что получаем только «ждите». А где наша награда? Где плата за информацию? Или мне стоит пойти к кому-нибудь ещё?

Степан резко повернулся к нему.

— Язык попридержи, малой…

— Пусть говорит, — я остановил Степана коротким жестом.

Дар рисовал над головой Хрусталёва знакомую картину: пустота схлынула до сорока процентов, а её место заняла мутная, рваная злость. Не на меня, а на всё разом — на мир, в котором старший брат мёртв, рука отрублена, а двадцатилетний калека сидит в чужих банях и смотрит, как деньги, которых хватило бы на несколько месяцев неплохой жизни, уходят незнакомой женщине. Впрочем, злость была лучше пустоты. Злость означала, что внутри ещё кто-то шевелится.

— Хрусталёв. Эти деньги — не подарок семье Рябого. Это вложение, которое многократно вернётся, когда складчина заработает и начнёт приносить настоящие деньги. Твоя доля от Сердца при этом не уменьшится ни на медяк. Одно с другим никак не связано.

Он молчал, но кулак на колене чуть разжался.

— Э, братан, — Сизый вдруг перестал возиться с перьями и уставился на Хрусталёва жёлтыми немигающими глазами. — Ты чё, вообще тупой? Тебе человек объясняет нормально, а ты сидишь, рожу кривишь, как будто тебе кто-то должен. Тебя подобрали, подлечили, крышу дали, а ты ещё и быкуешь в ответ? Где благодарность?

Хрусталёв медленно повернулся в его сторону.

— А ты заткнись, курица. Тебя вообще не спрашивали.

Перья на загривке Сизого встали дыбом.

— Чё ты сказал⁈ Курица⁈ Да я тебя, однорукий…

— Хватит, — сказал я негромко, но таким тоном, от которого Сизый осёкся на полуслове, а Хрусталёв отвернулся обратно к стене. — Сизый, сел и закрыл клюв.

Сизый плюхнулся на корточки, бормоча что-то про «я покажу ему курицу, он у меня сам как петух запоёт».

Я же вылез из бассейна, обернул полотенце вокруг пояса и подошёл к Хрусталёву. Не сел рядом, не присел на корточки, а остался стоять, глядя на него сверху вниз.

— А теперь послушай меня внимательно, Хрусталёв, потому что я скажу это один раз. Тебя в Мёртвые земли никто силком не тащил. Ты пошёл сам, за деньгами, и знал, что можешь оттуда не вернуться. В итоге тебе не повезло. Бывает. Мир вообще очень жёсткое и несправедливое место. Теперь дальше. Я тебе ничего не должен, но почему-то именно я оплатил лечение тебе и остальным из собственного кармана. Мог забрать информацию о Сердце и дать вам спокойно подохнуть, но я этого не сделал. А теперь ты сидишь передо мной и ноешь, как я с тобой несправедлив? Серьезно?

Он открыл рот, но я не дал ему ничего сказать.

— Если мы действительно найдем Сердце Бездны, то ты обязательно получишь свою долю. Честную долю, как и все остальные. После этого можешь идти на все четыре стороны, я тебя не держу. Страховки — это отдельное дело, выгодное для всех, включая тебя. Но если тебя всё это не устраивает, дверь открыта. Иди.

Я выдержал паузу и добавил тише, но так, чтобы каждый в комнате слышал мои слова:

— Только подумай хорошо, прежде чем пойдёшь рассказывать кому-нибудь про найденный кристалл. Те люди, которым ты расскажешь, не станут платить тебе долю, нет… скорее, они уберут тебя, чтобы ты не проболтался ещё кому-нибудь. А заодно уберут Степана, Митяя и Кузьмича, потому что свидетели никому не нужны. Подумай, готов ли ты подставить своих людей или всё-таки стоит набраться немного терпения?

В комнате повисла тишина, густая, как пар под потолком. Хрусталёв сидел неподвижно, глядя в пол, и молча переваривал услышанное.

— Я никому ничего не говорил, — выдавил он глухо.

— Знаю. И хочу, чтобы так и оставалось.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом Сизый, который всё это время сидел на корточках у стены и с удвоенной яростью приглаживал перья, попытался встать, зацепился ногой за край скамьи, дёрнулся, врезался плечом в полку, с которой посыпались мыльные бруски, один из которых угодил ему прямо в темечко, от чего он взмахнул крыльями, как ветряная мельница, задел деревянный ковш, тот слетел со скамьи, перевернулся в воздухе и приземлился аккурат на колени Хрусталёву, окатив его с головы до ног тёплой мыльной водой.

Секунду все молчали. Потом Степан не выдержал и захохотал, гулко, от живота, тут же схватившись за больную ногу, что сделало ситуацию ещё смешнее. Митяй открыл единственный глаз, оценил картину и расплылся в ухмылке, а Кузьмич затрясся в беззвучном смехе, который тут же перешёл в кашель, но лицо у него при этом было такое довольное, что и кашель казался весёлым.

Хрусталёв же сидел с мокрым лицом и пеной, стекающей с волос на нос, и выглядел настолько ошарашенно, что даже я с трудом удержал лицо.

Сизый, надо отдать ему должное, был неотразим в своей нелепости. Стоял посреди рассыпанного мыла, с перьями дыбом, в позе существа, которому мироздание нанесло глубочайшее личное оскорбление, и совершенно искренне не понимал, почему все смеются.

— Это вообще не я! — заявил он с праведным возмущением. — Это ваши скамейки кривые! И мыло скользкое! И вообще, кто ставит ковш на самый край⁈ Это ж небезопасно!

Даже Марек засмеялся, тихо, себе в кулак, но засмеялся. Напряжение, которое секунду назад можно было резать ножом, растворилось в воздухе вместе с паром.

Хрусталёв стёр пену с лица единственной рукой, посмотрел на Сизого и вдруг выдохнул с чем-то похожим на усмешку:

— Ну ты и курица…

Хрусталёв вытер ладонь о штанину и покачал головой. Злость в показателях дара просела, уступив место легкому веселью.

Ладно, с этим пока разобрались, теперь следующий вопрос. Я перевёл взгляд на Марека.

— Что там насчёт грота?

Марек кивнул и отлепился от стены.

— От Сечи до гротов четыре часа по восточной тропе, потом еще два в гору. Тропа размыта, но проходима. Встретили две группы ходоков: одна возвращалась с южных руин, что за третьим порогом, вторая шла к хребту. Обе прошли мимо гротов, не останавливаясь.

— Никто не лезет к воде?

— Никто. — Марек качнул головой. — И не полезет, наследник, это я вам гарантирую.

Он достал из-за пояса сложенный лист и расправил его на скамье. Набросок карандашом, скупой и точный, как всё, что делал Марек: контуры скальной стены, вход в грот, линия уровня воды.

— Вода поднялась на четыре метра от прежнего уровня. Вход в главную полость затоплен полностью, даже свод ушёл под воду на полтора метра. Обходных проходов нет, я проверил. Единственный путь к Сердцу лежит через примерно сорок метров затопленного коридора, а потом ещё основная полость, с неизвестной глубиной.

— Видимость?

— Длина вытянутой руки, — ответил капитан, немного прикинув в голове. — Вода чёрная. Не мутная, наследник, а именно чёрная, как если бы кто-то растворил в ней сажу. Сунул палку на полметра и не увидел конца.

— Братан, — подал голос Сизый. — А может, поставим пару человек дежурить у грота? Посменно, по двое. Чтоб если какой-нибудь умник полезет, мы сразу бы об этом узнали.

— И через два дня весь Нижний Город будет обсуждать, зачем люди Морна караулят затопленную дыру в скале, — сказал я. — Нет уж… лучшая охрана для грота — это когда никто вообще не знает, что там есть что охранять.

Сизый почесал когтем за ухом, прикидывая контраргумент, не нашёл и обиженно нахохлился.

Тем временем Марек продолжил.

— Местные знают эти гроты. Я поговорил с двумя старыми ходоками на восточной тропе, без лишних деталей, просто спросил про затопление. Оба сказали одно и то же: когда вода приходит, в гроты не суются. Один рассказал, что семь лет назад трое добытчиков полезли нырять за кристаллами в затопленную шахту в двух часах южнее. Двое не всплыли. Третий выбрался, но после этого не говорил неделю, а потом ушёл из Сечи и больше не возвращался. Что он там увидел — никто не знает, потому что он так и не сказал ни слова.

— Твари? — спросил я.

— Неизвестно. Но вода на границе Мёртвых земель не бывает просто водой. — Марек сложил карту обратно. — Ходоки говорят, что в сезон дождей в затопленных полостях слышны звуки. Что там что-то двигается. Что-то достаточно крупное, чтобы создавать волну у входа, когда до ближайшего ветра полкилометра скалы.

Сизый перестал чистить перья.

— Братан, — сказал он тихо, что для Сизого было равносильно шёпоту. — Звучит как-то не очень безопасно.

Впервые за весь разговор я был с ним полностью согласен.

Нулевая видимость, двадцать метров коридора под водой и неизвестная глубина основной полости. Весёленькая задачка. Даже если забыть про тварей, даже если вода окажется кристально чистой и тёплой как парное молоко, нырять в затопленный грот на границе Мёртвых земель было примерно тем же, что совать голову в пасть медведю, чтобы проверить, сколько у него зубов. Технически реализуемо, а вот практически — добровольное самоубийство.

— Тогда ждём, — сказал я. — Степан, по семье Рябого — начинайте завтра. Деньги получишь у Марека утром. Остальное вы знаете.

Четверо поднялись. Степан первым, тяжело опёршись на здоровую ногу, за ним Митяй, который привычно придержал Кузьмича за локоть. Хрусталёв вышел последним, молча, не оглядываясь, но хотя бы без прежнего волчьего взгляда.

Дверь за ними не успела закрыться, как в проёме возникла фигура, которая протиснулась мимо выходящего Степана, заставив старика недовольно крякнуть и прижаться к косяку. Данила. Мокрый от дождя, тяжело дышащий, будто бежал через весь верхний город, и с таким лицом, от которого у меня мгновенно подобрались все внутренние пружины.

Я знал Данилу достаточно хорошо, чтобы понимать: этот парень не станет бегать по дождю и вламываться в бани ради ерунды. Что бы он ни принёс, оно не могло ждать.

— Что случилось?

Данила перевёл дыхание, мазнул взглядом по Мареку и Сизому, убедился, что чужих нет, и заговорил:

— Ярцева. Я нашёл того, кто прислал ей метку смерти.

Я молча ждал продолжения.

— Помнишь Подавителя на арене? Того, с которым вы с Сизым дрались?

Ещё бы не помнить. Паренёк с даром, который гасил чужую магию в радиусе десяти шагов. Сизый тогда чуть не остался без хвоста, а у меня до сих пор ныло плечо, если спать на левом боку.

— Он при смерти, — сказал Данила. — После того боя у него что-то лопнуло внутри, то ли ядро надорвалось, то ли каналы разошлись, лекарь сам точно не понимает. Лежит без сознания, и никто не знает, выкарабкается ли. Но дело не в этом.

Данила сглотнул.

— У него старший брат. Какой-то серьёзный человек из столицы, то ли имперская служба, то ли что-то при дворе, никто толком не знает, но все, с кем я говорил, при одном упоминании его имени начинали заметно нервничать. И этот брат уже здесь, в Сечи. Говорят, что приехал ещё в день боя, так как был неподалеку.

Данила немного помолчал, после чего добавил:

— И насколько я понял, он ищет всех, кто причастен к тому, что случилось с братом на арене. Ярцеву, которая подставила его на бой, и… того, кто нанёс решающий удар.

В комнате стало очень тихо, только капала вода с потолка, да где-то за стеной приглушённо смеялись банные гости, не подозревающие, что в соседней комнате решаются чужие судьбы.

Сизый переводил взгляд с одного лица на другое, и перья на его загривке медленно поднимались дыбом. И впервые за всё время, что я его знал, из этого клюва не вылетело ни единого слова.