Восхождение Морна. Том 5

Глава 2 Там, где рвется контроль

Секунду назад вокруг ревели пять тысяч глоток, а потом всё разом пропало, будто кто-то выдернул вилку из реальности. Ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного веса, только бесконечное белое ничто без края и без дна, и я завис в этом ничто, как муха в янтаре, с единственной мыслью, которая билась в голове с настойчивостью мигрени: такого в трактате не было…

В нём было много чего: схемы резонансных частот, описания ментальных каналов, полустёртые формулы на языке, добрую половину которого я совершенно не понимал. Но ни на одной из пожелтевших страниц, которые я вызубрил до рези в глазах, не значилось ни слова про бесконечную белую пустоту, в которую тебя засасывает после свистка в запрещённый артефакт.

Автор трактата, судя по всему, предпочитал описывать теорию и деликатно обходил стороной ту часть, где подопытный теряет связь с реальностью и не понимает, жив он ещё или уже нет.

Я попробовал пошевелиться и обнаружил, что тело слушается, хотя и с некоторой задержкой, будто сигналы шли через толщу воды. Приручатель в кулаке вибрировал мелкой дрожью, и это было единственное, что ощущалось по-настоящему. Всё остальное казалось каким-то нехорошим сном.

А потом я увидел кота.

Не того маленького чёрного зверя, который минуту назад плевался огнём на арене. Тот, кто сидел в десяти шагах от меня, если тут вообще можно было мерить шагами, выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами…

Здесь, в этом пространстве, фамильяр выглядел совсем иначе: крупный, массивный, с широкой грудью и тяжёлыми лапами, и шерсть его, когда-то, наверное, угольно-чёрная, теперь отливала густым серебром, особенно на морде, вокруг глаз и вдоль хребта, так что весь он казался припорошённым первым снегом. Усы длинные, седые, торчали в стороны с таким достоинством, будто каждый из них имел как минимум собственный дворянский титул и немаленький земельный надел.

Глаза цвета старого золота смотрели на меня спокойно и внимательно. Хвост обёрнут вокруг передних лап, спина прямая, и весь его вид говорил, что он никуда не торопится и готов ждать ровно столько, сколько мне потребуется, чтобы перестать озираться по сторонам и сосредоточить на нём всё внимание.

— Вы выглядите растерянным, господин Морн, — голос у кота оказался бархатным и неторопливым. — Полагаю, ваши познания о Приручателях не включали эту часть процесса?

Дрожь в кулаке затихала, намекая на то, что артефакт потихоньку остывает.

— Мои познания о Приручателях говорили, что он ударит по ядру, — сказал я. — Что подчинит фамильяра или отключит его на время. А вместо этого я сижу в месте, которое выглядит немного нереально, и разговариваю с котом, который явно неплохо себя чувствует.

— Потому что вы сделали нечто куда более интереснее, чем планировали, — кот чуть качнул головой. — Ваш артефакт послал сигнал, очень похожий на хозяйский, и я воспользовался этим, чтобы открыть ментальный канал со своей стороны. Понимаете, господин Морн, канал связи между фамильяром и магом может возникнуть только по воле фамильяра. Так что, если вас это утешит, вы здесь по моему приглашению, а не по ошибке.

— Утешит — это громко сказано. Обычно, когда меня куда-то приглашают, я хотя бы знаю, куда иду.

— Обычно, когда кто-то пытается подчинить моё ядро посреди боя, он хотя бы знает, с чем ему возможно предстоит столкнуться, — в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, хотя у кота это выражалось скорее в лёгком прищуре и едва заметном подрагивании кончика уса. — Так что можно сказать, что сегодня мы оба немного расширяем наши горизонты познаний.

Дар уже работал, и то, что он показывал, было куда интереснее, чем я ожидал. Ядро-осколок старое, крепкое, отполированное десятилетиями использования до той прочности, которая бывает у вещей, переживших всё, что могло их сломать. Спокойствие сорок четыре процента, любопытство двадцать восемь, настороженность шестнадцать и двенадцать решимости. Ни капли страха и ни грамма паники.

А двенадцать процентов решимости говорили о том, что этот кот не был застигнут врасплох. Он ждал возможности, может быть не именно меня и не именно сегодня, но когда она появилась, воспользовался мгновенно.

— Ты меня сюда втянул, — понял я. — Причём, намеренно. Вопрос только — зачем?

Кот прикрыл глаза, и серебристая шерсть на загривке чуть приподнялась, будто тело вспомнило что-то, от чего ему до сих пор было неуютно.

— Потому что бой, который происходит снаружи, бесчестен, — сказал он, и кончик хвоста брезгливо дёрнулся. — Я знал это с первой минуты, с того момента, когда хозяин принял контракт. Но приказ хозяина для фамильяра — не просто слово, господин Морн. Это невозможность ослушаться, вшитая в ядро при создании связи, такая же безусловная, как необходимость дышать. Я мог считать этот бой позором, но не мог отказаться в нём участвовать.

— А теперь можешь?

— Ваш Приручатель ослабил контроль, — кот посмотрел на чёрную трубку в моей руке. — Не разорвал связь, нет, для этого он недостаточно силён, а может, и достаточно, но я не хочу этого проверять. Однако он ослабил хватку настолько, что впервые за долгое время я могу действовать по собственной воле, а не по приказу. И я намерен этим воспользоваться.

— Действовать по собственной воле — это хорошо, — протянул я. — Но ты ведь позвал меня сюда не для того, чтобы рассказать, как работает связь между хозяином и фамильяром?

Кот помолчал, явно собираясь с мыслями.

— Дело в том, что я присутствовал при передаче денег за этот контракт, — сказал он. — Заказчик пришёл ночью, один. Лица я так и не разглядел, так как он всё время держался в тени. Но фамильярам не нужно видеть лицо, господин Морн. Мы видим ауры.

Шерсть на загривке фамильяра встала дыбом, и я заметил, что его передние лапы, до этого спокойно сложенные, вцепились когтями в пустоту.

— За свою жизнь я повидал немало сильных магов. Генералы, архимаги, главы Великих Домов. Я видел их ауры вблизи и ни разу… ни разу, господин Морн, ни разу не давал слабину. Но когда этот человек вошёл в комнату, я… — кот на мгновение запнулся, — … я просто вжался в пол и перестал дышать. Это был не страх, нет, скорее рефлекс. Самый древний рефлекс, когда всё нутро подсказывает, что если хочешь выжить, сейчас надо заткнуться и не дышать.

Он говорил ровно, но по серебристой шерсти на морде шла мелкая дрожь, и этот кот, который за весь разговор не выказал ни тени беспокойства, сейчас выглядел так, будто воспоминание физически причиняло ему боль.

— Его аура была чёрной, и она заполнила комнату целиком, от пола до потолка, так что воздух стал горьким на вкус, а у меня заныли кости. За всю жизнь я встречал подобную силу лишь дважды, и оба раза эти люди меняли карту мира: один построил империю, а второй… второй устроил самое кровавое сражение в истории этих земель.

До этой секунды я был уверен, что понимаю расклад: обиженная Злата нашла мордоворотов, мордовороты пришли за деньгами, Коль пришёл за местью, и весь этот цирк с ареной — личная вендетта рыжей красавицы, у которой гордости было чуть больше, чем инстинкта самосохранения. Простая история, понятные мотивы, предсказуемые ходы.

А теперь оказывалось, что за этой простой историей стоял кто-то невероятно сильный, и этот кто-то почему-то обратил внимание на семнадцатилетнего наследника с даром ранга Е в приграничном городе.

Паршиво. Но паниковать будем потом, а сейчас для начала надо выжить на арене.

— Подожди, — сказал я. — А разве не Ярцева нашла и оплатила ходоков? Я думал, что это её личные заморочки.

— Именно так это и должно было выглядеть, — ответил кот. — Заказчик продумал всё до последнего шага. Он заранее сказал моему хозяину, что к нему подойдёт рыжеволосая студентка, начнёт флиртовать, а хозяин должен изобразить увлечённость и готовность сражаться за её честь, чтобы всё выглядело естественно. Обиженная красавица нашла себе защитников, чтобы проучить наглого мальчишку, который посмел её унизить. История настолько простая и понятная, что ни у кого в городе не возникло бы лишних вопросов.

— А Ярцева знает, что ею играют?

— В том-то и дело, что нет, и это, пожалуй, самая изящная часть всей комбинации, — кот качнул головой с выражением неохотного профессионального уважения. — Насколько я понял из разговора рыжеволосой с моим хозяином, она действительно хочет отомстить, действительно нашла ходоков, которые готовы за неё подраться. Она думает, что дёргает за нитки, а на деле кто-то просто положил нитки ей в руки и отошёл в тень, зная, что гордость и ярость сделают всё остальное.

— Понятно… — сказал я. — Но я всё ещё не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

Кот не ответил сразу, и впервые за весь разговор я увидел в нём не аристократа с манерами, а просто старого, уставшего зверя, который наконец решился сказать то, что носил в себе очень давно.

— Скажите, молодой человек, — произнёс он, и голос его стал мягче, — вам знакомо имя Игната Морна?

Мне понадобилась секунда, чтобы имя совпало с лицом из родовой галереи, которую этот Артём видел каждый день в детстве. Портрет в тяжёлой раме, суровое лицо с жёсткими морщинами и глаза, похожие на раскалённые угли.

— Это мой прадед… — сказал я. — Он умер за семь лет до моего рождения.

Кот медленно прикрыл глаза и открыл их снова, и серебристая шерсть на его морде стала как будто ещё светлее.

— Я знал этого великого человека, — произнёс он тихо. — Мой тогдашний хозяин, человек по имени Вальтер Крейц, служил под его командованием при взятии Уральских гор. В битве при Холодном перевале наш фланг рухнул, и противник обошёл нас с двух сторон. Вальтер был ранен, его несли на носилках, а я бежал рядом. И пока мы отступали, ваш прадед стоял на гребне и держал перевал один, давая нам время уйти. И стоял до тех пор, пока каждый из солдат не оказался в безопасности.

Кот прикрыл глаза.

— Потом он навещал своих людей в лазарете, приходил каждый вечер, приносил табак и новости с фронта, и однажды заметил меня на подоконнике. Я тогда выглядел неважно, господин Морн, шерсть обожжена, бок ободран, три дня без еды, потому что в лазарете хватало забот и без голодного фамильяра. Большинство генералов нас не замечают, для них мы часть снаряжения, вроде запасного меча или походного котелка. Но ваш прадед остановился, присел на корточки, посмотрел мне в глаза и сказал: «Ты отлично воевал, солдат, поэтому заслуживаешь уважения». А потом отправил своего человека за молоком и сидел рядом, пока я пил, хотя у него наверняка были дела поважнее раненого кота.

Хорошая история. Приятно знать, что в роду Морнов хоть кто-то был нормальным, а то по моему отцу и младшему брату так и не скажешь.

— Подожди. Взятие Уральских гор было больше пятидесяти лет назад. Тебе сколько лет вообще?

— Достаточно, чтобы считать этот вопрос бестактным, — ответил он с достоинством. — Четыре хозяина, десятки войн, бессчётное количество людей, полагавших, что знают о фамильярах больше, чем сами фамильяры. Нынешний хозяин — пятый. И далеко не лучший в этом списке.

То есть передо мной сидел ветеран, которого по возрасту и опыту следовало бы носить на подушке и кормить с серебряной ложки, а вместо этого его выпускали плеваться огнём на студенческих поединках.

— Так вот… ваш прадед был человеком чести, — сказал кот. — Он относился к фамильярам как к живым существам, а за свою жизнь я встречал до обидного мало таких людей.

Он чуть выпрямился, и по серебристо-чёрной шерсти пробежала волна искр.

— А в последние недели в Сечи много говорят о молодом Морне, который пришёл на край мира и начал менять этот город так, что люди пока не понимают, радоваться им или пугаться. Я слушал эти разговоры и думал, что яблоко, возможно, упало недалеко от яблони. Поэтому я помогу вам, господин Морн. Не потому что ваш артефакт меня принуждает, нет. Этот бой бесчестен, за ним стоит некто, чьи намерения внушают мне настоящую тревогу, а долг вашему прадеду я ношу в себе больше пятидесяти лет. Это достаточный срок, чтобы понять, что такие долги не списываются.

Я кивнул, но кот поднял лапу, останавливая меня прежде, чем я успел сказать хоть слово.

— Только у меня есть условие. Атаковать хозяина я не смогу, даже если захочу. Это ограничение вшито в ядро при создании связи, и ваш Приручатель его не снял. Однако второй ваш противник, тот молодой человек с двумя клинками, под эту защиту никак не попадает. И с ним у меня, скажем так, личные счёты.

— Это какого рода интересно?

— Он взял за привычку чесать меня за ухом без разрешения, — голос стал мягким, почти мурлыкающим, но так мурлычет кот, который уже решил, в какой именно глаз ударит первым. — Каждый раз, при каждой встрече, лезет со своими немытыми пальцами и полагает, что это проявление дружбы. Два года, господин Морн. Два года я это терпел.

— Искренне сочувствую. Значит, хозяина не трогаем, а Подавитель — твой.

— Всё верно, — мурлыкнул он. — И раз уж мы переходим от знакомства к совместным боевым действиям, то позвольте представиться. Моё имя — Себастьян.

— Приятно познакомиться, Себастьян. А теперь давай вернёмся и устроим тем троим на арене очень плохой день.

— Обычно перед совместными боевыми действиями принято хотя бы выпить чаю, — заметил он, но уже поднимался на лапы. — Впрочем, учитывая обстоятельства, я готов временно снизить стандарты. Постарайтесь не умереть в ближайшие десять минут, господин Морн. Было бы крайне досадно потерять первого за долгие годы собеседника, способного составить предложение длиннее трёх слов.

— Уж постараюсь, — хмыкнул я, и белое пространство вокруг нас начало таять.

Первое, что я почувствовал, вернувшись на арену, — это как мой желудок пытается поменяться местами с лёгкими. Видимо, перенос сознания между ментальным пространством и реальностью имел побочные эффекты, о которых Себастьян деликатно умолчал. Я сглотнул, переждал секунду, пока мир не перестал двоиться, и только тогда рискнул осмотреться.

Дым ещё висел вокруг, но уже начинал подтаивать по краям. Сквозь редеющую завесу проступали силуэты: огневик впереди тряс головой и моргал, а второй ходок выдвинулся вперёд с клинками наготове, готовый резать всё, что выйдет из дыма.

Для трибун прошло секунд десять, может пятнадцать, ровно столько, сколько нужно для впечатляющего ментального заклинания с драматичным свечением печати, так что никто, даже Бестужев со своим ястребиным взглядом, не мог знать, что именно произошло в этом облаке. Отлично. Пусть так и остаётся.

Я сунул Приручатель обратно во внутренний карман, выпрямился и шагнул к границе дыма.

Огневик стоял в двадцати шагах, и выглядел откровенно плохо. Он тряс головой, моргал, пытаясь собрать мысли в кучу, а лицо перекосило от боли и непонимания, потому что связь с фамильяром, которая минуту назад работала как часы, вдруг провисла обрезанной верёвкой. Он это чувствовал, я это видел, и когда его взгляд метнулся к коту, который спокойно сидел на песке в трёх шагах от меня, в глазах огневика мелькнула первая тень настоящей тревоги.

— Себастьян, — прохрипел он. — Разберись с ним.

Кот встал, и я невольно задержал дыхание, потому что следующие несколько секунд решали всё. Себастьян мог передумать, мог испугаться, мог решить, что долг прадеду не стоит того, чтобы ломать связь с хозяином, и тогда мне оставалось бы только красиво проиграть.

А эта зараза, словно читая мои мысли, совершенно не торопилась.

Себастьян отряхнулся — тщательно, с невозмутимым достоинством кота, для которого пыль на шерсти оскорбительнее любой смертельной угрозы. Пять тысяч зрителей затаили дыхание, огневик ждал, второй ходок сжимал клинки, а этот мохнатый засранец всё ещё приводил себя в порядок, и на его морде было написано, что арена, трибуны и два вооружённых мужика подождут, пока он не закончит.

И он закончил. Затем посмотрел на меня, и в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. А потом он резко развернулся к Подавителю, и струя огня вырвалась из его пасти так быстро, что я едва успел заметить движение.

Ходок отшатнулся, огненный плевок прошёл в сантиметрах от его лица, рукав куртки вспыхнул, и по ткани поползла тлеющая дыра с обугленными краями. Надо признать, рефлексы у парня были чертовски хорошие, потому что на его месте большинство людей уже горело бы.

— Себастьян⁈

Огневик шагнул вперёд. В его голосе смешались непонимание и ярость, но больше всего там было растерянности человека, у которого только что взбунтовалась собственная правая рука.

Трибуны взорвались. Пять тысяч глоток заорали одновременно — шок, восторг, паника и то жадное любопытство, которое бывает, когда приходишь на один спектакль, а получаешь совершенно другой. Даже Бестужев подался вперёд и сощурился, как старый ястреб, заметивший в траве движение.

Расклад изменился. Не в мою пользу — до этого было ещё далеко — но хотя бы из безнадёжного он стал рабочим. Себастьян отвлекал Подавителя, который теперь был слишком занят тем, чтобы не превратиться в факел, и помогать огневику ему было некогда. Коль всё ещё лежал на песке и тяжело дышал, отходя от нашего танца. Так что на ближайшие минуты расклад был простой: я против огневика, кот против его коллеги.

Два на два. Уже намного лучше.

И именно в этот момент огневик пошёл на меня.

Предательство Себастьяна выжгло в нём что-то важное, и на место пустоты хлынула ярость — слепая, животная, та, которая не думает и не считает. Воздух вокруг него плыл и дрожал, печать разгорелась от запястья до ключицы, а песок под его ногами чернел и спекался в стекло с каждым шагом.

Он ударил без предупреждения, без замаха, просто вскинул руку — и стена огня покатилась на меня, широкая, в рост человека. Я бросился вбок, перекатился, и жар прошёл так близко, что опалило волосы на виске. Вскочил — а он уже бил снова, сверху, и я едва успел отпрыгнуть. Там, где я только что стоял, в песке дымилась чёрная воронка.

Третий удар. Четвёртый. Он не давал мне вдохнуть, не давал думать, просто молотил и молотил, выжигая арену вокруг меня, и всё, что я мог — это уворачиваться, откатываться и пытаться не сдохнуть.

Пот заливал глаза, и я смаргивал его, не переставая двигаться. Лёгкие горели от раскалённого воздуха, каждый вдох обжигал горло, а кожа на лице стянулась так, будто её намазали чем-то едким. Мазь на рёбрах нагрелась и покалывала, напоминая, что между мной и ожогами третьей степени осталась только тонкая прослойка алхимии.

Дар пробивался сквозь хаос обрывками. Ядро огневика нестабильное, печать мерцает рваными вспышками, он тратит больше, чем может себе позволить. Каждый удар приближал его к точке, из которой нет возврата. Но мне от этого знания было не легче, потому что до этой точки он вполне мог успеть превратить меня в горстку пепла.

Справа мелькнуло чёрное. Я скосил глаза на долю секунды и увидел Себастьяна, который гонял Подавителя по краю арены, не давая тому даже думать о том, чтобы вмешаться. Кот работал красиво: короткие огненные плевки, когти, скорость, и ходок, который несколько минут назад ухмылялся с ленивым превосходством, теперь крутился волчком, отбиваясь от зверя, который знал каждый его приём.

Хоть что-то шло по плану.

Тем временем огневик продолжал бить, а я продолжал уворачивался. Он бил снова, я снова уворачивался. Раз за разом, пока сквозь грохот крови в ушах и жар, от которого трескались губы, я не начал чувствовать ритм. Каждый его удар требовал замаха, а каждый замах оставлял провал, долю секунды, когда он был открыт. Я ждал, считал эти провалы, и когда очередной совпал с моим положением, рванулся вперёд и врезал ему рукоятью меча в челюсть.

Удар вышел хороший, тяжёлый. Голова огневика мотнулась, он отшатнулся, и я не стал ждать, пока он опомнится. Меч пошёл следом, лезвие полоснуло по рёбрам, неглубоко, но кровь потекла.

Огневик зажал бок ладонью и посмотрел на меня. Что-то в его взгляде изменилось, будто он впервые увидел меня по-настоящему. Секунду назад я был для него мальчишкой, которого нужно сжечь и забыть, а теперь стал проблемой, которую придётся решать всерьёз.

И он решил закончить всё одним ударом.

Ядро огневика вспыхнуло, ветви печати полыхнули ослепительным белым, и в его ладонях начал сгущаться огненный шар. Воздух вокруг затрещал и заискрился, а температура на арене подскочила так резко, что зрители на ближних рядах отшатнулись, закрывая лица руками.

Концентрированная ярость мага ранга А, вложенная в одно заклинание. Дар кричал мне то, что я и так понимал: ещё один такой удар, и огневик выгорит окончательно. Он шёл ва-банк и знал это.

А в следующую секунду огненный шар сорвался с его ладоней и полетел в мою сторону.

Я видел его, видел каждую секунду полёта, оранжевое пламя с белым ядром, оставлявшее за собой дрожащий раскалённый воздух. Тело уже двигалось, пытаясь уйти в сторону, но расстояние было слишком маленьким, а шар летел слишком быстро. Я успел только развернуться, подставляя грудь вместо лица.

Удар отшвырнул меня назад, и меня на мгновение накрыло ослепительной вспышкой боли.

Мазь Надежды приняла на себя основной удар, иначе я бы уже был без сознания. Но даже сквозь неё боль прошила тело так, что из лёгких выбило воздух, а перед глазами поплыли чёрные пятна. Меня отшвырнуло назад, я покатился по раскалённому песку. Кожа на предплечье горела, будто её ошпарили кипятком. В ушах звенело, рёбра ныли при каждом вдохе, и единственное, что не давало мне остаться лежать, это врожденное упрямство.

Я нащупал за пазухой склянку и вырвал пробку зубами. Горькая жидкость обожгла горло, и первые секунды меня скрутило так, что мир покачнулся. А потом накатила тёплая волна, тёплая, и боль начала отступать. Не исчезать, нет, просто отползать в углы, давая телу ещё немного времени.

Я поднялся.

Огневик стоял на другом конце арены и шатался. Печать на его шее погасла, ветви стремительно отступали от ключицы к груди, потом к плечу, и с каждой секундой он становился слабее. Удар стоил ему слишком дорого, и по его лицу было видно, что он это понимает.

Я сделал шаг к нему, уже прикидывая, как буду добивать, и краем глаза заметил движение справа. Коль. Бритоголовый бык, который ещё минуту назад лежал мордой в песке, каким-то чудом поднялся на четвереньки. А слева Подавитель, всё ещё отбивавшийся от Себастьяна, вдруг отскочил назад и полез рукой за пазуху.

Огневик сделал то же самое, и даже Коль, стоя на четвереньках, трясущейся рукой потянулся куда-то за ворот. Все трое проглотили таблетки почти одновременно, и эффект ударил мгновенно.

Печать огневика вспыхнула заново. Ярко, ровно и мощно, будто кто-то отмотал время назад и вернул ему всё, что он только что сжёг. Ветви узора поползли обратно к шее, оранжевое свечение налилось густотой, и по арене прокатилась волна жара, от которой ближние ряды зрителей снова отшатнулись.

Коль выпрямился во весь рост. Минуту назад он лежал мордой в песке и хрипел, а теперь стоял, и глаза его налились мутной желтизной, как у зверя, которого накачали чем-то, от чего боль и усталость уходят, а вместо них остаётся только тупая неостановимая ярость.

Второй ходок тоже расширил зону своих способностей, и я почувствовал это всем телом. Воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто я вдруг оказался на дне озера. Дар начал сбоить. Я пытался считать огневика и получал обрывки: двадцать процентов ярости, потом пустота, потом семьдесят, потом снова пустота. Информация шла рывками, с помехами, как голос сквозь грозу.

Таблетки. Алхимический допинг, запрещённый в большинстве организованных поединков, но формат «без ограничений» допускал зелья и артефакты, а значит, и это. Кто-то снабдил их этим дерьмом заранее, с точным расчётом и дозировкой. И я был почти уверен, что этот кто-то не Злата. Чтобы получить подобные препараты нужны связи, которых у девочки из Академии просто не было.

Тем временем огневик повернулся к Себастьяну.

На его лице не было ярости или обиды. Только холодная, сосредоточенная решимость человека, который точно знает, как причинить боль тому, кто его предал. Кот замер, будто почувствовав, что сейчас произойдёт, но убежать не успел. Огневик вытянул руку, и из его ладони вырвался импульс. Не огненный, другой. Контрольный, из арсенала тех, кто работает с фамильярами. Направленный удар через остатки связи, прямо по ядру.

Себастьян издал звук, который я никогда не слышал от кошек. Не мяуканье, не шипение, а что-то среднее между воем и визгом, высокое и протяжное, от которого у людей свело зубы. Кот дёрнулся всем телом, выгнулся дугой и рухнул на бок. Лапы несколько секунд судорожно скребли по песку, а потом вовсе замерли. Он лежал неподвижно на жёлтом песке арены и выглядел совершенно беззащитно.

Хорошо хоть не умер, я видел, как поднимаются его бока, но в бою он больше участвовать не сможет.

Я остался один.

Огневик снова горел на полную, печать ярче, чем в начале боя, и резерв восстановился до ранга А. Подавитель расширил зону и стоял с клинками наготове. Коль держался на ногах, накачанный допингом до мутных жёлтых глаз.

И снова мы вернулись к тому, с чего начинали. Трое на одного…

Огневик ударил первым, и огненный хлыст развернулся слева, со свистом рассекая воздух. Я нырнул под него, почувствовал, как жар лизнул затылок и опалил волосы, перекатился и тут же вскочил, потому что справа уже летел клинок Подавителя.

Я отбил его мечом, сталь лязгнула о сталь, развернулся для контратаки, и в этот момент кулак Коля врезался мне в рёбра. Что-то хрустнуло. Громко, отчётливо… так, что я услышал этот звук даже сквозь рёв трибун. Боль прошила меня насквозь, от рёбер до позвоночника, и мир на секунду подёрнулся мутной пеленой.

Я откатился назад, кое-как поднялся на ноги и тут же получил снова. Огненный хлыст прошёлся по предплечью, и я почувствовал, как кожа лопается под раскалённой плетью, и как мышцы под ней сводит от боли. Не успел отдышаться, как клинок подавителя рассёк бедро. Рана была неглубокой, но нога сразу начала подволакиваться, а кровь потекла в сапог тёплой настойчивой струйкой.

Они давили со всех сторон, и я отступал, потому что тело перестало слушаться. Рёбра хрустели при каждом вдохе, бедро горело, нога подволакивалась всё сильнее, а обожжённое предплечье пульсировало в такт сердцу, и с каждой секундой пауза между вспышками боли становилась короче.

Где-то внутри зелье Надежды отчаянно работало, латая то, что ещё можно было залатать, но даже оно не успевало за тем, что эти трое со мной делали.

Коль первым почувствовал, что я слабею, и начал играть на публику. Перестал бить в полную силу, начал красоваться, делать широкие замахи и оглядываться на трибуны, проверяя, все ли видят его триумф. Подавитель тоже расслабился, крутил клинками с ленивой грацией, будто выступал на показательных выступлениях, а не добивал противника. Только огневик держался в стороне и смотрел на меня молча, без улыбки или злорадства.

— Ну что, торгаш? — Коль остановился передо мной и развёл руки в стороны, давая трибунам полюбоваться. — Где твои шуточки теперь? Давай, скажи что-нибудь смешное, я подожду.

Он шагнул ближе и наклонился ко мне, ухмыляясь так широко, что я видел каждый его зуб.

— Молчишь? Правильно молчишь. Надо было молчать с самого начала, тогда бы я просто сломал тебе пару костей и отпустил. А теперь…

Он протянул руку и схватил меня за волосы, запрокидывая голову, чтобы я смотрел ему в лицо.

— А теперь я сделаю так, чтобы ты запомнил этот день на всю свою короткую…

Моя левая рука, которая висела плетью и не чувствовала пальцев, вдруг ожила. Я сам не понял, как это произошло, то ли зелье наконец добралось до нужных нервов, то ли тело просто отказалось умирать без последней драки. Но пальцы сомкнулись на его запястье, том самом, который держал меня за волосы, и сжались так, что я почувствовал, как хрустят мелкие косточки под его кожей.

Коль дёрнулся от неожиданности, попытался вырваться, но я держал крепко. Его глаза расширились, ухмылка сползла с лица, и на долю секунды там мелькнуло что-то похожее на страх.

И этой доли секунды мне хватило.

Я рванул его руку на себя, и он потерял равновесие. Голова качнулась вперёд, как раз на нужное расстояние, и я ударил лбом ему в переносицу. Хрящ хрустнул под ударом, кровь брызнула мне на лицо, и Коль взвыл, но я не отпустил. Ударил снова, и снова, и снова, вкладывая в каждый удар всё, что у меня осталось. Раз, два, три. Его нос превратился в кровавое месиво, глаза закатились, колени подогнулись, и он начал оседать, но я всё ещё держал его за запястье.

На четвёртом ударе его тело обмякло окончательно, и я разжал пальцы.

Коль рухнул на песок и остался лежать. Бритый затылок блестел от пота, из разбитого носа текла кровь, и он не двигался.

Подавитель отшатнулся на два шага, и ленивая улыбка слетела с его лица.

Я медленно выпрямился. Рёбра скрипели, бедро горело, левая рука снова повисла плетью, как будто тот короткий всплеск силы вытянул из неё всё, что оставалось. Кровь Коля смешалась с моей собственной на лице, и я чувствовал, как она стекает по подбородку и капает на песок.

Тем временем Подавитель пришёл в себя и решил закончить дело сам. Оба клинка пошли одновременно, быстрыми точными выпадами, которые должны были нашинковать меня на ленточки. Но тело среагировало раньше, чем голова — меч отбил первый клинок, развернулся, принял второй.

Я отбивал их на чистом автомате, одного за другим, не думая и не считая, потому что думать было уже не было сил. Осталась только мышечная память пятидесятичетырёхлетнего мастера в семнадцатилетнем теле, которое отказывалось падать.

А потом я контратаковал.

Клинок пошёл вперёд, в коротком злом выпаде, который не должен был получиться у человека со сломанными рёбрами и одной рабочей рукой. Подавитель отшатнулся, глаза расширились от удивления, и он отпрыгнул на безопасную дистанцию.

Мои ноги подкосились. Мир качнулся, и я понял, что падаю, но успел воткнуть меч в песок и навалиться на него всем весом. Клинок ушёл в утрамбованную землю почти на ладонь, и я повис на рукояти, как на костыле, дрожа всем телом и хватая ртом раскалённый воздух.

Но всё равно оставался на ногах.

Гул, который всё это время висел над ареной, стих так резко, будто кто-то накрыл его подушкой. Все присутствующие видели одно и то же: парень на арене уже проиграл, и вопрос только в том, сколько ему осталось до конца.

Люди, которые пришли сюда поглазеть на драку, поорать, поставить деньги на исход, теперь молча смотрели, как один парень раз за разом просто отказывается проигрывать. Они пришли за одним зрелищем, а получили совсем другое, такое, от которого перехватывает горло и хочется отвести глаза, но почему-то не можешь.

Огневик остановился передо мной и опустил руки. Пламя в его ладонях горело ровно, спокойно, готовое к последнему удару, но он не спешил. Просто смотрел на меня сверху вниз, и я увидел в его глазах не злость и не презрение, а что-то совсем другое. Что-то похожее на уважение, которого он сам от себя не ожидал.

— Хватит, парень, — сказал он. — Ты хорошо дрался. Но хватит.

Я стоял перед ним опираясь на меч, с кровью на лице и сломанными рёбрами, смотрел снизу вверх и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под болью и усталостью, под желанием просто лечь и закрыть глаза, что-то сжалось в кулак и отказалось разжиматься.

И тут арена вздрогнула.

Грохот ударил по ушам так, что я вздрогнул, хотя, казалось бы, после всего, что случилось за последние минуты, меня уже ничто не должно было удивить. Земля под ногами завибрировала, и звук этот был такой, будто кто-то взял ворота и швырнул их через всю арену.

Потому что кто-то именно это и сделал.

Двери бокового входа не открылись — они вылетели. Обе створки сорвались с петель, одна воткнулась в песок и встала торчком, как памятник чьему-то очень плохому дню, а вторая прокатилась несколько шагов и легла плашмя, подняв облако пыли.

Из проёма донёсся рёв.

Низкий, утробный, идущий откуда-то из самой глубины груди, от которого вибрировали кости и хотелось отступить на чистых рефлексах. Где-то в самой древней части мозга, той, что досталась нам от предков, живших в пещерах и убегавших от хищников, сидела простая, ясная мысль: от существа, которое издаёт такой звук, нужно бежать. Причём быстро и не оглядываясь.

А в следующее мгновение из проёма вылетел Потапыч.

Именно вылетел, потому что бурая туша размером с небольшой сарай неслась по арене с такой скоростью, что песок из-под лап разлетался фонтанами. Огромный, с плечами шириной в добрый обеденный стол и лапами, каждая из которых была размером с мою голову. Печать на его морде полыхала зеленоватым светом, и для существа таких размеров он двигался пугающе быстро, каждый прыжок покрывал несколько метров, а земля вздрагивала при каждом приземлении.

На его спине, вцепившись в загривок обеими руками, сидела Маша. Волосы растрепались, щёки раскраснелись от ветра, глаза были круглыми, но не от ужаса, как я ожидал. В них горела решимость, которую я никогда раньше у неё не видел. Маша, которая боялась всего на свете, которая вздрагивала от громких звуков и опускала взгляд при любом конфликте, сейчас сидела верхом на несущемся боевом медведе с лицом человека, готового идти до конца.

За её спиной, вцепившись в медвежью шерсть всеми когтями и обеими руками одновременно, болтался Сизый. Перья торчали во все стороны, как у воробья после урагана, жёлтые глаза были выпучены так, что казались вдвое больше обычного, и в них читалась вся гамма эмоций от ужаса до восторга.

— БРАТАН! — заорал он, и его голос срывался на визг от тряски. — Я ЗДЕСЬ! Я ПРИШЁЛ ТЕБЯ СПАСАТЬ! ХОТЯ ЭТА МОХНАТАЯ ТВАРЬ ЧУТЬ МЕНЯ НЕ УБИЛА ПО ДОРОГЕ!

Я стоял, опираясь на воткнутый в песок меч, и смотрел на эту картину, пытаясь понять, не начались ли у меня галлюцинации от потери крови. Потому что-то, что я видел, не укладывалось ни в какие рамки здравого смысла.

Потапыч затормозил. Резко, по-медвежьи, всеми четырьмя лапами вспарывая утрамбованный песок, и инерция сделала то, что всегда делает с теми, кто к ней не готов. Сизого сорвало с медвежьей спины и швырнуло вперёд. Он полетел по арене кувырком, хлопая крыльями, скребя когтями по песку и оставляя за собой дорожку из перьев, как хвост маленькой серой кометы.

— ААААА! — орал он, перекатываясь. Раз, два, три кувырка, и наконец замер лицом в песке, задница вверх, крылья распластаны, хвост торчит.

Повисла пауза.

Сизый поднял голову, выплюнул песок и осмотрелся. На его морде было написано всё сразу: облегчение от того, что жив, возмущение от того, что его так швырнуло, и полная неспособность решить, радоваться ему или плакать.

— Я БОЛЬШЕ НИКОГДА! — объявил он, и голос его разнёсся по притихшей арене. — СЛЫШИШЬ, БРАТАН⁈ НИКОГДА В ЖИЗНИ! НЕ СЯДУ! НА ЭТОГО МЕДВЕДЯ!

Трибуны, которые последние несколько минут молчали в мёртвой тишине, взорвались. Хохот был нервным, истерическим, облегчённым, тем самым смехом, который приходит, когда напряжение было таким сильным, что любой, даже самый нелепый повод сбросить его ощущается как спасение. Люди смеялись, вытирали слёзы, и на несколько секунд арена перестала быть местом, где только что избивали человека, и превратилась в цирк, где голубь с перьями набекрень объявил войну верховой езде.

Коль кое-как поднялся на ноги. Кровь из разбитого носа стекала по подбородку, глаза были мутными, но он всё ещё держался, хотя и шатался так, будто земля под ним ходила ходуном. Подавитель отступил на несколько шагов и замер, не сводя взгляда с медведя. Оно и понятно: когда на арену вылетает полтонны разъярённой шерсти и когтей, приоритеты имеют свойство резко меняться.

Только огневик смотрел не на медведя… он смотрел на меня.

И пока его напарники пытались понять, что делать с новой угрозой, он уже принял решение. Может, посчитал, что я больше не опасен. Может, хотел закончить дело, пока новые игроки не вступили в бой. А может, ярость за Себастьяна всё ещё жгла его изнутри и требовала выхода.

Он вскинул руку, и огненный шар сорвался с ладони. Полетел прямо мне в грудь, и я видел каждое мгновение этого полёта: оранжевое пламя с белым ядром, раскалённый воздух, дрожащий вокруг него, расстояние, которое сокращалось слишком быстро. Не такой мощный, как тот, что свалил меня раньше, но мне хватит. Тело не слушалось, ноги приросли к земле, и я понял с абсолютной, кристальной ясностью, что уклониться попросту не успею.

Я закрыл глаза и приготовился к боли, которая сожжёт меня изнутри, но… вместо удара пришла волна жара, от которой затрещали волосы на висках, глухой рёв, в котором смешались боль и ярость, и запах палёной шерсти.

Я открыл глаза.

Передо мной стояла бурая стена, широкая, покрытая дымящимся мехом. Потапыч закрыл меня собой, принял огненный шар на спину, и его шерсть всё ещё тлела.

Маша покачнулась в седле. На её мантии дымилась прожжённая дыра размером с кулак, и сквозь неё была видна слегка покрасневшая кожа. Маша медленно опустила взгляд, посмотрела на рану, потом подняла глаза на меня и сощурилась от боли.

— Ауч, — сказала она тихо. Потом повернулась к Потапычу и добавила, почти шёпотом: — Потапыч… этот дядя меня обидел.

Медведь зарычал. Тихо, утробно, из самого нутра, и этот рык был страшнее любого рёва, потому что так рычит зверь, который уже решил убить и просто выбирает, с кого начать.

Справа зашуршал песок. Сизый поднялся, отряхнулся и поковылял ко мне, перехватывая биту, которую каким-то чудом не выронил во время полёта. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь из ссадины, но глаза были ясные и серьёзные, и впервые за всё время, что я его знал, в них не было ни капли дурачества.

Он остановился рядом, посмотрел на меня снизу вверх, и я увидел, как дёрнулся его клюв, будто он хотел выдать что-то привычное, громкое и дурацкое, но передумал.

— Братан, — сказал он тихо. — Ты как?

Я не ответил сразу, потому что честный ответ звучал бы примерно как «держусь на зелье и упрямстве, и первое заканчивается быстрее второго». Маша подъехала на Потапыче ближе, и медведь остановился так осторожно, будто боялся задеть меня случайным движением.

— Мы ведь успели? — спросила она, и голос дрогнул на последнем слове

Я посмотрел на неё, на ожог у неё на плече, на Сизого с его битой и ободранным клювом, на Потапыча, чья спина всё ещё дымилась, и что-то сжалось в груди, горячее и незнакомое, не имеющее отношения ни к боли, ни к ярости.

— Успели, — прохрипел я. — Спасибо…

Одно слово. Короткое, простое, из тех, что говорят каждый день и не задумываются. Но Сизый моргнул и отвернулся, будто ему в глаз попал песок, а Маша сжала губы и кивнула, быстро и резко, чтобы не расплакаться.

Рёбра скрипели, бедро горело, левая рука всё ещё висела плетью. Я понятия не имел, на чём держусь, потому что тело давно исчерпало все разумные аргументы в пользу того, чтобы оставаться вертикальным. Но они пришли ко мне на помощь, и пока они стоят рядом, у меня нет права сдаться.

Я нащупал за пазухой последнюю склянку, вырвал пробку зубами и влил в себя горечь одним глотком. Тело дёрнулось, мир на мгновение поплыл, а потом боль отступила ровно настолько, чтобы хватило ещё на несколько минут схватки.

Сизый перехватил биту поудобнее и встал справа. Потапыч глухо заворчал и шагнул влево, закрывая фланг, а Маша на его спине выпрямилась и положила ладонь медведю на загривок.

Я перехватил меч правой рукой, сплюнул кровь на песок и посмотрел на своих противников.

— Ну что, потанцуем, ублюдки?