Восхождение Морна. Том 5

Глава 23 Цена жизни

На склад мы вернулись через три часа после того, как ушли, и сразу стало ясно, что тихо не будет.

У входа, где утром стояли двое ходоков Турова, теперь было людно. Ходоки никуда не делись, но компанию им составили четверо городских стражников в кольчугах, потёртых ровно настолько, чтобы было видно: эти ребята не впервые вышли из казармы, но и подвигов за ними не числилось.

Старший, плечистый дядька с нашивками десятника и усами, которые начали седеть раньше, чем их хозяин научился ими шевелить, что-то втолковывал человеку Турова. Тот, в свою очередь, кивал через слово и явно ждал, когда это всё закончится.

При нашем приближении разговор оборвался. Десятник повернулся, оценил нашу компанию, задержался на Мареке, который возвышался за моим плечом с бутылями зелья в руках и молча обещал неприятности каждому, кто решит проверить его терпение, потом перевёл взгляд на меня.

— Господин Морн? — стражник шагнул в мою сторону. — Нам нужно задать вам несколько вопросов.

— Кому это «нам»? — спросил я.

Десятник расправил плечи и выпрямился, что, видимо, должно было придать ему официальности, но в основном придало сходства с петухом, который готовится прокукарекать.

— Городская стража Сечи. Десятник Харитонов, — он сделал паузу, давая мне время проникнуться важностью момента, после чего достал из-за пояса писчую доску и огрызок грифеля. — Стало быть, ситуация следующая. Мы получили донесения о значительных разрушениях и предположительном применении боевой магии на территории Нижнего города. Склад числится за ватагой атамана Турова, и у нас, стало быть, есть основания полагать, что здесь произошло столкновение с применением боевых заклинаний, повлёкшее разрушение конструкций и возможные жертвы среди гражданского населения.

Он скосил глаза на залатанную парусиной крышу, на обломки, видневшиеся через распахнутую дверь, и снова уставился на меня.

— По показаниям свидетелей, вас видели входящим в склад незадолго до начала, стало быть, разрушений. Так что мне нужно вас опросить как очевидца. Имя, род занятий, цель визита к атаману Турову и что именно вы, стало быть, видели своими глазами.

А вот это было неожиданно…

Дело в том, что в Сечи драки со сносом стен случались через день, а какая-нибудь поножовщина и вовсе считалась разновидностью вечернего досуга. Конечно, если ватага шла на ватагу, стража вмешивалась, потому что такие вещи имели свойство быстро перерастать в маленькую войну, но мелкие стычки, разбитые морды и даже пара трупов в подворотне проходили по категории «местный колорит» и никого особо не волновали.

За всё время, что я провёл в этом городе, городская стража не проявила к подобным вещам ни малейшего интереса, предпочитая узнавать о происшествиях постфактум, когда тела уже убрали, кровь замыли, а виновные давно разошлись по другим кабакам.

А тут вдруг целый отряд. Четверо при полной выкладке, десятник с писчей доской и допрос по всей форме, будто на складе обнаружили труп имперского посла, а не пару сломанных балок. Либо кто-то в комендатуре внезапно проникся чувством служебного долга, что само по себе звучало как плохая шутка, либо, что куда вероятнее, кто-то конкретный решил воспользоваться моментом и натравить стражу на Турова, пока атаман занят умирающим братом и не может огрызнуться в полную силу.

И десятник Харитонов, судя по его деловитости, прекрасно понимал, чей заказ отрабатывает, но ему было всё равно, потому что приказ есть приказ, а жалованье само себя не заработает.

Впрочем, стража была только частью проблемы. Совсем скоро по городу разнесётся весть о гибели Златы, и если к тому моменту у нас с Туровым не будет общей версии событий, моё имя начнут полоскать на каждом углу.

Столичный аристократ, склад Турова, разрушения, труп студентки Академии под завалом, — из такого набора ингредиентов Сечь сварит историю, от которой не отмоешься и за год. Значит, нужно было решить три вещи: отшить стражу, договориться с Кондратом и по-человечески разобраться с телом Златы, потому что, какой бы идиоткой она ни была при жизни, у неё наверняка остались родственники, и оставлять это без внимания я не собирался.

Но сначала надо разобраться с десятником.

— Ничего подобного, — сказал я с таким спокойствием, что десятник замолк на полуслове, а грифель замер над доской. — Никакого применения боевой магии здесь не было, и никакого столкновения тоже. Мой алхимик проводила серию экспериментов с летучими компонентами, и один из реагентов оказался… кхм… слегка нестабильным. Небольшой хлопок, немного дыма, пара треснувших балок. Выглядит страшнее, чем было на самом деле, и никто не пострадал. А склад атамана Турова я посещаю по личному приглашению, так что если кого-то в городской страже это беспокоит, то это… — я сделал вид, что призадумался, подбирая слова, — … не ваше дело.

Десятник молча обвёл взглядом крышу, которой не хватало примерно трети, оплавленный лёд на полу, обугленные балки у стен, после чего посмотрел на меня с тяжёлой задумчивостью.

— Небольшой, стало быть, хлопок, — медленно произнёс он.

— Именно. Мой алхимик очень талантлива и порой немного увлекается. Но не беспокойтесь, я уже провёл с ней воспитательную беседу, и обещаю, что подобного больше не повторится. Можете занести это в рапорт.

Харитонов перестал постукивать грифелем. Он и до нашего разговора прекрасно знал, с кем имеет дело, потому что свидетели наверняка назвали моё имя вместе со всем остальным, но одно дело знать, что на складе Турова был какой-то столичный аристократ, и совсем другое — стоять перед этим аристократом и слушать, как он спокойно, без тени нервозности, объясняет тебе, что ничего не произошло.

— А свидетели, стало быть, утверждают, что слышали крики, — десятник предпринял последнюю попытку. — И звуки, похожие на боевые заклинания.

— Свидетели в Сечи слышат боевые заклинания каждый раз, когда у соседа падает горшок. У моего алхимика громкий голос, да, а реагенты при смешивании издают характерный свист. Могу продемонстрировать, если хочешь, правда, придётся отойти подальше от склада, потому что, как я уже сказал, компоненты нестабильные.

Десятник не хотел демонстрации. Десятник хотел закрыть дело и уйти, и я видел это так же ясно, как собственные руки, потому что дар показывал его эмоциональное состояние с хирургической точностью: семьдесят процентов желания оказаться где-нибудь в другом месте, двадцать процентов служебного долга и десять процентов раздражения, которое стремительно сдавалось под натиском первых семидесяти.

— Мне, стало быть, нужно будет составить рапорт, — капитулировал он.

— Разумеется. Если понадобятся подробности, обращайтесь, мы никуда не торопимся.

Харитонов посмотрел на Марека, который за всё время разговора не произнёс ни слова, но стоял так, что между мной и десятником оставалось ровно столько пространства, сколько Марек считал допустимым, и ни сантиметром больше. Потом посмотрел на ходоков Турова у входа, потом на разгромленный склад, потом убрал писчую доску за пояс.

— На данный момент, стало быть, достаточно, — сказал он. — Если возникнут вопросы, мы знаем, где вас найти.

— Всегда рад помочь городской страже, — сказал я.

Стражники ушли, люди Турова вернулись на своё место у входа, а мы прошли внутрь. К этому моменту обломки балок сдвинули к стенам, щепки смели в кучи, ходоки у дальней стены негромко переговаривались между собой и при нашем появлении разговор не оборвали, только один из них, коренастый конвоир Сизого, проследил за мной взглядом от двери до каморки Фрола и чуть сдвинулся, освобождая проход.

Лекарь ждал у лавки Фрола в той же позе, в которой я его оставил три часа назад, и, судя по всему, не вставал со стула ни разу. Учитывая, что Туров стоял за его спиной и не сводил глаз с брата, можно было понять причину его усердия.

— Показатели стабильные, — доложил лекарь, поднявшись со стула, стоило мне подойти. — Дыхание ровное, пульс замедлен, но устойчив. Паразит в спячке, активности не проявляет.

— Хорошо.

Я поставил бутыль на столик рядом с лавкой и повернулся к лекарю.

— Слушай внимательно, потому что сейчас важно сделать все в точности, как я говорю.

Лекарь выпрямился на стуле, потянулся к сумке и достал оттуда тонкий костяной стилус и плоский кусок бумаги.

— Можно? — он кивнул на бересту. — Я лучше запишу, чтобы ничего не перепутать.

— Записывай, — кивнул я. — Значит так, зелье нужно ввести перорально, медленно, маленькими глотками. Не вливай всё разом, иначе маковая основа ударит по каналам слишком резко, и вместо того чтобы выманить паразита, мы его разозлим. Первый глоток, пауза тридцать секунд. Второй глоток, пауза минута. Третий, пауза полторы минуты. С каждым глотком паузы удлиняются, потому что провокант должен успеть добраться до ядра и начать пульсировать, прежде чем ты дашь следующую порцию. Когда зелье дойдёт до ядра, ты это почувствуешь: пульс немного ускорится. Не пугайся, это нормально. Это провокант работает, имитируя энергетический выброс.

Лекарь быстро записывал, сокращая слова привычными значками.

— Между третьим и четвёртым глотком, — он поднял голову, — пауза две минуты или полторы? Если интервалы растут на тридцать секунд, то на четвёртом должно быть две.

— Две. Всё правильно.

Лекарь кивнул и вернулся к записям.

— Когда паразит почувствует провокант, он начнёт двигаться. Не мгновенно, постепенно. Сначала ослабит хватку на ядре, потом начнёт тянуться к источнику импульса, то есть к поверхности, потому что провокант будет концентрироваться именно там. В этот момент ты увидишь движение под кожей, скорее всего в области солнечного сплетения. Тварь будет подниматься по каналам к горлу.

— К горлу? — лекарь перестал писать.

— К горлу. Твоя задача в этот момент: не трогать. Не помогать. Не ускорять. Паразит должен выйти сам, потому что если его потянуть, он вцепится в стенки канала и оторвёт их вместе с собой. Просто жди. Когда тварь доберётся до горла, Фрол начнёт кашлять. Тело выталкивает чужеродный организм, как выталкивает занозу. После кашля паразит выйдет через рот. Банку приготовь заранее, стеклянную, с крышкой.

Лекарь записал последнее, потом полез в сумку и вытащил оттуда стеклянную банку с широким горлом и пару длинных медных щипцов. Поставил банку на столик рядом с бутылью, щипцы положил сверху, проверил крышку, после чего посмотрел на меня и коротко кивнул: готов.

— А если он не выйдет? Если застрянет? — спросил Туров.

Я посмотрел на него.

— Не застрянет, если мы всё сделаем правильно. Провокант будет тянуть его вверх, связующее не даст зелью рассеяться раньше времени, а маковая основа ослабит хватку паразита настолько, что ему будет легче двигаться к источнику, чем цепляться за ядро.

Я помолчал и повернулся к перегородке.

— Серафима.

За стеной послышалось движение, после чего девушка появилась в дверном проёме. Выглядела она лучше, чем три часа назад, но «лучше» в данном случае означало всего лишь переход от «при смерти» к «еле на ногах»: бледная, с тёмными тенями под глазами, но спину держала прямо.

— Сколько у тебя в резерве? — спросил я.

— Немного, — она прислонилась плечом к дверному косяку, стараясь придавать себе уверенный вид.

— Хватит, чтобы поддерживать заморозку ядра на текущем уровне?

Серафима посмотрела на Фрола, потом на меня.

— Поддерживать — да. Не опускать и не поднимать, просто держать на месте. Это смогу.

— Большего и не нужно. Пока зелье работает, тварь будет просыпаться и начнёт шевелиться. В этот момент важно, чтобы заморозка не дала ей вцепиться обратно в ядро, пока провокант не перетянет её на себя. Ты держишь холод ровно, без рывков, а я говорю, когда добавить и когда отпустить. Как в прошлый раз, только проще, потому что теперь не нужно опускать температуру, только удерживать.

— Поняла, — коротко сказала она и оттолкнулась от косяка.

Лекарь подвинулся, освобождая ей место у лавки. Серафима положила ладони на грудь Фрола, и от её пальцев потянулся тонкий слой инея, почти незаметный, ровный, без рывков и всплесков.

Я посмотрел на неё и чуть кивнул.

— Начинаем, — сказал я лекарю.

Лекарь взял бутыль, снял восковую печать и приподнял голову Фрола. Младший Туров был бледен, с тёмными линиями от уголков глаз, и дышал так медленно, что между вдохами проходила целая жизнь. Первый глоток зелья стёк в горло, и я увидел, как кадык дрогнул, пропуская жидкость.

Тридцать секунд. Дар показывал ровную, почти плоскую картину: тревога, боль, хаотичные всплески страха, которые метались по сознанию Фрола даже в беспамятстве, но ничего нового. Никаких изменений.

Второй глоток. Пауза. Ещё минута.

На третьем глотке дар уловил перемену. Не резкую, а мягкую, расплывчатую: что-то внутри Фрола сдвинулось, и всплески страха, которые до этого метались хаотично, вдруг замерли на секунду, как будто организм к чему-то прислушался.

— Что-нибудь видишь? — спросил я лекаря.

Тот сосредоточенно водил ладонями над грудью Фрола, бледно-зелёное свечение диагностики подрагивало на его пальцах.

— Пульсация ядра чуть изменилась, — сказал он, не отрывая глаз от пациента. — Стала быстрее. Совсем немного, но я вижу разницу.

— Это провокант дошёл до ядра. Так и должно быть. Серафима, чуть добавь.

Иней под её ладонями уплотнился. Дар показал, как вспышка дискомфорта прошла по Фролу и тут же угасла, придавленная холодом. Хорошо.

— Четвёртый глоток, — сказал я. — Пауза две минуты.

Лекарь повиновался. Зелье текло по горлу Фрола, и с каждой порцией я чувствовал через дар, как что-то менялось в общей картине его состояния: страх и боль не исчезали, но начали сдвигаться, перетекать, как будто их источник перемещался внутри тела.

На шестом глотке лекарь дёрнулся.

— Паразит двигается, — выдохнул он. — Нити отцепляются от ядра. Одна, вторая… третья.

Дар подтвердил это по-своему: едва различимая вспышка облегчения прошла через Фрола, как будто что-то, что давило изнутри, чуть ослабило хватку. А следом, почти сразу, стрельнул острый укол паники, как будто тварь дёрнулась обратно, попытавшись вцепиться в ядро снова.

— Серафима, сильнее! Он сопротивляется!

Озёрова стиснула зубы. Иней на груди Фрола пошёл чуть плотнее, и через секунду паника в показаниях дара схлынула: тварь соскользнула с ядра и двинулась к новому источнику энергии.

— Работает, — сказал я вполголоса.

Лекарь шумно выдохнул. Туров у изголовья не шелохнулся.

Я продолжал давать команды. Седьмой глоток. Восьмой. С каждым разом паузы удлинялись, и лекарь докладывал, не дожидаясь вопросов: «ещё две нити отошли», «тварь поднимается выше», «ядро пульсирует ровнее».

А дар рисовал свою картину: боль в теле Фрола перемещалась вверх, от солнечного сплетения к рёбрам, от рёбер к ключицам, и с каждым сантиметром пройденного пути на освободившихся участках разливалось слабое, робкое тепло, как будто организм впервые за долгое время мог дышать самостоятельно. Серафима вела холод следом, закрывая каждый освободившийся участок по моим коротким командам: «держи», «отпусти», «чуть добавь».

На девятом глотке Фрол застонал. Тихо, сквозь стиснутые зубы, но это был первый звук, который он издал за всё время, и Туров шагнул к нему, но я покачал головой.

— Не трогай. Он чувствует, как тварь двигается внутри. Это больно, но это значит, что она уже не в ядре.

— Подтверждаю, — лекарь кивнул, не отрывая ладоней от диагностики. — Паразит полностью отделился от ядра. Поднимается по центральному каналу.

— Серафима, отпускай. Дальше пусть идёт сама.

Озёрова убрала ладони с груди Фрола и отступила на шаг. Несмотря на то, что руки у неё тряслись, лицо по-прежнему оставалось спокойным.

Движение под кожей я увидел через минуту. Живот Фрола чуть вздулся, потом опал, и по солнечному сплетению прошла волна, видимая даже без дара, как будто под кожей двигалось что-то длинное и гибкое. Лекарь побледнел, но руки оставил в том же состоянии.

В следующую секунду Фрол закашлялся. Сначала тихо, потом сильнее, надрывнее, тело согнулось на лавке, и я видел, как что-то движется по горлу, распирая его изнутри. Кондрат стиснул кулаки и дёрнулся к брату.

А потом Фрол его выплюнул.

Тварь упала на одеяло и в первую секунду никто не двигался, потому что все смотрели на то, что лежало перед ними, и пытались поверить, что эта дрянь только что была внутри живого человека. Червь, длиной с указательный палец, покрытый мерцающей слизью, которая оставляла на ткани одеяла тёмные дымящиеся следы, светился грязно-зелёным и извивался с мерзкой целеустремлённостью, а на переднем его конце раскрывалось и закрывалось нечто, похожее на бутон с рядами крошечных крючков по внутреннему краю.

Лекарь отшатнулся первым, опрокинув стул, и банка, которую он держал наготове, выскользнула из мокрых пальцев и со звоном покатилась по полу. Червь среагировал мгновенно: развернулся на одеяле и бросился в сторону лекаря, оттолкнувшись от ткани всем телом, быстро, целенаправленно, как стрела, которая нашла свою цель. Из-за перегородки кто-то из ходоков длинно выругался, второй потянулся к ножу, но оба были слишком далеко, а тварь уже слетела с края кровати и летела прямо в лицо лекарю, раскрыв бутон крючков.

Моя рука дёрнулась к поясу, пальцы нашли рукоять кинжала, и лезвие вошло в деревянную балку в сантиметре от щеки лекаря, пригвоздив червя к стене. Тварь дёрнулась, извиваясь на стали, крючки бессмысленно скребли по металлу, но кинжал держал крепко.

В каморке стало очень тихо.

Я подобрал банку с пола, подошёл к стене, выдернул кинжал и стряхнул червя в стекло. Тварь упала на дно, всё ещё извиваясь, и я захлопнул крышку.

— Готово, — сказал я и поставил банку на столик.

Лекарь стоял, прижавшись спиной к стойке, и переводил взгляд с банки на дырку в балке, в сантиметре от того места, где только что была его голова.

— Эй, — я щёлкнул пальцами у него перед лицом. — Ты в порядке?

Лекарь судорожно кивнул, провёл ладонью по лицу и с силой потёр глаза, приходя в себя.

— Вот и отлично. Потому что у тебя на кровати лежит пациент, из которого только что вытащили паразита, и ему, в отличие от тебя, действительно нужна медицинская помощь. Так что если ты закончил любоваться моими навыками метания ножей, может, займёшься тем, за что тебе платят?

— Да… да, конечно, — лекарь тряхнул головой, расправил плечи и шагнул к кровати. Руки ещё подрагивали, но стоило ему вытянуть ладони над грудью Фрола, как пальцы успокоились, и бледно-зелёное свечение диагностики легло на кожу пациента ровным светом. Профессия взяла своё.

Я посмотрел на Фрола. Парень дышал тяжело, рвано, но дышал, и цвет его лица, хоть и оставался бледным, больше не имел того мертвенного оттенка, который я видел утром. Тёмные линии от уголков глаз начали бледнеть, медленно, почти незаметно, но дар подтверждал то, что я и так чувствовал: боль отступала, страх затихал, и на их месте расползалось что-то ровное, тёплое, похожее на сон после долгой болезни, когда организм впервые за долгое время перестаёт бороться и начинает просто жить.

— Ядро пульсирует самостоятельно, — доложил лекарь, не отрывая ладоней от диагностики. — Слабо, неуверенно, но паразита нет. Каналы повреждены, но структура цела. Он выкарабкается.

Туров стоял над братом и молчал. Потом положил руку Фролу на лоб, коротким осторожным движением, задержал на секунду и убрал. Выпрямился, повернулся ко мне и протянул руку.

Я посмотрел на его ладонь — широкую, с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев — потом перевёл взгляд на Кондрата и не пожал. Не потому что хотел унизить, и не потому что набивал себе цену, а потому что рукопожатие в Сечи означало, что счёт закрыт и стороны в расчёте. А мы с Кондратом были далеко не в расчёте…

Этот человек напал на нас, его люди похитили Надежду с Сизым и едва не убили Серафиму с Мареком, и после этого я ещё и вытащил его брата с того света. Такие вещи не закрывались обычным рукопожатием, и Кондрат должен был это понимать.

Несколько секунд он держал руку протянутой, глядя мне в глаза, потом медленно опустил. Его лицо ничего не показывало, но дар демонстрировал резкий всплеск чего-то, что у людей попроще называлось бы стыдом, а у Кондрата Турова, видимо, не имело названия, потому что он испытывал это чувство впервые в жизни.

— С этого дня Кондрат Туров тебе должен, Морн, — произнёс он негромко, но так, что слышали все, кто находился в каморке. — Если понадобится помощь, любая, в любое время, ты скажешь, и я приду. Сам приду и приведу верных мне людей.

Он не благодарил и не извинялся за утро. Вместо этого чётко, при свидетелях, признал долг за собой, не пытаясь увильнуть или размыть сказанное, и в Сечи подобное обязательство было крепче любой бумаги с печатью.

Я кивнул, принимая долг, а про себя прикинул реальную ценность этого предложения. Люди Кондрата, безусловно, представляли собой серьёзную силу, если забыть о том, что один из них сегодня залил полсклада лавой, после чего другой решил эту лаву потушить водой, от которого крыша улетела в соседний квартал, так что полезность его ватаги, скажем мягко, вызывала легкие сомнения.

А вот сам Кондрат — маг ранга А, атаман, которого в Сечи знала каждая собака, только что при свидетелях признавший долг перед семнадцатилетним аристократом из столицы — это был актив, за который любой стратег отдал бы правую руку.

— Я запомню твои слова… — медленно произнёс я.

Серафима сидела на лавке у стены и наблюдала за происходящим. Она выглядела так, будто порыв ветра мог бы её опрокинуть, но в фиолетовых глазах, которые перешли от Турова ко мне и обратно, не было ни усталости, ни измождения. Только спокойное, тихое удовлетворение, какое бывает у людей, которые знают, что сделали что-то правильное, и которым не нужно, чтобы кто-то об этом сказал вслух.

Я поймал её взгляд и чуть кивнул. Она чуть кивнула в ответ. Этого было достаточно.

— Фрол стабилен, но ядро повреждено, — продолжил я. — Потребуется время, правильный режим восстановления и никаких магических нагрузок минимум месяц. Мой алхимик составит курс зелий, которые ускорят регенерацию каналов, а лекарь будет их применять по расписанию, которое Надежда ему распишет.

— Сколько? — коротко спросил Кондрат.

— Ингредиенты для курса такого уровня стоят недёшево. Долг долгом, а алхимия — это ремесло, и мой алхимик работает не за спасибо. Так что зелья я продам тебе по справедливой цене: не завышенной, но и не в убыток. Надежда посчитает стоимость и пришлёт список, а лекарь будет применять по расписанию, которое она ему распишет. Единственное, о чём предупреждаю заранее: торговаться с ней бесполезно, она этого не умеет и учиться не собирается.

Кондрат усмехнулся одним уголком рта, коротко и сухо, но в этой усмешке было больше одобрения, чем в любой улыбке. В Сечи уважали тех, кто знал цену своей работе.

— Главное, что он будет жить… — произнёс он, посмотрев на брата.

— Будет, — подтвердил я.

Кондрат отвернулся к Фролу, и лекарь тут же подсунулся к нему с бурными объяснениями о режиме восстановления, о питании и графике процедур, которые Туров слушал с мрачным терпением, изредка кивая. Я оставил их и отошёл к дальней стене, где стоял перевёрнутый ящик, заменявший здесь стул. Сел, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

Тело гудело от усталости, которую я загонял внутрь весь день и которая теперь, стоило мне сесть, разом полезла наружу, забираясь в каждую мышцу и каждый сустав. Но мысли не останавливались, потому что тренерская привычка анализировать каждый прожитый день была сильнее любой усталости.

Сегодняшний день показал одну простую вещь, которую я и раньше понимал, но сегодня прочувствовал на собственной шкуре: людей катастрофически не хватает. Марек стоил десятерых, но даже он не мог быть одновременно везде, и пока он собирал для меня информацию Надежду и Сизого похитили, как детей из песочницы, просто потому что рядом с ними не оказалось никого, кто мог бы за них их защитить.

Два серьезных бойца и химера. Вот и вся моя армия. С этим можно было выжить в Академии, пока конфликты сводились к дуэлям и интригам в коридорах, но Сечь играла по другим правилам, и сегодня эти правила едва не стоили жизни моим людям.

А значит, конвейер нужно было расширять. Не когда-нибудь, не в следующем месяце, а прямо сейчас. Дар показывал мне потенциал каждого встречного, и за стенами Академии ходили десятки людей с нераскрытыми способностями, которых никто не замечал, потому что никто не умел смотреть. Я умел. И опыт прошлой жизни, сорок лет работы с людьми, тренировок, методик и знания о том, как вытащить из человека то, о чём он сам не подозревает, никуда не делся.

Нужно было искать, отбирать, тренировать. Превращать отбросы, от которых отказались все, в людей, которые будут стоять за мной не из страха и не из выгоды, а потому что я дал им то, чего не дал больше никто: второй шанс.

Мысль была не новой, с этой идеей я приехал в Сечь, но сегодня она перестала быть планом и стала необходимостью. Больше откладывать было нельзя.

Я открыл глаза и выпрямился на ящике.

А потом дверь склада скрипнула, и на пороге появился побледневший Суслик. И по тому, как он переминался с ноги на ногу и мял край рубахи мокрыми пальцами, было ясно, что новости, которые он принёс, нам вряд ли понравятся.

— Кондрат… — выпалил он. — Мы разобрали завал.

Туров повернулся к нему.

— И?

Суслик сглотнул и затоптался на месте, не зная, как именно преподнести новость.

— Там… там это… я не понимаю как…