Восхождение Морна. Том 5

Глава 17 То, что не заметили Лекари…

А вот это было уже интересно…

Бывший атаман крупнейшей ватаги Сечи разрешил четвёрке вооружённых людей войти к нему в логово и не потребовал сдать оружие. И это, как мне кажется, рисует перед нами два варианта: либо он сознательно выбирает разговор, а не силу, потому что отбирать оружие — это уже серьёзная заявочка на конфликт. Либо ему настолько плевать на наше оружие, что он даже не считает нужным его учитывать, а значит, у него в рукаве козырь, о котором мы пока не знаем.

Первый вариант мне определенно нравился, а вот второй настораживал. Но в голове надо было держать план на случай любого из вариантов.

Внутри было темно и сыро. Свет пробивался сквозь щели в забитых окнах тонкими полосами, высвечивая пыль и рассекая помещение на куски, так что с порога невозможно было разобрать, где заканчиваются стены и начинаются тени. Хреновое место для переговоров, зато идеальное для засады.

Заложников внутри не было. Ни Сизого, ни Надежды. Я отметил это спокойно, убрал мысль в сторону и пошёл дальше, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Либо их приведут, когда Туров убедится, что я привёл Злату, либо держат в другом месте как страховку. Оба варианта укладывались в логику человека, который привык не доверять никому.

Сам Кондрат Туров сидел за грубым деревянным столом в глубине склада, и при первом взгляде на него стало понятно, почему этого человека боялась половина Сечи. Не потому что он был большим или страшным, нет. Даже наоборот. Он был на удивление… обычным. Среднего роста, среднего телосложения, с ничем не примечательным лицом, которое забудешь через минуту после того, как отвернёшься.

Чуть правее, на деревянной скамье у боковой стены, сидела Роза. Серебряная полумаска блеснула в полосе света, когда она повернула голову в мою сторону и едва заметно кивнула — спокойно, почти дружелюбно, как старая знакомая, случайно встретившая тебя на рынке. Мол, не волнуйся, Артём, всё в порядке, я здесь и я на твоей стороне.

Очень убедительно. Я бы, пожалуй, даже расслабился, если бы не помнил, что мадам Роза опаснее и коварнее королевской кобры (не в обиду королевской кобре), а род Морнов она любит примерно так же, как кошка любит купаться.

За её правым плечом стоял мужчина со шрамами. Неподвижный, как мебель, с руками, свободно опущенными вдоль тела, и взглядом, который скользил по помещению ровно, без рывков, захватывая всех и никого в отдельности. Лицо у него было из тех, что заставляют отводить глаза: правая сторона стянута рубцами, превратившими щёку в подобие оплавленного воска, а левая оставалась почти нетронутой.

Забавное совпадение: у Розы маска на левой половине лица, у её тени шрамы на правой. Два человека с одним целым лицом на двоих. Если это не судьба, то у кого-то наверху очень специфическое чувство юмора.

Я задержал на нём Оценку чуть дольше обычного. Ранг В, высокий, почти на грани с А. Дар — «Морской бич», редкая разновидность водной магии, позволяющая превращать влагу в режущие потоки, способные вскрыть стальной доспех, как консервную банку. Контроль — абсолютный. Лояльность к Розе — стопроцентная, без единой трещины. Даже граничащая с фанатичной преданностью.

В любом случае, мужик был реально опасен, и то, что я не видел его раньше, говорило не о моей невнимательности, а о его умении не попадаться на глаза.

Впрочем, за моей спиной тоже стояли не дети. Марек и Серафима вошли следом и заняли позицию у двери, плечом к плечу, как я и просил. Капитан выпрямился во весь рост, скрестил руки на груди и уставился в пространство тем фирменным взглядом ветерана, который говорил каждому в радиусе десяти метров: «Я видел вещи, от которых ты бы обосрался, так что не советую меня злить». Серафима просто стояла рядом, и этого было достаточно, потому что от неё на три шага тянуло морозом, а на полу у её ног уже начинал расползаться тонкий слой инея.

Я прошёл дальше и остановился в пяти шагах от стола Турова, ровно на том расстоянии, которое означало «я пришёл разговаривать, но подходить ближе не намерен, пока не пойму, что ты задумал».

Злата встала за моей спиной, и тонкие пальцы тут же вцепились в ткань плаща на уровне поясницы, передавая мелкую частую дрожь прямо в позвоночник. Девочка, которая ещё вчера плела интриги с грацией ядовитой змейки, сейчас держалась за мой плащ так, будто от этого зависела её жизнь, что, если подумать, было недалеко от истины.

Я не стал её одёргивать: пока она надеялась на мою защиту, она не делала глупостей, а от Златы Ярцевой в состоянии паники можно было ожидать чего угодно, вплоть до попытки договориться с Туровым самостоятельно, что закончило бы эти переговоры значительно раньше и значительно кровавее, чем мне бы хотелось.

А потом мой взгляд зацепился за одного из людей Турова, и что-то внутри тихо сказало: «Стоп. А вот к этому человеку надо присмотреться».

Мужик за сорок, жёсткое обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под бровей и кулаки, которые явно знали не только рукоять кирки. Обычный ходок, каких в Сечи сотни. Он стоял чуть в стороне от остальных, у правой стены и старался ничем не выделяться. Но Оценка рисовала над его головой совсем другую картину. Тревога зашкаливала за девяносто процентов, выше, чем у кого-либо в помещении, включая Злату, а злость, вместо того чтобы быть направленной на кого-то из нас, была повёрнута внутрь, на самого себя, словно он сам себя за что-то ненавидел.

Но больше всего меня насторожил взгляд: мужик старательно держал глаза на мне, однако они всё время норовили сползти в сторону рыжей за моей спиной. Не так, как мужчина смотрит на красивую женщину. Так смотрят на незажившую рану, которую не можешь перестать трогать, хотя знаешь, что станет только хуже.

Я обернулся к Злате. Та стояла, уперев глаза в пол, сжав губы в тонкую белую полоску, и, судя по всему, не замечала ни этого мужика, ни его взглядов. Или очень убедительно делала вид, что не замечала.

Тут же мелькнула мысль: неужели у Ярцевой даже здесь, среди людей Турова, завёлся преданный кобелёк на коротком поводке? Но нет, не похоже. У кобельков на поводке бывает обожание, похоть, готовность прыгнуть по первому щелчку. А у этого в глазах была… боль, что ли. В этом полумраке хрен разберёшь.

Я запомнил его лицо, убрал в дальний угол памяти и повернулся к Турову.

Кондрат сидел за столом, откинувшись на стуле, и ждал. Второй стул стоял у дальней стены, и это тоже было частью спектакля: хочешь разговаривать — стой передо мной, как проситель. Маленькая проверка, из тех, что опытные люди расставляют на автомате, как охотник расставляет силки, даже не задумываясь.

Я прошёл мимо стола, забрал стул, неторопливо протащил его через весь склад и поставил напротив Турова. Ножки скрежетнули по каменному полу. Сел, устроился поудобнее, положил руки на стол и посмотрел Кондрату в глаза с улыбкой, которая прямо говорила: «Попытка хорошая, но со мной такое не прокатит».

По складу прошелестело что-то вроде коллективного вдоха. Кто-то из людей Турова шевельнулся у стены, но Кондрат даже не моргнул. Просто смотрел на меня несколько секунд, а потом уголок его рта дрогнул, обозначив нечто, отдалённо похожее на усмешку.

— Обычно для этого у представителей великих домов есть слуги, — он кивнул в сторону Марека. — Хотя, глядя на твоего капитана, не совсем понятно, зачем он тебе нужен. Какой толк от телохранителя, у которого из-под собственного носа бабу увели, а он даже не почесался.

Я напрягся, ожидая, что Марек сорвётся, но за спиной не раздалось ни звука, и я мысленно поставил капитану плюсик в графу «за это я тебя и ценю». Капитан быстро сообразил, что его попросту провоцируют, и сдержался.

— Марек отлично выполняет свою работу… — ответил я спокойно. — Поэтому я сижу здесь живой и разговариваю с тобой, а не лежу в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом. А вот Фрол, насколько я знаю, до сих пор находится в тяжёлом состоянии и не приходит в себя. И уберечь его от этого было некому. Так что давай не будем обсуждать, чьи люди лучше справляются со своими обязанностями, Кондрат. Тебе этот разговор совсем не понравится.

На мгновение стало так тихо, что я расслышал, как кто-то из ходоков у стены сглотнул, а Роза на своей скамье чуть подалась вперёд, ловя каждое слово с тем голодным вниманием, с каким зрители в первом ряду следят за канатоходцем, который только чуть не свалился с большой высоты.

Туров же молча меня разглядывал, не проявляя никаких эмоций.

— Интересный ты человек, Артём Морн, — сказал он негромко. — Давно не встречал настолько борзого аристократа вдалеке от столицы. Забыл, что Сечь — это не ваша территория?

— Я, пожалуй, самый нетипичный аристократ из тех, кого ты встречал в своей жизни, — я откинулся на стуле и позволил себе ленивую улыбку. — И один из немногих, с которым стоит договариваться, а не воевать. Впрочем, это ты скоро поймёшь сам. А пока давай к делу: рыжую я привёл. Что ты собираешься с ней делать?

— Что я с ней сделаю? — Туров даже не повысил голос. — Прикончу, суку. Из-за её дешёвых интриг я чуть не лишился брата. Так что поверь мне, Морн, эта тварь ответит сполна.

Где-то позади меня раздался тихий всхлип. Злата, судя по звуку, только что услышала собственный приговор и восприняла его именно так, как следовало ожидать от девочки, которая впервые в жизни столкнулась с человеком, которого нельзя соблазнить, купить или обмануть.

Я не обернулся.

— Кондрат, давай начистоту. Фрол — взрослый мужик, бывалый ходок, который в Мёртвых землях такого навидался, что ему студенческая арена — как воскресная прогулка. Ты серьёзно веришь, что какая-то девчонка со смазливой мордашкой развела его на участие в опасном бою?

Я выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе.

— Он вышел сам, Кондрат. По собственной воле. Может, за деньги — я слышал, ставки на тот бой были нехилые. Может, ради развлечения, потому что какой ходок откажется размять кулаки на арене. А может, — я чуть наклонился вперёд, — чтобы поставить борзого Морна на место перед полными трибунами. Народу в тот день набилось столько, что яблоку негде было упасть. И согласись, это был красивый повод напомнить всей Сечи, кто здесь настоящая сила, а кто залётный мальчишка из столицы.

Туров молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа, потому что, будь я неправ, он бы уже перебил.

— Если честно, мне плевать, почему он вышел на арену, — сказал он наконец, подавшись вперёд. — Мой брат на грани смерти, и за это ответят все причастные. Все, Морн. Начиная с рыжей.

В памяти всплыл человек в тёмной мантии, тот самый, который на самом деле стоял за всей этой историей с ареной, дёргал за ниточки и прятался в тени, пока Злата, Фрол и все остальные расхлёбывали последствия.

Вот кого Турову следовало искать, и кому следовало предъявлять счёт. Только вот рассказывать об этом сейчас было бы глупо: Кондрат решит, что я выгораживаю рыжую, и переговоры закончатся даже не начавшись. Нет. Эту карту нужно было придержать до подходящего момента.

— Твоё право, Кондрат. Хочешь убить эту дурёху — убивай. Я не стану тебя упрашивать. Не мой стиль.

Я замолчал, и Туров тоже молчал, ожидая продолжения, потому что не первый год жил на свете и прекрасно понимал: человек, который так спокойно говорит «убивай», ещё не завершил свою мысль.

— Но мы оба не дураки и понимаем одну простую вещь, — продолжил я. — Мёртвая Злата тебе ничего не даст, кроме минуты удовлетворения. А потом ты вернёшься в ту комнату, где лежит Фрол, сядешь у его кровати, и всё останется как было. Он так и не придёт в себя, лекари будут разводить руками, а времени у него с каждым днём будет всё меньше.

Туров не перебил. Только челюсть чуть затвердела, как у человека, которому наступили на больное, но который слишком горд, чтобы это показать.

— Так что давай не будем делать вид, что это торг, — я посмотрел ему в глаза. — Ты не тронешь моих людей, и мы оба это знаем. Ты жёсткий, но не глупый, а начинать войну с наследником великого дома из-за студенческой драки на арене — это перебор даже для Сечи. Заложники тебе нужны были, чтобы я пришёл и сел за этот стол. И вот я здесь, и хочу поговорить о том, что действительно важно. Не о рыжей, не о моих людях, а о Фроле. Потому что я, возможно, единственный человек в этом городе, который может узнать, почему ему не становится лучше.

Туров не шевельнулся, но я увидел, как за каменной маской промелькнуло понимание, что какой-то семнадцатилетний сопляк только что прочитал его как открытую книгу и даже не потрудился это скрыть. Несколько секунд он молчал, перекатывая решение в голове, а потом медленно откинулся на стуле, сцепил руки перед собой и произнёс:

— Говори.

Я выждал несколько секунд, заставляя его немного понервничать.

— Лекари наверняка стараются, льют в него магию, меняют зелья и перебирают методики одну за другой, а раз здесь мадам Роза…

Я перевёл взгляд на скамью, и Роза едва заметно кивнула, спокойно, без лишних жестов, одним коротким движением подтвердив то, о чём я и так догадывался.

— … значит, и её люди и артефакты тоже уже в деле. А артефакты у неё, как ты знаешь, лучшие в Сечи, из тех, что вытаскивают людей с такими ранами, после которых нормальные лекари просто накрывают простынёй и идут к следующему пациенту. Но Фролу не помогло даже это, и ты сидишь здесь, торгуешься со мной за рыжую девчонку, а в голове у тебя крутится только одна мысль: почему брату не становится лучше.

Туров смотрел на меня так, как опытный охотник смотрит на зайца, который вместо того чтобы бежать, развернулся и пошёл прямо на него.

— Откуда ты знаешь о состоянии Фрола? — спросил он, и взгляд метнулся к Розе, тяжёлый, обещающий неприятный разговор. Женщина выдержала его с безмятежностью человека, который привык к чужим подозрениям и давно перестал на них реагировать.

— Мадам Роза тут ни при чём, — сказал я, перетягивая внимание обратно на себя. — Это Сечь, Кондрат. Здесь все всё знают. Вопрос в другом: знает ли хоть кто-нибудь, почему ему не становится лучше?

Жилы на его предплечьях натянулись, пальцы сжали край стола, и пару секунд он молчал, решая, послать меня к чёрту или выслушать до конца.

— Переходи к делу, — бросил он. — И покороче.

— Я в курсе, что обо мне говорят в столице, и мне, если честно, плевать, потому что мой дар работает… — я взял небольшую паузу, — … не совсем так, как все думают. Официально я вижу истинную суть вещей: качество, скрытые дефекты, ну и цену само собой. Но иногда это срабатывает и с людьми.

Я намеренно сказал «иногда» и намеренно не уточнил, насколько это «иногда» близко к «всегда». Туров, Роза, мужик со шрамами — все они сейчас слушали, запоминали и складывали каждое моё слово в копилку. А я давно усвоил простое правило: неважно, с союзниками ты за столом или с врагами, люди вокруг должны знать ровно столько, сколько ты сочтёшь нужным, и ни словом больше. Чем меньше они знают о твоих реальных возможностях, тем крепче ты спишь по ночам.

— До сих пор я использовал это для тренировок, своих и чужих: видел, где ядро работает неправильно, где каналы зажаты, где техника тормозит развитие. На тяжело больных никогда не пробовал, врать не буду. Но принцип, думаю, тот же: лекари ищут болезнь, а я вижу структуру. Если знать, что искать, можно найти то, что они пропустили.

— Мальчишка ранга Е предлагает мне то, с чем не справились лучшие лекари города, — медленно протянул Туров. — Ты сам-то веришь в то, что несёшь?

— А что-то не так? — спросил я. — Несколько дней, Кондрат. Несколько дней эти самые лучшие лекари города бьются над жизнью твоего брата, но ничего не могут сделать. Так может стоит наконец попробовать другой подход?

Роза тихо вмешалась в разговор:

— Кондрат, сам подумай, ученики Морна уложили на арене двух опытных ходоков. Не наёмников, не стражников, а ходоков, которые годами таскаются в Мёртвые земли и возвращаются живыми. Может, его дар действительно позволяет ему видеть то, что недоступно другим?

Туров молчал. Дар показывал то, чего не выдавало каменное лицо — скептицизм ещё держался, но надежда уже подгрызала его изнутри, потому что речь шла о Фроле, а ради него этот выгоревший, жёсткий мужик готов был слушать хоть чёрта лысого.

— Допустим, я тебе поверю, — сказал он наконец. — И что ты хочешь взамен?

— Мне понадобится Злата. Мой дар без подпитки извне работает, скажем так, вполсилы, а у рыжей как раз тот редкий тип способности, который идеально ложится в связку с Оценкой. С ней я смогу копнуть туда, куда ни один лекарь в этом городе просто не дотянется.

— И поэтому я должен оставить её в живых, — мрачно произнёс Туров.

— Поэтому она тебе нужна живой. По крайней мере до тех пор, пока я не осмотрю Фрола. Дай мне десять минут, и если найду то, что пропустили лекари, оставь рыжую в живых. Она заслужила наказание, тут я спорить не собираюсь…

За спиной послышалось сдавленное шипение — Ярцева явно хотела сказать что-то, о чём немедленно пожалела бы. Я обернулся.

— Разве я не прав, Злата?

Она смотрела на меня так, будто прикидывала, что выгоднее: согласиться или вцепиться мне в лицо ногтями. Гордость билась об инстинкт самосохранения, как рыба об лёд, и инстинкт побеждал с разгромным счётом. Она помолчала пару мгновений, затем сглотнула и выдавила из себя хриплое:

— Прав.

— Наказание на твоё усмотрение, Кондрат, — я снова повернулся к Турову. — Хочешь заставить полы драить, хочешь отправить посуду мыть в кабаке у Хромого, хочешь на полгода приставить к самой грязной работе, какую найдёшь — для девочки, которая привыкла вертеть мужиками направо и налево, это будет похуже любой порки. Но не убивай. Это единственное условие. А если ничего не найду — забирай рыжую и делай с ней, что хочешь. Даю слово, что не вмешаюсь.

Туров повернулся к Розе, и та ответила лёгким наклоном головы, спокойным, уверенным, который говорил «ты ничего не теряешь».

Затем он поднялся из-за стола, подошёл к боковой двери в дальней стене, которую я не заметил за штабелем пустых ящиков, отодвинул засов и толкнул створку.

— У вас десять минут. И ни секундой больше.

Фрол лежал на низкой кровати, застеленной грубым солдатским одеялом, и с первого взгляда было понятно, что парню плохо. По-настоящему, без преувеличений, на уровне «ещё немного и понесут ногами вперёд».

Лицо бледное, ввалившееся, скулы торчат из-под кожи так, будто пытаются прорваться наружу. Губы потрескались, под глазами тёмные круги, а дыхание поверхностное, частое и неровное, как у человека, которому каждый вдох даётся усилием.

На столике стояли склянки, пузырьки и миска с водой, в которой плавала мятая тряпка. Воздух в комнатке пах лекарственными травами, потом и ещё чем-то тяжёлым, сладковато-гнилостным, от чего хотелось дышать через рот.

Есть запахи, которые, учуяв однажды, не забываешь до конца жизни, и этот был одним из таких. В прошлой жизни, по молодости, я двое суток просидел в одном окопе с мёртвым сослуживцем, и с тех пор узнавал этот запах мгновенно, безошибочно, на уровне рефлекса. Это был запах смерти.

Только вот Фрол был жив…

Рядом с кроватью на низком табурете сидел лекарь — немолодой мужчина с усталым лицом и красными от недосыпа глазами, который при нашем появлении поднял голову и вопросительно посмотрел на Кондрата.

— Почему здесь так пахнет? — спросил я, кивнув в сторону кровати.

Лекарь перевёл взгляд на меня, потом на Кондрата, получил короткий кивок и только после этого ответил:

— Я не знаю… Ткани живые, органы работают, ядро тлеет, но держится. А запах появился вчера утром и с тех пор только усиливается. Как будто тело гниет изнутри…

Парню было лет двадцать пять, может чуть больше. Когда-то крепкий, широкоплечий, из тех, кого не сдвинешь с места, если упрётся, а сейчас похожий на собственную тень: мышцы обвисли, кожа приобрела серовато-восковой оттенок, и вот это напрягало больше всего.

С момента боя на арене прошло всего несколько дней. Сизый ему, конечно, неслабо навалял, но убивать явно не намеревался, я хорошо помнил тот последний удар — жёсткий, вырубающий, однако не смертельный. Ни один бой, даже самый тяжёлый, не мог за считанные дни превратить здорового мужика в ходячий скелет, который теряет мышечную массу с такой скоростью, будто его жрёт что-то изнутри.

А это значило, что моя догадка была верной: состояние Фрола не имело к арене почти никакого отношения.

Я подошёл к кровати, присел на корточки рядом и активировал Оценку.

Привычный золотистый отблеск на границе зрения, лёгкое покалывание в правой ладони, и над Фролом начали проступать данные. Имя, возраст, ранг — всё стандартное, всё то, что я видел десятки раз у всех, кого сканировал. Дар — Подавление. Эмоциональное состояние — серое, мутное, как у человека, который балансирует на грани сознания и не вполне понимает, где находится. Физическое состояние — критическое.

А вот дальше Оценка упёрлась в стену. Я видел, что парню плохо, видел цифры, которые кричали о том, что организм сдаёт, но причину разглядеть не мог. Как будто смотришь на дом, у которого проседает фундамент, видишь трещины на стенах, видишь перекошенные окна, а в подвал заглянуть не можешь, потому что дверь заперта. И для того, чтобы её открыть, мне нужно было больше сил, чем у меня сейчас имелось.

Я выдохнул, обернулся к Злате и кивнул.

— Давай.

Она не двинулась с места. Стояла у порога, бледная, кусая губу, и я видел, как она собирается с духом, переключаясь из режима «перепуганная девчонка» в «рабочий».

— Для того, чтобы дар сработал в полную силу, мне нужен прямой контакт… — сказала она тихо. — Только… я предупреждаю, что ощущения могут быть очень… специфическими.

— Делай что нужно, — сказал я.

Злата скинула плащ, подошла и встала у меня за спиной. Несколько секунд ничего не происходило, только слышалось её частое неровное дыхание где-то над ухом, а потом тонкие прохладные пальцы легли мне на виски, осторожно, почти невесомо.

По коже побежало лёгкое покалывание, почти приятное, похожее на тёплые мурашки, которое быстро усилилось и превратилось в гул, заполнивший голову до краёв, а потом на долю секунды мир просто выключился, как гаснет свеча от порыва ветра. Затем он так же внезапно ослепительно вспыхнул, и вместе со вспышкой в виски вонзились две раскалённые иглы.

Боль была такой, что захотелось заорать на весь склад, но я стиснул зубы, сжал кулаки до хруста в костяшках и не издал ни звука. Секунду, две, три я не видел и не слышал ничего, кроме белого раскалённого шума, а потом боль схлынула так же резко, как пришла, и на её место хлынул поток чужой энергии. Он прокатился волной по черепу, скользнул вдоль позвоночника и влился в каналы, заполняя их до краёв.

Я медленно повернул голову и посмотрел на Злату так, как смотрят на человека, который назвал удар кувалдой по черепу «специфическими ощущениями».

— Я предупреждала, — пробормотала она.

Я хотел ответить что-нибудь язвительное, но не успел, потому что в этот момент Оценка развернулась на полную мощность, и все мысли о рыжей и её методах вылетели из головы.

Такого я не видел никогда.

Раньше дар показывал мне людей как страницу текста: имя, ранг, потенциал, эмоции, основные данные. Полезно, информативно, но плоско, как рисунок на бумаге.

Сейчас же бумага превратилась в живую, объёмную карту, которая разворачивалась передо мной слой за слоем, и каждый новый слой открывал то, чего я раньше просто не мог разглядеть. Первым проявились каналы, не как строчки данных, а как настоящая сеть, пронизывающая всё тело Фрола, и я видел каждый разрыв, каждую микротрещину в стенках, видел, как остатки энергии сочатся сквозь них, как вода через дырявое ведро, пропадая впустую вместо того чтобы питать ядро.

Глубже. Ядро. Почти пустое, едва тлеющее, но живое, и вот тут начинались странности. Даже с повреждёнными каналами, даже с такой утечкой ядро должно было медленно восстанавливаться, потому что человеческое ядро генерирует энергию постоянно, как сердце гонит кровь, и пока оно окончательно не погасло, регенерация продолжается. Это азы, это знает любой студент первого курса. Но ядро Фрола не регенерировало. Оно тлело на одном и том же уровне, не угасая, но и не разгораясь, будто что-то удерживало его в этом состоянии, не давая ни умереть, ни восстановиться.

Я нырнул ещё глубже, туда, куда моя Оценка без усиления Златы не добралась бы никогда. Энергия рыжей тянула меня вперёд, как течение тянет пловца, и я позволял ему нести себя, потому что чувствовал: ответ где-то здесь, за следующим слоем, за следующим поворотом, совсем рядом.

И тогда я его увидел.

Глубже повреждённых каналов, глубже истощённого ядра, в самой сердцевине, где энергия закручивалась в тугую спираль, как смерч в миниатюре, сидело что-то чужеродное. Крошечное, почти невидимое даже при усиленной Оценке, оно свернулось вокруг корня ядра, как лоза вокруг ствола дерева. Не атаковало, не разрушало, просто лежало и питалось, медленно, методично, терпеливо высасывая каждую каплю энергии, которую измученное тело Фрола отчаянно пыталось восстановить.

Это был паразит. Живой магический паразит, засевший в ядре.

Информация всплыла из памяти сама, как всплывает на поверхность то, что долго лежало на дне и ждало своего часа. Старый потрёпанный каталог в библиотеке Академии, аккуратный почерк лекаря, который больше ста лет назад занёс описание всех известных заражений из Мёртвых земель.

Тварь проникает в организм хозяина через раны или контакт с заражённой магией, годами спит внутри, никак себя не проявляя, и активируется только при полном истощении ядра, когда защитные механизмы отключаются и паразиту больше нечего преодолевать. Автор каталога честно признавался, что описывает тварь по чужим записям, потому что сам никогда не видел ни одного заражённого.

Так что неудивительно, что никто из тех, кто лечил Фрола, даже не подумал искать в этом направлении — откуда им знать о дряни, о которой в учебниках осталась пара пыльных абзацев?

Получается, бой на арене стал триггером… Сизый не просто вырубил Фрола — он сломал ему рёбра, отбил внутренности и выжал ядро до последней капли. Тело и магия оказались истощены одновременно, защитные барьеры рухнули разом, и паразит, который годами дремал, проснулся.

С тех пор тварь сидела в ядре и методично пожирала всё, что измученный организм пытался произвести для восстановления, а лекари, которые раз за разом заливали в Фрола целительскую магию, по сути кормили не его, а паразита.

И вот тут начиналось самое скверное, потому что в том же каталоге упоминалось, что единственные случаи успешного лечения приходились на первые сутки после активации, пока тварь не успевала укорениться. А значит, мы, скорее всего, уже опоздали.

Паршиво…

Я отпустил Оценку и поднялся. Злата убрала руки с моих висков и отступила, тяжело дыша — усиление дара вымотало её не меньше, чем меня. Лицо побледнело, на лбу выступила испарина, а глаза смотрели на меня с ожиданием, потому что для Златы эти десять минут были не диагностикой, а возможным приговором, и по моему лицу она сейчас пыталась прочитать, выживет она вообще или нет.

Кондрат стоял там же, у стены, скрестив руки на груди.

— Нашёл, — выдохнул я. — Только давай выйдем, здесь не продохнуть, а разговор будет очень долгим…