Восхождение Морна. Том 5

Глава 3 Когда замолкает толпа

— ЭТО НЕЧЕСТНО!

Голос Коля прорезал арену, и пять тысяч человек, которые секунду назад орали от восторга, притихли, потому что истерика одного из участников — это всегда зрелище не хуже самого боя.

Коль стоял на коленях, кровь из разбитого носа стекала по подбородку и капала на песок, но это его не остановило. Он ткнул пальцем в мою сторону, потом в Машу на Потапыче, потом в Сизого, который всё ещё отряхивал перья от песка, и голос его набирал обороты с каждым словом.

— Этот урод вышел один! Сам вышел без команды, по своей воле! Все видели! А теперь, значит, когда запахло жареным, его дружки вышибают ворота и врываются посреди честного боя⁈ Это что за балаган⁈ С каких пор в Сечи можно менять правила на ходу⁈

На трибунах зашумели, и шум этот был нехорошим, рваным, как перед дракой в кабаке, когда все уже знают, что сейчас полетят кружки, но ещё не решили, в кого именно.

Те, кто ставил на команду Коля, повскакивали с мест и орали громче всех, потому что вломившийся на арену медведь в их расчёты как-то не вписывался, и деньги, которые минуту назад казались уже выигранными, вдруг повисли в воздухе.

Толстяк в засаленной жилетке, тот самый, что в начале боя вопил про свои пять золотых, побагровел так, что я всерьёз забеспокоился за его сердце, схватил соседа за грудки и заорал, что это жульничество и что он требует вернуть ставку. Сосед, тощий тип с бегающими глазами, попытался вырваться, не смог и в ответ заехал толстяку локтем в бок, после чего оба покатились по лавке, а сидевшие рядом зрители торопливо раздвинулись, освобождая им место.

Тремя рядами выше двое мужиков в рабочих куртках уже стояли друг напротив друга, и один из них тыкал пальцем второму в грудь, доказывая, что медведь не считается за бойца, а считается за оружие, и значит, ставки в силе. Второй был категорически не согласен и подкреплял свою позицию тем, что всё туже закатывал рукава.

Остальные зрители, из тех, что ставили на меня или не ставили вовсе, считали, что парень, который привёл на студенческий поединок двух взрослых наёмников, не имеет никакого права жаловаться на чужих союзников, и эта часть арены была заметно громче и заметно веселее.

— Заткнись и утри сопли, бритый! — крикнул кто-то с верхних рядов, и по трибунам прокатился хохот.

— Верните деньги! — взвыл толстяк, которого к этому моменту уже оттащили от тощего соседа, но сдаваться он не собирался. — Это мошенничество! Я буду жаловаться в гильдию!

— В какую гильдию, дурень⁈ В гильдию нытиков⁈

— Да пусть дерутся уже! — рявкнула какая-то женщина с левого сектора, перекрыв голосом половину арены. — Хватит болтать!

— Морн! Морн! Морн! — начали скандировать левые трибуны, и правые немедленно попытались их перекричать, но не слаженно, а каждый своё, так что получилась каша из имён, ругани и требований вернуть ставки.

Кто-то швырнул в скандирующих огрызком яблока, огрызок попал не в того, и «не в того» это не устроило. Так что через секунду на правой трибуне уже катались двое, а ещё трое пытались их растащить, но как-то неубедительно, потому что один из растаскивающих между делом сам отвесил кому-то затрещину.

Арена стремительно превращалась в балаган. Показалось, что ещё секунд десять и поединок на песке рисковал стать наименее интересной дракой из всех, что сейчас происходили на этой площадке.

Но тут из центра арены раздался удар. Магически усиленный звук прокатился волной, от которой завибрировали лавки и зазвенело в зубах. Драки на трибунах захлебнулись на полудвижении, потому что тело среагировало раньше головы — замри, не шевелись, может быть, пронесёт.

Бестужев стоял в центре арены, опираясь на трость, будто был там всегда. Двое в рабочих куртках, которые секунду назад примерялись друг другу в челюсти, одновременно сели и уставились перед собой с видом людей, внезапно потерявших интерес к спору. Толстяк в засаленной жилетке медленно опустился обратно на лавку, так и не закрыв рот. Даже тот, который забрался на перила с рубахой вместо флага, тихо слез и сделал вид, что просто разминал ноги.

Старик оглядывал арену так, будто пришёл в театр на посредственную комедию, а получил нечто настолько абсурдное, что даже не знал, с какой эмоции начать. Его взгляд прошёлся по мне, по Колю на коленях, по медведю, чья спина всё ещё дымилась, по Сизому, который замер с битой в одной руке и пучком собственных перьев в другой, и наконец остановился на том месте, где раньше была дверь.

Одна створка торчала из песка, вторая лежала плашмя в десяти шагах от входа, а рядом переминался Потапыч, которого сломанные двери совершенно не волновали.

— Как занятно… — протянул директор. В наступившей тишине это слово разнеслось до последнего ряда, потому что когда Бестужев говорил «занятно», это могло означать что угодно, от «я впечатлён» до «кто-то пожалеет, что родился».

Коль открыл рот, чтобы продолжить жаловаться, но Бестужев поднял трость на пару сантиметров от земли и чуть качнул ею в его сторону. Этого хватило, чтобы бритый захлопнулся так быстро, будто ему заткнули рот невидимой пробкой. Инстинкт самосохранения у парня всё-таки работал, пусть и с перебоями.

— Господин Коль, — Бестужев повернулся к нему. — Если мне не изменяет память, формат поединка был утверждён как три на три. Вы привели троих. Господин Морн имел право привести троих. Нигде в правилах не сказано, что все участники обязаны находиться на арене с первой секунды боя.

Он выдержал паузу, такую идеальную по длительности, что я мог бы засечь её секундомером. Трибуны не дышали, Коль не дышал, даже Потапыч, кажется, перестал дымиться.

— Давай, дед, ну… — Сизый, разумеется, не выдержал первым. Он бормотал себе под нос, но достаточно громко, чтобы ближние ряды слышали каждое слово. — У меня тут братан кровью истекает, а он паузы драматические выдерживает…

Кто-то на ближних рядах хмыкнул, женщина с левого сектора фыркнула, а Бестужев, не оборачиваясь, чуть дёрнул уголком губ, и я не мог понять, раздражение это или усмешка, потому что у старика и то и другое выглядело одинаково.

— Таким образом, — продолжил он, — вход союзников господина Морна на арену не является нарушением. Разве что…

Он снова посмотрел на дверь.

— … разве что господину Морну придётся компенсировать стоимость ворот, которые его медведь… кхм… немного повредил.

Маша на спине Потапыча тихонько ойкнула и покраснела так, что это было видно даже с моего расстояния. А вот Потапыч повернул к ней огромную морду, будто не понимая, в чём проблема.

По трибунам прокатился смех, не оглушительный, а облегчённый, тот самый, который случается, когда все ждали скандала, а получили шутку. Напряжение, которое секунду назад грозило перерасти в полноценный бунт, выдохлось разом, будто из шара выпустили воздух. Толстяк в засаленной жилетке усмехнулся и покачал головой, тощий сосед рядом фыркнул, а двое в рабочих куртках переглянулись и синхронно пожали плечами — мол, ладно, чёрт с ними, со ставками, давайте уже дальше.

— Поединок продолжается, — объявил директор.

Трость снова стукнула о песок, а в следующее мгновение Бестужев уже сидел в своём кресле, скрестив руки на набалдашнике, будто никуда и не уходил. Трибуны взорвались голодным до продолжения рёвом, потому что наконец получили то, за чем пришли, и хотели ещё.

Я повернулся к своим.

Сизый перехватил биту поудобнее, перья на загривке встали дыбом от возбуждения, потому что Сизый, при всей его крикливости и вечном нытье, в бою превращался в совершенно другое существо. Маша сжимала медвежий загривок обеими руками, лицо застыло где-то между решимостью и паникой, будто она одновременно хотела идти вперёд и спрятаться за Потапыча. Сам Потапыч глухо ворчал, переминаясь с лапы на лапу.

На другом конце арены огневик оценивал обстановку. Рядом Подавитель крутил клинки, уже без улыбки. А Коль кое-как поднялся на ноги, шатаясь и сплёвывая кровь, и на его лице читалось единственное желание — добраться до меня и закончить начатое.

Три на три. Как и задумывалось.

— Сизый, — сказал я тихо. — Работаем в связке. Подавитель — приоритет. Пока он в сознании, мы не можем нормально использовать свои способности.

— Понял, братан, — кивнул голубь.

— Маша, — я посмотрел на неё. — Потапыч — танк. Вы впитываете удары и по возможности прикрываете нас. Не лезь в ближний бой, держи дистанцию.

Маша кивнула, быстро и резко, хотя руки у неё откровенно дрожали.

— Начали.

Первые секунды боя были откровенно паршивыми. Сказывалась нехватка опыта в командном бою — мы просто никогда не дрались втроём, и это читалось в каждом движении. Потапыч двигался слишком размашисто, из-за чего чуть не задел Сизого плечом. Тот в последний момент отпрыгнул, зашипел, но едва не влетел мне под ноги. Я крикнул «левее!», Маша не расслышала из-за рёва трибун, повернула Потапыча вправо — прямо мне в бок.

С ближних рядов кто-то сочувственно присвистнул, кто-то заржал.

Огневик мгновенно воспользовался нашим небольшим замешательством. Волна огня прокатилась по арене на уровне пояса, и пока я нырял в песок, пока Сизый взлетал, хлопая крыльями, Потапыч просто прошёл сквозь пламя, потому что для него это было примерно как для меня пройти сквозь тёплый ветер. Шерсть задымилась, Маша пригнулась, зажмурившись, но устояла. С трибун кто-то восхищённо выдохнул: «Гляди, он даже не заметил!»

Я ещё отплёвывался от песка, когда над головой свистнули клинки — подавитель не дал мне и секунды на передышку. Пришлось откатиться вбок, вскинуть меч навстречу, и сталь лязгнула так, что отдалось по всей руке до плеча, а рёбра прострелило болью, от которой потемнело в глазах.

Но ходок бил сверху, с замахом, а я снизу, коротко, и мой выпад достал его первым, заставив отступить на шаг. Додавить бы, но краем глаза я уже видел, как Коль рванул к Сизому — решил, видимо, что мелкая химера с битой самая лёгкая добыча во всей этой каше.

Тяжёлый меч рассёк воздух там, где секунду назад была голова Сизого. Будь тот чуть медленнее, на этом его участие в бою закончилось бы, но Сизый нырнул под замах, крутанулся и с визгом въехал битой Колю по колену. Шипы впились в мышцу, Коль взревел, отмахнулся — а Сизый уже отскочил в сторону, выкрикивая воинственные проклятия.

— Давай, курица! Врежь ему ещё! — заорал кто-то с верхних рядов.

Сизый аж замер на месте, абсолютно забыв про Коля. Он развернулся к трибунам, вытянул шею и заорал в ответ, перекрывая гул:

— Кто это вякнул⁈ Какая курица⁈ Я — боевая химера, ты, дегенерат! Покажись, если не трус! Выйди сюда, я тебе объясню разницу между курицей и голубем! Клювом по твоему тупому хлебалу!

На трибунах захохотали, а я подумал, что только Сизый способен посреди боя на арене устроить перебранку с болельщиком. Коль, впрочем, воспользоваться моментом не успел, потому что к нему уже шёл Потапыч, и тому стало резко не до голубя.

Медведь не побежал, не бросился — именно пошёл, тяжело и неотвратимо, так что каждый шаг отдавался гулким ударом, от которого подпрыгивал песок. Коль попятился, но ноги, подбитые Сизым, уже не слушались, и он просто пятился, загребая сапогами песок. Он даже попытался замахнуться мечом и вложить в удар остатки сил, но лезвие только чиркнуло по медвежьему плечу и отскочило, будто он ткнул железкой в каменную стену. Потапыч даже не дрогнул.

А потом просто махнул лапой.

Со стороны это выглядело лениво, почти небрежно, как отмашка от мухи. Но Коля подняло в воздух, протащило метра три над песком и впечатало спиной в деревянный борт арены с таким хрустом, что зрители в нижнем ряду взвизгнули и подались назад, роняя кружки и друг друга. Коль сполз по доскам на песок и остался лежать.

Арена взорвалась. Толстяк в засаленной жилетке вскочил на лавку, заорал что-то нечленораздельное, колотя себя в грудь, хотя минуту назад ставил против меня. Женщина с левого сектора свистела в два пальца так, что было слышно на другом конце площадки. Кто-то запустил в воздух шапку, она полетела над рядами, переходя из рук в руки. Худой студент, тот самый, что утром на перекрёстке просил надрать Колю задницу, прыгал на месте и колотил по спине незнакомого соседа, но в такие моменты это никого не волнует.

Ликовали все, кроме огневика.

Пока трибуны праздновали, он смотрел на Машу. Не на медведя, не на меня — именно на девочку, которая сидела на Потапыче и улыбалась вместе со всеми. Я узнал этот взгляд: так опытный охотник выбирает, куда бить, когда зверь слишком велик для лобовой атаки. Медведь огромный, живучий, печать гасит половину огня ещё до того, как он доберётся до шкуры. Завалить его в лоб не получится. Но медведем управляет девочка, а девочка выглядит очень хрупкой.

Я понял, что он задумал, за секунду до того, как он ударил. Огненный шар прилетел сбоку, оттуда, откуда Маша не ждала, потому что она смотрела на поверженного Коля и ликовала вместе с трибунами. Не по Потапычу — именно по ней, прицельно, расчётливо, с холодной точностью человека, который бьёт не по самому сильному, а по самому важному.

Удар пришёлся между лопаток. Мантия вспыхнула, Маша вскрикнула, дёрнулась вперёд, вцепившись в загривок Потапыча. Трибуны ахнули разом, восторг сменился испуганным гулом, потому что девочка на медведе — это не наёмник с клинками, это ребёнок, и когда ребёнку прилетает огнём в спину, даже самая жадная до крови толпа вздрагивает.

Потапыч зарычал, крутнулся на месте, но Маша уже им не управляла — просто держалась, вцепившись в шерсть на голых рефлексах, а глаза стали стеклянными и пустыми. Медведь топтался, рычал, мотал головой, потому что хозяйка перестала давать команды, а без команд он оставался просто очень большим и очень злым зверем, который не знал, куда направить свою ярость.

Я подбежал к ним. На спине у Маши тлела прожжённая дыра в мантии, но кожа под ней была только покрасневшей — дар впитал почти весь удар. Никакого настоящего урона девочка не получила. Только вот Маше хватило даже отголоска боли, чтобы провалиться в панику, из которой не вытащит никакая логика.

Она сидела на Потапыче, вцепившись в загривок побелевшими пальцами, и мелко тряслась всем телом. Дыхание частое, рваное, глаза распахнуты, но не видят ничего перед собой. Я знал это состояние — девочка сейчас была не здесь, а где-то глубоко внутри, в том месте, где живёт её старый, привычный ужас перед болью, и весь мир сжался до одного-единственного желания: спрятаться, исчезнуть и перестать существовать.

— Маша, — позвал я не громко. Так, чтобы голос дошёл до неё, а не напугал ещё сильнее.

Она повернула ко мне лицо. Мокрое, перекошенное, с такой мешаниной в глазах, что мне не нужен был дар, чтобы прочитать всё разом: ужас, стыд за этот ужас, злость на себя за то, что снова сломалась, и отчаяние девочки, которая так хотела быть полезной и чувствовала, что подвела.

— Послушай меня, — я поймал её взгляд и держал, не отпуская. — Ты вышла на эту арену. Ты проломила ворота верхом на боевом медведе, влетела в бой против трёх взрослых мужиков и не повернула назад. Ты уже сделала больше, чем кто-либо мог от тебя ожидать. Слышишь? Больше, чем кто-либо. Теперь твоя работа — остаться целой.

Её губы дрогнули. По щеке скатилась слеза, одна, которую она тут же размазала рукавом. Но подбородок чуть приподнялся, совсем немного, и в глазах появилось что-то живое, зацепившееся за мои слова, как за протянутую руку над обрывом.

Она кивнула.

Я положил ладонь на морду Потапыча. Медведь замер, уставился на меня тёмными глазами.

— Защити её. Что бы ни случилось, она — приоритет.

Потапыч рявкнул коротко и утвердительно, одним глухим ударом звука, от которого завибрировал воздух.

Они отошли к стене арены. Медведь встал перед Машей так, что его туша закрывала девочку целиком, и замер, неподвижный, тяжёлый. Он больше не рычал и не топтался — просто стоял и смотрел на поле боя. Зрители на ближних рядах, те, что сидели прямо над ними, притихли и невольно подались вперёд, потому что бурая спина, дымящаяся и покрытая подпалинами, оказалась так близко, что до неё можно было дотянуться рукой.

Я развернулся.

На арене остались четверо: я, Сизый и два ходока. Если не считать сломанных рёбер, рассечённого плеча и того факта, что у меня в запасе примерно столько же сил, сколько у дохлой крысы — расклад просто великолепный.

Сизый подошёл и встал рядом, перехватив биту двумя руками. Перья улеглись, дыхание ровное, глаза сощурены, и от обычного крикливого голубя не осталось ни следа. Я видел это и раньше, на тренировках, но каждый раз удивлялся, как быстро внутри балаганного шута включался кто-то совсем другой.

— Подавитель — мой, — Сизый кивнул на ходока с клинками.

— Наш, — поправил я. — Работаем в связке. Я вяжу огневика ближним боем и стараюсь не дать ему использовать магию. Ты берёшь подавителя, но аккуратно — не лезь в размен ударами, он с двумя клинками тебя нашинкует раньше, чем ты успеешь сказать «братан». Бей и уходи. Бей и уходи. И не используй свой дар, сейчас это слишком опасно.

Сизый покосился на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашёл название. Забота, вот что это было, самая настоящая забота, хотя Сизый скорее дал бы себе вырвать хвост, чем признал бы это вслух.

— Братан, — сказал он. — Ты еле стоишь.

— Я стою. Этого достаточно.

— Ага. Выглядишь как труп, который забыл упасть, но ладно, тебе виднее.

Он сплюнул на песок, крутанул биту и добавил:

— В принципе, мне и палки хватит, чтобы завалить этого прыгучего.

Два ходока стояли плечо к плечу на другом конце арены, и по тому, как они переглянулись и чуть сместились, стало ясно, что пока я возился с Машей, эти двое успели обсудить план. Подавитель расширил зону, и дар снова начал сбоить, выдавая обрывки вместо чёткой картины. Огневик горел ровно, печать пульсировала на ключице, и резерва у него после той таблетки оставалось ещё на десяток хороших ударов.

Два ходока, которые работают вместе не первый год, против покалеченного студента и химеры-голубя с битой — расклад, при котором умный человек сел бы писать завещание. Коротенькое, потому что завещать мне, положа руку на сердце, особо нечего.

Но я всё равно ускорился и побежал прямо на огневика.

Первый огненный шар прилетел, когда я преодолел едва ли треть арены. Я ушёл вправо, песок за спиной вспыхнул и оплавился, жар дохнул в затылок, а второй шар уже летел следом, ниже, на уровне коленей, и пришлось прыгать через него, приземляясь на больную ногу. Третий я не стал ни обходить, ни перепрыгивать — просто выставил предплечье, намазанное мазью Надежды.

Огневик сменил тактику и развернул хлыст — длинную извивающуюся плеть из живого огня, которая свистнула мне в лицо на последних метрах дистанции. Я нырнул под неё, чувствуя, как жар прошёлся по макушке, опалив волосы, перекатился через плечо и влетел в ближний бой, вплотную, грудь к груди, туда, где хлыст и шары становились бесполезны, потому что на расстоянии вытянутой руки огневику нужно было целиться, а мне — нет.

Мой меч лязгнул о его наруч. Он отшатнулся, я шагнул следом, рубанул по открытому боку, вкладывая в удар всё, что оставалось в правой руке, а оставалось там, если честно, не так чтобы очень много. Огневик увернулся, но впритык — лезвие распороло рубаху, оставив красную полосу на рёбрах. Он зашипел от боли, попятился, но я не дал ему разорвать дистанцию, вцепился, как клещ, встречая каждый его шаг назад своим шагом вперёд, потому что если отпущу хоть на секунду — он сожжёт всё, что движется.

Рёбра при каждом движении напоминали о себе так, будто кто-то воткнул раскалённую спицу между третьим и четвёртым, и проворачивал её с каждым вдохом. Я дышал через стиснутые зубы, короткими рваными глотками, потому что глубокий вдох означал бы секунду слабости, а секунда слабости против огневика ранга А означала бы красивые похороны. Если бы кто-то вообще потрудился меня хоронить.

Трибуны гудели, и гул этот был уже не рваный, а цельный, ритмичный, пять тысяч человек раскачивались, как единый организм, подстраиваясь под ритм боя. Кто-то начал отбивать такт ладонями по деревянным перилам, и стук этот нарастал, множился, пока не превратился в барабанную дробь, которая вибрировала в костях и подгоняла кровь, и, что самое паршивое, помогала, реально помогала, потому что усталое тело ловило ритм и двигалось на нём, как на волне.

Огневик ударил кулаком, обмотанным пламенем. Я принял удар на предплечье, намазанное мазью Надежды, и спасибо этой женщине, потому что без её дурацких зелий мне бы уже оторвало руку, а так — боль терпимая, глаза не помутнели, и мой ответный удар рукоятью в солнечное сплетение оказался куда более болезненным. Огневик согнулся, хватая ртом воздух, и я добавил коленом, чисто на инстинкте, но рёбра прострелили так, что темнота плеснула по краям зрения.

Пришлось отступить, чтобы не схватить ответный удар.

А тем временем Сизый делал свою работу, и делал её так, что им было впору гордиться.

Подавитель без прикрытия огневика оказался один на один с химерой, которая двигалась рывками из стороны в сторону. Даже без своего взрывного ускорения Сизый был быстрее любого человека на этой арене — серая тень мелькала справа, пропадала, появлялась слева, а ходок с клинками крутился на месте, пытаясь угнаться взглядом за тем, что взглядом никак не ловилось.

Мы работали синхронно, без слов, на чистых рефлексах, вбитых последним месяцем совместных тренировок. Я давил огневика, заставляя его пятиться, и каждый раз, когда Подавитель дёргался помочь напарнику, Сизый влетал сбоку и бил по ногам, по рёбрам, по всему, до чего дотягивалась бита. Ходок разворачивался к голубю — я делал шаг к огневику, вынуждая Подавителя выбирать, кого прикрывать. Когда он выбирал напарника, Сизый бил снова. Выбирал себя — огневик оставался открытым.

Тем временем бита свистнула и прилетела Подавителю в рёбра. Он пошатнулся, зона мигнула, и на долю секунды дар вернулся в полную силу, выдав чёткую картину: рёбра справа повреждены, левое колено подгибается, резерв на треть. Я бы улыбнулся, но лицо уже давно перестало подчиняться таким сложным командам.

— Вали его! — рявкнули с трибун, и адресовано это было всем сразу, мне, Сизому, может даже Потапычу на всякий случай, потому что толпа уже не разбирала, кто есть кто, она просто хотела крови, и мне было сложно её за это осуждать.

Огневик рванулся ко мне в последний раз. Пламя в ладонях сгустилось, потемнело — он решил пробить ближний бой одним мощным ударом, плюнув на последствия, потому что терять ему было уже нечего.

Ходок вложил в этот удар всё, что оставалось, и будь я чуть медленнее или чуть менее упрямым, он бы попал. Но я перехватил его руку, развернул, ударил коленом в живот. Когда он согнулся — добавил локтем по затылку. Грязно, коротко, без красоты. Он рухнул на одно колено, печать мигнула, огонь в ладонях потух, а мне пришлось схватиться за собственный бок, потому что рёбра после этого финта орали на меня громче, чем Сизый на трибуны.

Подавитель остался один. Ходок замахнулся клинком, но Сизый нырнул ему под руку, так низко, что когти чиркнули по песку, проскользнул за спину и ударил битой снизу вверх, вложив в удар всё тело, всю злость, которую копил с того момента, как увидел меня на коленях с мечом вместо костыля.

Бита прилетела в подбородок. Шипы впились в кожу, голова запрокинулась, глаза закатились. Подавитель рухнул на песок, клинки выпали из разжавшихся пальцев и глухо ткнулись в песок рядом с ним.

Сизый стоял над ним, тяжело дыша. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь, бита в руках мелко подрагивала. Он посмотрел на лежащего Подавителя, потом на меня, и я видел, как дёрнулся клюв, будто по привычке хотел выдать что-то громкое, дурацкое и совершенно неуместное.

Но не выдал.

— Это тебе за братана, — хрипло произнес он, отходя от своего противника.

Зона подавления схлопнулась в ту же секунду, и дар вернулся с такой силой, будто открыли кран, который пережимали весь бой. Информация хлынула потоком: огневик на одном колене, печать едва тлеет, резерв на донышке, ядро трещит по швам от перегрузки таблеткой. Он не мог драться, даже если бы захотел. Тело — да, тело ещё стояло, но магии в нём осталось меньше, чем воды в колодце посреди пустыни.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на своего коллегу, который лежал на песке и не двигался. Потом снова на меня, и я видел, как решение прошло по его лицу, медленно, тяжело, потому что этот мужик не из тех, кто складывает руки, пока может сжимать кулаки. Но он был профессионалом, а профессионал отличается от фанатика тем, что знает, когда бой окончен.

Огонь в его ладонях погас. Печать перестала мерцать. Он медленно поднялся, опустил руки и посмотрел мне в глаза.

— Достаточно, — устало произнёс он. — Вы победили.

Я хотел сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь такое, что потом пересказывали бы в тавернах, красивое и мудрое, от чего старики кивали бы головами, а молодые девки вздыхали. Но у меня были сломаны рёбра, левый глаз заплывал, и единственное, на что хватило красноречия, было:

— Хороший бой.

Огневик фыркнул, и в этом фырканье было что-то похожее на усмешку.

— Бывали и получше, — он сплюнул кровью на песок, посмотрел на неё с каким-то отстранённым интересом, а потом снова на меня. — Но ты дерёшься не как аристократ. Откуда у тебя такая…кхм… уличная техника?

— Тяжёлое детство.

Он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся, совсем чуть-чуть, и в этом не было злости, только усталое признание одного бойца другим.

— Тяжёлое детство, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ладно. Живи, студент. Но если когда-нибудь захочешь нормальный спарринг, без трибун и без этого балагана, найди Грача в Нижнем квартале. Грач — это я.

Он развернулся и пошёл к напарнику, тяжело и устало, но держа спину прямо.

Арена молчала ровно одну секунду.

А потом взорвалась так, что показалось, будто деревянные трибуны наконец сдадутся и сложатся внутрь, похоронив под собой всех, кто на них сидел. Люди вскакивали с мест, орали, обнимались с незнакомцами, топали ногами так, что доски ходили ходуном. Кто-то опять забрался на перила и размахивал уже не рубахой, а чужой курткой, которую стащил у соседа, и сосед это видел, но ему было плевать. Где-то на левом секторе начали скандировать «Морн!», и скандирование расползалось по рядам, захватывая ряд за рядом, как пожар.

Я стоял посреди арены, держась за бок, и слушал, как тысячи человек орут мою фамилию, и это было приятно, лестно, и всё такое, но если бы кто-нибудь прямо сейчас хлопнул меня по плечу, я бы, скорее всего, упал и больше не встал.

Так что я не стал дожидаться поздравлений, развернулся и пошёл через арену. Мимо подавителя, мимо Сизого, который стоял с таким лицом, будто сам не мог поверить в то, что только что сделал. Мимо Коля, вмятого в борт. Шёл к маленькому чёрному комку на жёлтом песке, который лежал и не двигался.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, паршиво — окровавленный парень, который ковыляет через арену, держась за бок, к дохлому на вид коту. Но трибуны затихали по мере того, как я шёл, ряд за рядом, будто звук выключали постепенно, от ближних к дальним. Люди видели, куда я иду, и видели, как я иду, и почему-то переставали орать.

Себастьян лежал на боку, лапы вытянуты, хвост безвольно распластан по песку. Серебристая шерсть на морде потускнела, и если бы не слабое движение рёбер, я бы решил, что опоздал.

Я опустился на колени, и рёбра впились в лёгкие так, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Стиснул зубы, наклонился, осторожно подсунул ладони под маленькое тело. Кот оказался легче, чем я ожидал, и теплее, а когда я поднял его и прижал к груди, то почувствовал под пальцами слабое биение ядра-осколка — тоненькое, частое, упрямое.

Люди замолчали. Не потому что кто-то попросил, а потому что толпа, при всей её шумности и жадности до крови, иногда чувствует, когда нужно заткнуться. Это был один из таких моментов.

Себастьян шевельнулся в моих руках. Один глаз, золотой, мутноватый, медленно приоткрылся, нашёл моё лицо и задержался на нём. Кот не мог говорить — связь фамильяра работала только с хозяином, а хозяином был Грач, не я. Но мне не нужны были слова, чтобы прочитать этот взгляд. Спокойный, усталый, с тенью чего-то похожего на благодарность, и вопрос в нём читался яснее любой речи: мы справились?

— Победили, — тихо сказал я.

Глаз закрылся, и из глубины маленького чёрного тела поднялось мурлыканье. Тихое, еле различимое, скорее вибрация, чем звук — я чувствовал его ладонями, сквозь израненные пальцы, сквозь боль и усталость, и это было, пожалуй, лучшее ощущение за весь день, хотя конкуренция, надо признать, была невысокой.

Краем глаза я заметил Грача. Он стоял над напарником, но смотрел не на него, а на нас. На меня, на кота в моих руках, и лицо у него потемнело, стало замкнутым.

Он видел, как его фамильяр мурлычет в чужих руках, как жмётся к чужой груди, и понимал то, что понимал бы любой маг на его месте: связь, которую он считал прочной, только что дала трещину. Не разорвалась, нет — Себастьян по-прежнему был его. Но кот, который выбирает, к кому прижаться после боя, уже наполовину не твой. Грач смотрел на это секунду, может две, а потом молча отвернулся и занялся напарником.

На трибунах кто-то захлопал. Один человек, медленно, ритмично. Потом второй, потом десяток, потом сотня, и звук нарастал, ширился, заполнял арену, пока не стал такой стеной, от которой задрожали перила и заскрипели доски, а пыль поднялась в воздух золотыми столбами в косых лучах вечернего солнца.

Сизый подошёл и встал рядом. Молча. Впервые за всё время, что я его знал, не сказал ни единого слова — просто стоял, тяжело дыша, бита опущена, перья на загривке мелко подрагивали.

А я стоял на коленях посреди арены, держал на руках кота, которого знал минут десять, слушал, как пять тысяч человек хлопают стоя, и думал о том, что забавно получилось. Приехал в Сечь никем — ссыльный аристократ с бесполезным даром и химерой-голубем. Месяц пахал, строил планы, собирал команду, просчитывал ходы на десять шагов вперёд. А настоящую репутацию заработал благодаря ревнивому идиоту и рыжей интриганке, которая дёргала его за поводок. Спасибо, Злата. Спасибо, Коль. Без вас бы не справился.

Но это потом… всё потом…

Интерлюдия. Мадам Роза

Бумаги лежали перед ней веером, исписанные мелким аккуратным почерком, и Роза водила пальцем по столбцам цифр, задерживаясь на расчётах, потому что за ними прятались возможности, которые автор этих схем, похоже, даже не разглядел.

Страховки для ходоков. На первый взгляд идея казалась настолько простой, что было даже обидно за всех умных людей в Сечи, которые за долгие годы существования города до неё не додумались. Ходоки платят небольшой взнос перед каждым выходом за порог, а если не возвращаются или возвращаются покалеченными, их семьи получают выплату.

Арифметика элементарная: из ста ходоков за несколько лет гибнут восемь-двенадцать, остальные приносят деньги, разница оседает в кассе, и все довольны.

Но чем дольше Роза вчитывалась в формулы Игната, расписанные с дотошностью человека, который думал цифрами так же естественно, как другие думают словами, тем отчётливее понимала, что видит не просто коммерческую схему. Она видела механизм, который можно было приложить к чему угодно. К торговым караванам, которые теряли грузы с удручающей регулярностью. К ремесленникам, чьи мастерские горели от магических аварий раз в сезон. К самим заведениям Сечи, где пьяный ходок мог разнести полтаверны за один вечер, и хозяин потом неделю собирал обломки за свой счёт.

Мальчишка придумал страховки для ходоков и считал это хорошей идеей. Он даже не подозревал, что держит в руках инструмент, способный пересобрать всю экономику Империи.

Роза отложила бумаги и откинулась в кресле, позволяя мыслям выстроиться в привычную цепочку. Камин догорал, бросая на стены рыжие блики, и серебряная маска ловила их здоровой половиной, превращая в мелкие искры. За окном Сечь шумела вечерней жизнью, а по стеклу уже ползли первые капли — дождь, который копился весь день в набухшем небе, наконец добрался до города.

Артём Морн. С каждой неделей этот мальчишка удивлял её всё сильнее, и Роза давно перестала делать вид, что это не так.

Карина вернулась с арены два часа назад и рассказала всё: как он стоял один против троих, как его ломали и жгли, как он поднимался снова и снова, пока противники не начали уставать от того, что он отказывался падать.

Мальчишка дрался так, будто ему нечего было терять, и при этом умудрялся строить торговое дело в городе, где чужаков обычно пережёвывали и выплёвывали за первую неделю. А теперь ещё и финансовую систему изобретал между делами, походя, будто это было чем-то вроде утренней разминки.

Перспективный. По-настоящему перспективный, из тех, кого рождается один на поколение, и рядом с которыми нужно находиться, потому что такие люди меняют мир вокруг себя, хотят они того или нет.

Жаль только, что он совершенно неуправляем, и это Роза поняла ещё на их первой встрече, когда он снял с неё маску и посмотрел так, будто видел её насквозь. Она тогда разложила перед ним все свои козыри, выстроила идеальную ловушку из общей боли и общего врага, и мальчишка проглотил наживку ровно настолько, насколько сам захотел. Ни на волос больше. Он играл в её игру по своим правилам, и самое паршивое заключалось в том, что он это делал осознанно и казалось, что даже с удовольствием.

Впрочем, игра ещё не закончилась. У неё было время, терпение и долгие годы опыта в обращении с мужчинами, которые думали, что контролируют ситуацию. Рано или поздно он подставится, потому что все подставляются, даже самые умные, особенно когда речь заходит о вещах, которые нельзя просчитать.

Роза потянулась к бокалу с вином, и в этот момент воздух в комнате изменился.

Рука замерла на полпути. Вино плеснуло о стенки бокала от мелкой дрожи, которая прошла по столу, хотя снаружи не было ни ветра, ни грома, ничего, что могло бы вызвать эту дрожь. Но Розе не нужно было искать причину, потому что она её уже чувствовала, и от этого ощущения всё тело разом покрылось холодным потом.

Давление. Густое, тяжёлое, заполняющее комнату так, что стены будто сдвинулись на полшага. Оно наваливалось со всех сторон, воздух стал плотным, каждый вдох давался с усилием, а на языке появился привкус металла.

Только один человек на свете заставлял её чувствовать себя так, и Роза надеялась, что это не он…

Дверь не открылась и не скрипнула. Просто в углу, где секунду назад не было ничего, кроме тени от книжного шкафа, сгустилась темнота, и из этой темноты шагнула фигура в длинной мантии с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не было видно вовсе. Ни подбородка, ни линии рта, только чернота под тканью и ощущение взгляда, от которого хотелось стать меньше, вжаться в стену и перестать дышать.

Роза не вжалась. Она медленно поднялась из кресла, хотя ноги едва слушались, потому что колени тряслись так, что приходилось напрягать каждую мышцу, чтобы удержать себя на ногах. Она аккуратно поставила бокал на стол, не расплескав ни капли, потому что даже сейчас, с ледяным потом на спине и животом, скрученным в узел, она оставалась женщиной, которая старалась себя контролировать.

Двенадцать лет она строила свою крепость. Двенадцать лет собирала информацию, наращивала связи, превращала боль в терпение, а терпение в силу. Хозяйка лучшего заведения в Сечи, женщина, перед которой заискивали, которой боялись, которая знала о каждом значимом человеке в городе больше, чем он знал о себе сам. Двенадцать лет она была уверена, что стоит на вершине своей маленькой Империи.

Но когда этот человек входил в комнату, все двенадцать лет превращались в ничто.

— Роза, — голос из-под капюшона был хриплым и неестественным, будто пропущенным через что-то, что съедало тембр и оставляло только звук, лишённый человеческого тепла. — Я надеюсь, твой вечер прошёл продуктивно.

Она опустилась на колени. Плавно, с той грацией, которую нельзя было отнять ни ожогами, ни страхом. Спина прямая, руки на бёдрах, голова склонена, и серебряная маска блеснула в отсветах догорающего камина.

— Хозяин… — произнесла она дрожащим голосом. — Я вас ждала.

Фигура прошла мимо неё, и ладонь в тонкой перчатке скользнула по волосам Розы, медленно, привычно, так, как гладят послушную собаку, прежде чем сесть за стол. Роза не шевельнулась. Шаги прошелестели по ковру, кресло скрипнуло, принимая вес, и когда она подняла взгляд, Хозяин уже сидел на её месте:

— А теперь расскажи мне о мальчике…