Восхождение Морна. Том 5

Глава 22 Алхимия против смерти

Туров не ответил, потому что прямо сейчас остальной мир для Кондрата просто не существовал. Ладно, повторять вопрос не стану, Надежду и так должны были привести с минуты на минуту.

Я отошёл от кровати Фрола и огляделся, прикидывая, куда положить Серафиму, чтобы она могла спокойно отлежаться, и тут же рядом материализовалась Роза, бесшумная, как всегда, словно почувствовала ход моих мыслей раньше, чем я сам успел их додумать. Она окинула взглядом Серафиму у меня на руках, потом жестом подозвала мужчину со шрамами.

— Передай её Тихону, он отнесёт куда скажешь.

— Не надо. Я сам отнесу.

Фраза вылетела быстрее, чем я успел о ней подумать. Роза чуть склонила голову, и я понял, что она уже всё для себя отметила, потому что эта женщина не пропускала ничего, особенно того, что касалось чужих слабостей. Впрочем, мне было плевать. Девчонка на моих руках сделала невозможное и заслуживала хотя бы того, чтобы её не перекидывали шрамированному громиле, как мешок с провизией.

— Как скажешь, — Роза чуть улыбнулась левой, открытой половиной лица, и в этой улыбке было столько понимания, что захотелось немедленно её стереть.

Я вышел из каморки Фрола и увидел, как дверь склада открылась, впуская дневной свет, а вместе с ним Надежду и Сизого.

Надежда выглядела бледной, растрёпанной и перепуганной, на запястье темнел свежий синяк, а глаза бегали по разгромленному складу, по обломкам балок, по оплавленному льду на полу, пытаясь понять, что здесь произошло, и с каждой секундой расширяясь всё больше.

В этот момент она увидела Марека, и всё остальное перестало для неё существовать. Надежда бросилась к нему, чуть не споткнувшись о какой-то обломок, вцепилась в капитана обеими руками и уткнулась лбом ему в грудь. Её плечи мелко затряслись.

Марек замер, потому что в его системе координат обнимать женщину на людях было примерно так же привычно, как танцевать джигу на военном параде, но потом его руки осторожно легли ей на плечи. Рыжебородый великан стоял посреди полуразрушенного склада, неловко прижимая к себе алхимика, которая доставала ему макушкой до подбородка, и вид у него при этом был такой, будто ему поручили держать хрустальную вазу посреди землетрясения и он панически боялся её уронить.

Сизый ковылял следом, и выглядел он так, будто его сначала пропустили через мясорубку, потом передумали и попытались собрать обратно, но что-то пошло не так. Левое крыло было замотано какой-то тряпкой, подозрительно похожей на чьи-то подштанники, а под глазом наливался фингал размером с кулак, который, казалось, жил собственной жизнью и с каждой минутой обзаводился новыми оттенками, от гнилой сливы до закатного солнца над выгребной ямой.

Всё вместе придавало и без того выразительной физиономии химеры законченный вид портового хулигана, который сначала проиграл в карты, потом полез отыгрываться кулаками, а потом выяснил, что противники тоже не лыком шиты. Руки у Сизого были связаны за спиной, что, впрочем, не мешало ему активно жестикулировать всем остальным телом, включая крылья, хвост и клюв, который уже был открыт и работал на полную мощность.

— Братан! — голос химеры ударил по ушам с энтузиазмом ребёнка, который три часа просидел в чулане и наконец увидел дневной свет. — Я этим дуболомам всю дорогу твердил: вы покойники, мужики, вы просто ещё не в курсе! Мой братан придёт и такое вам устроит, что вы собственные зубы будете из задницы по одному вытаскивать! А они чё? А они мне по морде! По морде, братан! Прямо вот сюда, видишь⁈

Он попытался ткнуть когтем в фингал, обнаружил, что руки связаны, дёрнулся и возмущённо обернулся к ходоку, который его конвоировал.

— Слышь, баран, руки мне развяжи, я братану синяк показать не могу! — Сизый дёрнулся, пытаясь вывернуться из верёвок, потом замер, потому что его взгляд упал на разгромленный склад: обрушенную крышу, оплавленный лёд на полу, обломки балок и дымящийся завал в дальней части помещения. Глаза химеры медленно расширились, а потом в них загорелся огонёк священного восторга. — Ох ты ж… Братан, это ты их так⁈ Я же говорил! Я же этим придуркам всю дорогу говорил! — он развернулся к ходоку и ткнул в него подбородком, раз уж руки были заняты. — Ну что, дуболом, до тебя дошло наконец, с кем вы связались⁈ Видишь, что мой братан с вашей конурой сделал⁈ А ведь он ещё в хорошем настроении, я по лицу вижу!

Ходок, коренастый мужик, которому Сизый доставал макушкой до подбородка, посмотрел на химеру с тем выражением лица, какое бывает у человека, который третий час слушает одну и ту же песню и мечтает только об одном: чтобы певец наконец-то заткнулся.

— Кондрат, — сказал он, обращаясь к вышедшему из каморки Турову, — разреши, я ему второй глаз подровняю. Чисто для симметрии. А то у меня от его голоса уже зубы сводит.

Сизый мгновенно спрятался за мою спину, насколько это было возможно со связанными руками.

— Братан, ты видишь⁈ Видишь, что творят⁈ Я тут вёл себя культурно, вежливо, ни одного грубого слова, а они мне по морде и по морде! Третий раз за день, между прочим! Третий!

Туров, который всё это время стоял в дверях каморки, мрачно посмотрел на Сизого, на ходока, потом на меня, и произнёс голосом человека, у которого за последний час отняли больше жизненных сил, чем за весь предыдущий год:

— Развяжите их.

Марек перехватил нож, коротким движением разрезал верёвку на запястьях Нади, и она тут же потёрла затёкшие кисти, морщась от боли. Капитан осторожно взял её руки в свои, осмотрел синяк и сжал челюсть. Надежда положила ладонь ему на предплечье и тихо сказала что-то, от чего Марек чуть расслабился, хотя глаза его по-прежнему обещали кому-то очень неприятный разговор.

Сизый тем временем, почувствовав свободу, первым делом расправил крылья, потом потряс затёкшими руками, потом почесал когтями то место, которое, видимо, чесалось всё время плена, наконец огляделся по сторонам.

— Братан… — протянул он с почтительным ужасом. — А чё тут вообще случилось? Тут война была, что ли? Вот это я отлучился неудачно, всё самое интересное пропустил…

— Рад, что с тобой всё в порядке, — сказал я.

Сизый расплылся в довольной ухмылке, которая продержалась ровно до того момента, пока я не продолжил говорить.

— А вот про то, как ты удрал из Академии без спроса, мы с тобой поговорим отдельно. Подробно, не торопясь, с разбором каждого решения, которое привело тебя в это место. И поверь мне, Сизый, тебе эта беседа совсем не понравится.

Ухмылка мгновенно сдулась. Сизый втянул голову в плечи, пробурчал что-то нечленораздельное, в чём с трудом угадывалось «ну я ж хотел как лучше», и благоразумно отступил за спину Марека.

Я оставил Сизого на попечение Марека и вернулся к каморке, где лежал Фрол. Туров уже был там, сидел на краю кровати и смотрел на ровное, почти неразличимое дыхание брата.

— Фрол стабилен, но это временно, — сказал я, остановившись в дверном проёме. — Криозаморозка замедлила паразита, но не убила его. У нас есть окно, день, может два, пока тварь не адаптируется и не начнёт жрать снова. За это время мне нужно подготовить процедуру, которая вытащит его из ядра целиком.

Туров повернулся ко мне. Несколько секунд молчал, переваривая услышанное, и я видел по его лицу, как внутри него сталкивались вещи, которые не умели существовать рядом: необходимость просить о помощи человека, которому он только что угрожал, и понимание, что этот человек оставался единственным, кто мог спасти Фрола.

— А если держать его замороженным? — тихо спросил Кондрат. — Пока не найдётся способ вытащить тварь наверняка. Хоть неделю, хоть месяц.

— Не выйдет. Сейчас паразит спит, потому что не понимает, что происходит. Но эти твари из Мёртвых земель безумно адаптивны, Кондрат. Они выживают в местах, где вообще ничего живого существовать не должно, и делают это именно потому, что умеют приспосабливаться к любым условиям. Рано или поздно он привыкнет к холоду и начнёт жрать криомантию, потому что это в первую очередь магия, а магия для него еда. И тогда заморозка не просто перестанет работать, а превратится в кормушку, и мы окажемся ровно там же, откуда начали, только времени уже не останется совсем.

Туров переварил это молча, потом тяжело кивнул.

— Что тебе нужно?

— Время, покой для Фрола и кое-какие ингредиенты. У меня есть рецепт алхимического состава, который ослабит хватку паразита и позволит извлечь его из ядра. Большую часть компонентов Надежда найдёт на складе или на рынке, но кое-чего может не хватить, а время на поиски у нас нет. Мне нужны твои связи в Сечи, Кондрат. Ты знаешь каждого скупщика и каждого барыгу в этом городе, и если чего-то нет на рынке, ты знаешь, у кого оно может лежать в заначке.

— Дай список, я достану всё, что нужно.

— Список будет, когда Надежда разберётся, чего не хватает. Пусть лучше кто-то из твоих пойдёт с нами прямо сейчас. Она скажет ему, что нужно, и пока мы начнём приготовления, твой человек уже будет искать.

Кондрат чуть помедлил, потом кивнул и бросил через плечо:

— Суслик! Пойдёшь с ними и достанешь всё, что попросят. А если кто-то вздумает торговаться или вилять, напомни от моего имени, что я сейчас не в том настроении, чтобы спрашивать дважды.

Из-за перегородки показался тот самый худощавый водник с нервными руками, который чуть не устроил паровой взрыв. Вид у него был виноватый, и на меня он старался не смотреть, что, учитывая наше недавнее знакомство, было вполне объяснимо.

— И ещё одно, Кондрат. Пока меня не будет, никто не трогает Фрола. Никаких зелий, никаких вливаний энергии, никаких народных средств от доброжелателей, вообще ничего. Пусть лежит как лежит, а лекарь следит за его состоянием и сразу же докладывает тебе, если что-то изменится. Но только следит, а не лечит. Это важно.

Кондрат молча кивнул и снова отвернулся к брату.

К тому времени, как я вернулся из библиотеки Академии с нужными записями, Серафима уже спала в маленькой комнатке за стеной, укрытая одеялом, которое пахло лавандой и чабрецом, а Надежда успела переодеться, собрать волосы в тугой узел и разложить на стойке всё, что могло пригодиться. Суслик топтался у входа и старательно делал вид, что его тут нет.

Я положил перед Надеждой книгу, раскрытую на нужном разделе. «Магические паразиты: классификация, жизненный цикл и методы нейтрализации», четвёртое издание, автор — некий Е. Ковригин, магистр естественных наук, чей портрет на титульной странице изображал человека с таким количеством морщин и таким выражением лица, что становилось очевидно: он лично встречался с каждым из описанных паразитов и ни одна из этих встреч не доставила ему удовольствия.

Тварь, засевшая во Фроле, с высокой вероятностью относилась к так называемым «нитевидным», которые впивались в структуру ядра тонкими нитями и питались утечкой энергии на стыках магических каналов. Жизненный цикл, если верить Ковригину, состоял из трёх фаз: прикрепление, рост и спячка. Во время прикрепления паразит искал наиболее уязвимый участок ядра и пускал корни. Во время роста он разрастался, увеличивал площадь контакта и наращивал потребление. А в спячку уходил, когда пищи становилось слишком мало, и мог оставаться в ней месяцами, пока условия не менялись.

Серафима заморозила Фрола ровно до точки, где паразит решил, что пора спать. Хороший ход, но временный, потому что тварь проснётся, как только ядро начнёт согреваться, а оно начнёт, рано или поздно, потому что живой организм генерирует энергию просто в силу того, что он живой.

Надежда подняла голову от книги.

— Ковригин описывает два случая попытки извлечения после укоренения. И оба закончились смертью пациента…

— Знаю. Но он подробно расписал методики, ошибки и выводы. И у обоих лекарей была одна и та же проблема: они работали вслепую, потому что не могли отследить, как паразит реагирует на состав в процессе. Мы с лекарем Турова сможем следить за состоянием ядра и корректировать дозировку на ходу. А Серафима, когда восстановится, будет держать тварь в заморозке и не давать ей отжираться, пока состав делает своё дело. У тех лекарей ничего подобного не было, так что наши шансы заметно выше.

Надежда помолчала, обдумывая услышанное, потом кивнула и перелистнула страницу, задержавшись на списке ингредиентов. Палец заскользил по строчкам, и по тому, как сузились её глаза, я понял, что алхимик внутри неё уже проснулся и начал раскладывать задачу на составные части.

— Так, давай по порядку… Маковая основа, вытяжка чёрного мака на горном спирте, это для угнетения магических каналов, чтобы паразиту стало труднее цепляться за стенки. Дальше провокант: серная эмульсия с измельчённым лунным камнем, она даст короткий импульс, похожий на пульсацию ядра, и тварь потянется к нему, ослабив хватку. Потом связующее, живица горной сосны на двойной перегонке, без неё состав разложится в крови и до цели просто не дойдёт. И последнее, стабилизатор, корень зимней полыни, иначе эмульсия расслоится раньше, чем попадёт в ядро, и вся работа насмарку.

Она подняла на меня глаза, и в них горел тот самый огонёк, который появлялся у Надежды каждый раз, когда перед ней ставили задачу, за которую нормальный алхимик не взялся бы без месяца подготовки и команды ассистентов.

— Я такого никогда не варила, — сказала она прямо. — Даже близко ничего подобного. Ковригин пишет, что состав готовится в три этапа с промежуточным охлаждением, а финальное смешение провоканта со связующим требует контроля температуры с точностью до полуградуса. Одно неверное движение, и вместо лекарства получится яд, который добьёт пациента быстрее паразита.

Она замолчала, снова посмотрела на страницу, потом на свои руки, потом на меня, и улыбнулась так, как улыбается человек, которому предложили прыгнуть с обрыва и который обнаружил, что ему это нравится.

— Когда начинаем?

Вот за это я и ценил Надежду. Другой алхимик потратил бы час на объяснения, почему это невозможно, и ещё час на перечисление условий, при которых он, может быть, согласился бы попробовать. Надя же прочитала рецепт, оценила сложность, честно признала, что никогда не делала ничего подобного, и спросила, когда начинаем.

— Прямо сейчас. Чего не хватает?

Она быстро прошлась по полкам, открывая банки, проверяя мешочки, взвешивая на ладони содержимое склянок с привычной точностью человека, который знал свои запасы наизусть.

— Лунного камня нет. Нужен измельчённый, тонкого помола, не менее двадцати граммов. И горного спирта осталось на донышке, а для маковой основы нужно не меньше полулитра.

Я повернулся к Суслику.

— Слышал? Лунный камень, двадцать граммов, тонкий помол. И пол литра горного спирта. Найдёшь?

Суслик торопливо кивнул и, судя по выражению лица, обрадовался этому поручению больше, чем любому другому за последние сутки, потому что оно давало ему законный повод оказаться как можно дальше от меня.

— У Ефима должно быть и то и другое, — сказал он, уже пятясь к двери. — А если у него не найдётся, попробую у Захара Скрытного, тот из Мёртвых земель таскает камни, а спирт у него всегда в запасе.

— Тогда чего стоишь? Дуй отсюда. Каждый час на счету.

Суслика не пришлось просить дважды. Водяник выскользнул за дверь так быстро, что колокольчик над притолокой звякнул уже в пустоту. Мы с Надеждой поднялись наверх, в лабораторию, и пока она разжигала печь и доставала инструменты, я устроился за столом с Ковригиным и ещё раз прошёлся по разделу, посвящённому методам извлечения.

Ковригин описывал три подхода к извлечению: хирургический, алхимический и комбинированный. Хирургический отпадал сразу, потому что требовал мага-целителя не ниже ранга А, способного напрямую отделить нити паразита от ядра, не повредив структуру, а такого мага у нас не было и в обозримом будущем не предвиделось. Комбинированный, по сути, представлял собой смесь первых двух и упирался в ту же проблему: без целителя высшего ранга он был бесполезен.

Оставался алхимический, при котором в тело вводился состав, заставляющий паразита ослабить хватку и выйти из ядра самостоятельно, после чего тварь извлекали через рот, через магические каналы или, в особо запущенных случаях, через разрез.

Именно этот вариант нам и предстоял, и по счастливому стечению обстоятельств у меня под рукой был лучший алхимик, которого я мог себе представить.

Пока я листал Ковригина, Надежда разжигала печь и расставляла на стойке ингредиенты. В какой-то момент она полезла на верхнюю полку, достала оттуда небольшой артефакт в виде синего кристалла на медной подставке и принялась его крутить, нажимать, встряхивать и даже, кажется, уговаривать.

— Серафима подарила, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Охлаждает комнату во время приготовления зелий. Незаменимая вещь! Когда работает…

Только вот сейчас кристалл определенно не работал. Надежда повертела его ещё раз, щёлкнула по подставке ногтем, поднесла к уху, как будто надеялась услышать признаки жизни, после чего поставила обратно на полку и выругалась с таким чувством, что у Марека дёрнулась бровь.

— Всё время забываю отнести на подпитку. Ладно, будем работать по-старому.

По-старому означало, что Надежда без малейшего стеснения стянула через голову рубаху, сбросила штаны, оставшись в одной тонкой сорочке на бретельках, под которой не было ровным счётом ничего, и принялась искать фартук, который, как выяснилось, завалился за нижний ящик у стены. Надежда присела на корточки, не нашла, чертыхнулась, встала на четвереньки и потянулась рукой за ящик, и сорочка, которая и без того едва прикрывала бёдра, задралась до поясницы, явив миру то, что никакое нижнее бельё не прикрывало, потому что никакого нижнего белья там и не было.

За спиной раздался грохот.

Марек, который рванулся к Надежде с такой скоростью, будто ей угрожает опасность, снёс по дороге табуретку, и та с оглушительным грохотом полетела в стеллаж, звякнув по банкам. Капитан уже стоял между мной и Надеждой, загораживая её спиной и сжимая в руке куртку, которую он, видимо, схватил на бегу.

Надежда выпрямилась с фартуком в руках и посмотрела на Марека с искренним недоумением.

— Мареша, ты чего? Что-то случилось?

Марек молча набросил ей на плечи куртку, а уши у него были такого цвета, что могли бы служить сигнальными фонарями на сторожевой вышке.

— Милый, — Надежда мягко, но решительно сняла куртку с плеч и вернула её капитану, — солнышко моё, ты сейчас тратишь время, которого у нас нет. Маковая основа варится при температуре, от которой волосы на руках скручиваются, и если я буду стоять у котла в твоей куртке, то через десять минут ты будешь откачивать меня от теплового удара вместо того, чтобы помогать.

Она повязала фартук, который теоретически прикрывал переднюю часть корпуса, а практически оставлял открытыми спину, плечи, большую часть бёдер и всё остальное, на что фартуку попросту не хватало ткани, и повернулась к Мареку.

— К тому же господин Морн давно привык к тому, как я работаю. Мы с ним в этой лаборатории столько часов провели бок о бок, что он, бедняга, даже специально приучал меня одеваться, когда я спускаюсь вниз, в лавку, чтобы покупатели не разбежались. Или наоборот, чтобы не набежали лишние, — она усмехнулась. — Так что убери свою ревность куда подальше, тем более что я для господина Морна старуха, которая годится ему в матери. Ведь правда, господин Морн?

Она посмотрела на меня, явно ожидая подтверждения.

— Чистая правда, — сказал я, не отрывая глаз от книги. — Надежда для меня как родная тётушка. Строгая, заботливая и совершенно не вызывающая никаких непристойных мыслей. Вот ни одной. Вообще. Ни капли.

Мысли, разумеется, возникали. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и женщины в районе сорока всегда нравились мне куда больше, чем двадцатилетние. Но об этом ни Надежде, ни тем более Мареку знать не следовало, потому что капитан при всей своей военной невозмутимости вполне мог решить, что защита чести женщины важнее субординации, а проверять это на практике мне сегодня уже хватило.

Марек забрал куртку, подобрал опрокинутую табуретку, поставил на место и вернулся к стене с выражением лица, которое означало: «я всё принял, я всё понял, но мне это не нравится, и если кто-нибудь ещё раз назовёт меня Марешей при посторонних, я за себя не ручаюсь».

Впрочем, насчёт жары Надежда оказалась права. Как только в котёл отправилась первая порция чёрного мака и печь заработала на полную, температура в лаборатории полезла вверх с такой скоростью, что уже через десять минут одежда превратилась из средства защиты в средство пытки.

Первым сдался Марек, сбросив верхнюю рубаху и обнажив торс, покрытый таким количеством шрамов, что они образовывали собственный узор, более информативный, чем любая магическая печать, и означавший примерно то же самое: «человек, к которому лучше не лезть». Я продержался минутой дольше, чисто из упрямства, после чего рубаха всё-таки отправилась на крючок у двери, где тут же начала парить от жара.

Так мы и работали: Надежда у котла, в сорочке и фартуке, помешивая варево с сосредоточенностью хирурга над операционным столом, я за столом с книгой Ковригина и собственными заметками, а Марек у стены, готовый в любую секунду подать, принести или прикрыть Надежду чем-нибудь, если та вдруг не слишком удачно нагнётся. Сизый, которому я велел сидеть тихо, забился в угол на мешок с сушёной ромашкой и последние полтора часа молчал с таким героическим усилием, что, казалось, от натуги у него сейчас треснет клюв.

Надежда подбросила дров в печь, и температура в лаборатории, которая и без того напоминала преддверие ада, скакнула ещё на несколько градусов. Из угла на мешке с ромашкой донёсся сдавленный стон, потом шипение, потом звук, похожий на свист закипающего чайника, а потом Сизого прорвало.

— Всё! Всё, братан, я больше не могу! Я тут сижу, молчу, как рыба, полтора часа! Это рекорд, между прочим! Реально мой личный рекорд, можешь засечь! И за это время ни слова, ни звука, сижу тихо, терплю, потому что братан попросил, а я тебя уважаю!

— Сизый…

— А кто-нибудь подумал, каково мне⁈ Вы рубахи скинули и вам полегчало, а я свои перья снять не могу! Сижу тут, как гусь в печке, медленно запекаюсь заживо, и никому до этого дела нет!

Он вскочил с мешка и обвёл крылом полуголую Надежду, Марека и меня.

— А я, между прочим, думал, что попал в приличную компанию! Культурные люди, образованные, с манерами! А тут что⁈ У людей вообще стыда нет⁈ Надя в ночнушке, которая прикрывает примерно ничего! Капитан голый по пояс, весь в шрамах, стоит у стены и мышцами играет, как будто выступает на столичном конкурсе женихов! А братан мой так вообще отдельная песня! Сидит раздетый, потный, с книжкой, делает умное лицо, типа он тут исключительно ради науки, а рядом красивая женщина в одной тряпочке наклоняется над котлом, и он, значит, совершенно ничего не замечает! Братан, я химера, у меня мозгов может и поменьше, но глаза-то на месте! У вас тут не лаборатория, у вас тут бордель с образовательным уклоном! Стыд-то поимейте!

— Сизый, заткнись.

— Нет, ну правда! Нельзя же так с пернатым! Я, может, существо впечатлительное! У меня теперь моральная травма на всю жизнь! Мне потом это всё в кошмарах будет сниться! Голый капитан, полуголая Надя, братан с книжкой и потный котёл! Мне теперь к лекарю надо, лечить душевную травму! Причём за ваш счёт!

Надежда, не отрываясь от котла, молча подняла с пола деревянную ложку и не глядя швырнула её в Сизого. Ложка просвистела в сантиметре от его клюва, врезалась в стену и отскочила на мешок с ромашкой.

— Эй! — Сизый подпрыгнул так, что мешок с ромашкой лопнул по шву. — Она мне чуть клюв не снесла!

— В следующий раз не промажу, — пообещала Надежда, не отрываясь от котла.

— Братан! Ты это видел⁈ Боевое ранение на рабочем месте! За что⁈ За правду⁈

— Заслужил. И я тебе уже предлагал подождать внизу, так что если хочешь сохранить второй глаз и клюв в придачу, лучше спустись и не мешай.

— Как это спуститься⁈ Я важная часть команды, братан! Важнейшая! А если что-то случится, а Сизого нет рядом⁈ Кто тебя прикроет⁈ Кто поддержит⁈ Нет, мой долг быть здесь, рядом с тобой, чего бы мне это ни стоило!

— Тогда сиди и молчи.

Сизый оглядел комнату и, судя по выражению морды, обнаружил, что количество союзников в помещении стремилось к нулю.

— Несправедливость, — пробормотал он, устраиваясь обратно на останках мешка с ромашкой. — Произвол. Тирания. Запомните все: Сизый молчал, терпел полтора часа, получил ложкой за объективное наблюдение, а когда ему предложили уйти, остался из чувства долга. И никто даже спасибо не сказал. Как же жестока со мною судьба…

Надежда уже не слушала, так как находилась в том состоянии, которое я за последний месяц научился распознавать: полное погружение, когда внешний мир сужался до котла, весов и ингредиентов, а всё остальное переставало существовать. Южный акцент, который обычно проступал, когда она волновалась, исчез полностью, уступив место ровному, сосредоточенному голосу профессионала, работающего на пределе своих навыков.

— Так, господин Морн, мне нужна вторая порция мака, вон та ступка на краю стойки. Мелкий помол, отмерьте ровно восемнадцать граммов на латунных весах, ни больше, ни меньше, тут точность важнее скорости. Мареша, возьми вон ту бутыль с синей пробкой, это горный спирт, нужно ровно двести миллилитров. И лей медленно, по стенке котла, тоненькой струйкой, не в центр, потому что если плеснёшь резко, спирт вспенится и потянет за собой половину основы, а нам потом это полдня исправлять.

Я подошёл к стойке, где стояла ступка с перемолотым чёрным маком. Порошок был тёмным, почти чёрным, с маслянистым блеском, и при ближайшем рассмотрении казался живым, потому что мельчайшие частицы переливались в свете печи, меняя оттенок от антрацитового до тёмно-багрового. Я отвесил восемнадцать граммов на латунных весах, проверил стрелку дважды, потому что шутить с алхимией мне хотелось примерно так же, как щекотать спящего медведя, и высыпал порошок в глиняную чашу.

— Теперь отдайте мне и отойдите, дальше я сама, — Надежда приняла чашу и заглянула в неё, проверяя помол. — Мак пойдёт порциями, по щепотке каждые тридцать секунд, не чаще. Тут дело вот в чём: если высыпать всё разом, он сгорит, основа пойдёт горечью, а горечь забьёт связующее, и зелье до ядра просто не дойдёт, разложится в крови по дороге. Так что мне нужна полная тишина и чтобы никто не болтал под руку.

Она многозначительно посмотрела на Сизого, и мы с Мареком синхронно сделали то же самое, так что химера оказался под тремя парами глаз одновременно.

Сизый выдержал это ровно секунду, после чего демонстративно скрестил крылья на груди и отвернулся к стене с видом оскорблённой невинности, всей своей позой говоря: «Я вообще молчу, я тут ни при чём, и то, что вы все на меня уставились, лишний раз доказывает, что в этом коллективе царит произвол и предвзятость».

Удовлетворившись тем, что угроза болтовни временно нейтрализована, Надежда вернулась к котлу и начала сыпать мак. Щепотка, пауза, щепотка, пауза. Движения были точными и размеренными, как у часового механизма, и с каждой порцией жидкость темнела, переходя от мутного серого к глубокому чернильному цвету, который поглощал свет, как бездонный колодец. Пар, поднимавшийся над котлом, тоже изменился: из обычного белого он стал странным, с лёгким фиолетовым отливом, от которого по краям стойки начала конденсироваться влага, стекавшая по стенам маслянистыми каплями.

Жар от печи усилился, и Надежда, не прерывая работы, подняла свободную руку и тыльной стороной ладони вытерла пот со лба, отведя при этом бретельку сорочки в сторону. Тонкая ткань, и без того насквозь мокрая от пара, сползла с плеча, обнажив ключицу, верхнюю часть груди и на мгновение чуть больше, чем Марек готов был стерпеть. Капитан дёрнулся, но Надежда уже поправила бретельку, даже не заметив, что именно произошло, и кивнула на бутыль с синей пробкой.

— Мареша, спирт. Давай, как я объясняла, тонкой струйкой по стенке, не в центр.

Марек, явно обрадовавшись возможности занять руки чем-нибудь, кроме попыток прикрыть Надежду, взял бутыль и начал лить спирт по стенке котла с той же методичностью, с какой чистил оружие или планировал маршруты. Запах ударил мгновенно и так резко, что глаза защипало, а в носу возникло ощущение, будто кто-то протолкнул туда горящую спичку. Надежда даже не моргнула, только чуть откинула голову назад, пропуская первую волну испарений, и продолжила работать.

— Теперь самое весёлое, — она полезла под стойку и вытащила оттуда каменную ступку с желтоватым порошком. — Серная эмульсия. Господин Морн, возьмите лунный камень и измельчите в порошок. Кристаллы должны быть мельче песка, иначе эмульсия не схватится.

Я взял мешочек, который принёс Суслик, высыпал на стойку горсть молочно-белых кристаллов и принялся толочь их в ступке. Лунный камень оказался неожиданно упрямым: кристаллы не хотели крошиться, а норовили выпрыгнуть из ступки при каждом ударе пестика, и мне пришлось прикрывать ступку ладонью, рискуя отбить пальцы, но не давая камням разлететься по всей лаборатории.

— Мельче, — сказала Надежда, мельком заглянув в ступку. — Ещё мельче. Пока не перестанете чувствовать отдельные крупинки под пальцами.

Я толок, и с каждым ударом кристаллы мельчали, превращаясь из острых осколков в матовую пыль, которая начала мерцать бледным голубоватым светом, когда достигла нужной тонкости. Десять минут работы, от которой заныло запястье и вспотели ладони, и в ступке осталась горсть мерцающего порошка, похожего на измельчённый лунный свет, если бы кому-нибудь пришло в голову провернуть такую процедуру.

— Годится, — Надежда забрала ступку, высыпала порошок в серную эмульсию и начала перемешивать деревянной лопаткой, быстро, с постоянной скоростью, по часовой стрелке. — Сто двадцать оборотов. Ни больше, ни меньше. На сто двадцать первом обороте серная эмульсия начнёт кристаллизоваться, и тогда всё можно выбрасывать.

Она считала про себя, и губы беззвучно двигались, отсчитывая обороты, а я стоял рядом, наблюдая, как из желтоватой кашицы рождается нечто новое: вязкая масса молочного цвета с прожилками голубого свечения, которое пульсировало в такт её движениям, будто зелье уже было живым и подстраивалось под ритм создательницы. На сто пятнадцатом обороте Надежда замедлилась, на сто восемнадцатом почти остановилась, и два последних оборота сделала так медленно, что лопатка едва ползла через густеющую массу.

На сто двадцатом она вытащила лопатку и отступила на шаг.

— Провокант готов.

Я посмотрел на содержимое ступки. Масса мерцала ровным пульсирующим светом, похожим на сердцебиение, и если закрыть глаза, можно было почти обмануться, приняв это мерцание за пульсацию настоящего магического ядра. Именно в этом был смысл: паразит, спящий в замороженном ядре Фрола, должен был принять этот импульс за источник энергии, разжать хватку и потянуться к нему, как червь тянется к свету.

— Теперь связующее, — Надежда вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу желтоватой пыли, и повернулась к котлу с маковой основой. — Это самое сложное. Связующее должно удержать провокант активным достаточно долго, чтобы паразит успел отцепиться, но не настолько, чтобы оно начало резонировать с ядром пациента. Потому что если зарезонирует, это как бросить ещё одного паразита, только алхимического.

Она достала из-под стойки тёмную бутыль без этикетки, отлила несколько капель в мерную ложку и понюхала. Потом кивнула каким-то своим внутренним расчётам и повернулась к котлу.

— Смола горного ясеня, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Единственное связующее, которое не конфликтует с серной эмульсией и не разрушает маковую основу. Стоит как крыло дракона, и найти её в Сечи — чудо, но я запаслась ещё прошлой весной, в родном городе, когда с караваном пришёл один знакомый торговец.

Она капнула смолу в котёл, ровно три капли, и содержимое котла вздрогнуло, как живое. Чернильная жидкость расступилась, впустив смолу, потом сомкнулась снова, и цвет начал меняться: из чернильного в тёмно-зелёный, из тёмно-зелёного в бурый, и наконец застыл на чём-то среднем между цветом старого мёда и болотной тины. Запах стал мягче, потерял остроту спирта, и теперь в нём слышалось что-то хвойное, густое, как зимний лес.

— Так, Мареша, вставай к котлу, — Надежда сунула Мареку длинную деревянную ложку. — Будешь мешать. Медленно, от краёв к центру, не останавливаясь ни на секунду. Мне нужны свободные руки для добавок, а господин Морн пусть пока готовит провокант.

Марек взял ложку и встал к котлу с видом человека, получившего боевой приказ. Надежда встала за его спиной, вплотную, положила ладони поверх его рук на рукояти ложки и прижалась к нему, направляя движение. Через мокрую насквозь сорочку к его голой спине прижались две мягкие округлости, которые Марек последний час героически старался не замечать, и со стороны это выглядело настолько откровенно, что у постороннего наблюдателя немедленно возникли бы серьёзные сомнения в алхимической природе происходящего.

Капитан окаменел.

— Вот так, чувствуешь? — она провела его руку по плавной дуге от края котла к центру, неторопливо и мягко. — Именно с таким нажимом и именно с такой скоростью. Не быстрее, не медленнее, не сильнее и не слабее. Если слои перемешаются неравномерно, основа расслоится, и мы потеряем всю партию мака, а второй у нас нет.

— Надежда, — процедил Марек голосом, в котором военная выдержка трещала по швам, — тут как бы люди…

— Где люди? — Надежда искренне не поняла. — Какие люди? Тут господин Морн, который и не такое видел, и Сизый, который вообще химера. Мареша, солнышко, я тебе показываю правильное движение руки, потому что на словах этому не учатся, это нужно прочувствовать через тело, а если ты сделаешь хоть один неровный круг, зелье можно будет вылить в канаву, и Фрол покойник, и вся работа насмарку. Так что давай, работай и не отвлекайся на всякие глупости.

Из угла послышался сдавленный звук. Сизый зажимал клюв обеими руками и мелко трясся от беззвучного хохота, а в его круглых жёлтых глазах отчётливо читалось, что каждая деталь этой сцены уже записана в память и при первой возможности будет пересказана всей Академии с подробностями и звукоподражаниями.

Марек, к его чести, ни разу не сбился. Руки двигались ровно и послушно, хотя уши у него побагровели настолько, что в темноте ими можно было бы освещать дорогу. Надежда кивнула, удовлетворённо хмыкнула, отступила и переключилась на добавки, бросая в котёл щепотки трав, названия которых она произносила скороговоркой, на одном дыхании, и каждая щепотка чуть меняла оттенок или густоту варева.

Я тем временем занялся провокантом. Серная эмульсия смешивалась с измельчённым лунным камнем в отдельной ступке, и работа требовала аккуратности, потому что стоило нажать чуть сильнее, и порошок начинал искрить, а стоило ослабить нажим, и крупинки оставались слишком крупными, чего Надежда, судя по её подходу к делу, точно бы не одобрила.

— Сейчас, — Надежда кивнула мне, не отрываясь от котла. — Лейте всё, господин Морн. Одним движением, плавно, не прерываясь и не дёргая рукой.

Я перевернул ступку над котлом. Мерцающая масса скользнула в зелье, и на секунду всё замерло: поверхность стала гладкой, как зеркало, отразив моё лицо, уставшее, потное и с выражением, которое можно было описать словами «пожалуйста, пусть это сработает». А потом зеркало лопнуло, зелье вскипело пузырями бледно-голубого света, перемешалось, успокоилось и обрело финальный цвет: тёмный янтарь с золотыми искрами, которые медленно вращались внутри жидкости, как крошечные звёзды в миниатюрной вселенной.

Надежда взяла ложку, зачерпнула, посмотрела на свет. Потом понюхала. Потом поднесла к уху и даже послушала.

— Готово, — удовлетворённо произнесла она.

Мы разлили зелье в три фарфоровые бутыли, которые Надежда запечатала воском и обернула тканью, пропитанной каким-то составом, предотвращающим потерю свойств. Я натянул рубаху, Марек последовал моему примеру, и из угла на останках мешка с ромашкой немедленно раздался вздох такого искреннего облегчения, будто Сизый последние три часа задерживал дыхание.

— Наконец-то! — химера вскочил на ноги и принялся отряхивать перья от ромашки, которая набилась в них так плотно, что он стал похож на голубя, упавшего в цветочный горшок. — Мы уходим, да? Скажите, что мы уходим! Я больше ни секунды не проведу в этой душегубке!

— Уходим, — сказал я, забирая бутыли со стойки.

Сизый радостно рванул к лестнице первым, едва не снеся перилла крылом, и его топот по ступенькам был, пожалуй, самым счастливым звуком, который я слышал за последние сутки.

Я задержался на секунду, глядя на остывающий котёл и фарфоровые бутыли в своих руках. Зелье готово, и это хорошо. Но это была лёгкая часть. Теперь предстояло самое сложное: ввести состав, одновременно удерживая паразита в заморозке и контролируя состояние ядра, которое могло отреагировать на вмешательство как угодно. И всё это с первой попытки, потому что второй у нас точно не будет.

Я перехватил бутыли поудобнее и двинулся к лестнице.