Восхождение Морна. Том 5

Глава 5 Праздник с привкусом холода

Кружка выскользнула из пальцев и грохнулась на стол, расплескав пиво по столешнице и заодно по рукаву Марека. Правая рука, которая ещё утром уверенно держала меч, отказывалась держать глиняную посудину — пальцы разжимались сами, будто кто-то перерезал верёвочки, за которые они крепились к ладони.

Я перехватил кружку левой. Та пока ещё слушалась, хотя «слушалась» — очень сильное слово для руки, которая дрожала на каждом глотке и половину пива доносила не до рта, а до подбородка. Ещё пара таких вечеров, и я освою технику питья носом.

Марек покосился на лужу пива, стряхнул капли с рукава двумя короткими движениями и вернулся к наблюдению за залом.

— Рёбра? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пальцы.

— Покажите.

— Марек.

— Наследник.

Мы посмотрели друг на друга. За сегодня этот ритуал повторился уже несколько раз: он пытался меня лечить, я отказывался, он настаивал, и в итоге кто-то из нас сдавался. Обычно я, потому что Марек мог повторять «покажите» с неизменной интонацией до тех пор, пока солнце не взойдёт, сядет обратно и взойдёт снова.

Я протянул правую руку. Он взял её обеими — осторожно, как берут раненую птицу, хотя выглядел при этом так, будто проводит инспекцию казарменного инвентаря. Согнул каждый палец, проверил сухожилия, нажал на костяшки. Я не дёрнулся, хотя средний палец отозвался безумной болью.

— Трещина, — сказал Марек. — Средний и безымянный. Скажу Наде, чтобы приготовила тебе восстанавливающую мазь. Но дня на три придётся забыть о тренировках.

— Максимум — два.

— Три.

— Марек, у меня ещё восемь рабочих пальцев и две ноги. Я не при смерти.

— Вы и при смерти скажете то же самое.

Тут он, к сожалению, был прав.

Марек аккуратно положил мою руку на стол, придвинул кружку к левой и откинулся на спинку лавки, скрестив руки на груди. Его мысли сейчас были заняты тем же, чем и мои, а именно рассказом Себастьяна, который я передал капитану сразу после боя. Кто-то стоял за сегодняшним спектаклем на арене, кто-то без лица, без имени и без внятных намерений, и это раздражало меня значительно больше, чем сломанные пальцы.

Но думать об этом прямо сейчас было всё равно что собирать мозаику в темноте: фрагменты есть, картинки нет, а вокруг шумит таверна и пахнет подгоревшим мясом, прокисшим пивом и потом нескольких десятков человек, каждый из которых считает своим долгом хлопнуть меня по плечу и рассказать, как именно я победил.

Думать нам, впрочем, откровенно мешали.

Таверна «Медный котёл» была набита так, что хозяин, худой жилистый мужик с вечно мокрым полотенцем на плече, метался между столами с выражением человека, который не мог решить, радоваться ему или плакать. Дело в том, что половина Сечи почему-то решила, что моя победа — это их личный праздник, и пришла его отмечать, а бочки пустели быстрее, чем он успевал выкатывать новые.

Ко мне подходили незнакомцы. Хлопали по плечу, неизменно по больному, ставили передо мной кружки, которые я не мог поднять, и пересказывали бой в версиях, которые уходили всё дальше от реальности с каждым новым пересказом. Один здоровяк с красной мордой и руками грузчика, из тех, что разговаривают громче, чем думают, клялся, что видел, как я метнул магическую молнию. До которой мне, к слову, ещё учиться и учиться, но его это не смущало.

— Вот такая! — он развёл руки шире плеч. — Синяя! Прямо в грудь тому огненному!

Второй, постарше, с аккуратной бородкой, которую он поглаживал после каждой фразы, будто проверял, на месте ли она, замотал головой.

— Да не было никакой молнии, ты чего! Зато он медведя голыми руками задушил. Я сам видел!

Потапыч сражался на моей стороне, но мужика с бородкой такие мелочи совершенно не смущали.

Третий, тощий, лысый, с бегающими глазками завсегдатая всех таверн разом, слушал обоих, хлебал пиво и наливался праведным возмущением с каждым глотком. Наконец он хлопнул кружкой по столу так, что у соседей подпрыгнули тарелки.

— Да вы чё вы оба несёте? Вы на арене-то были вообще или с чужих слов гоните?

— А ты был, что ли? — здоровяк насупился.

— Был! Вот всё видел вот этими вот глазами! — лысый ткнул себя пальцами в глаза, чуть не выколов один. — Когда девчонку огнём приложили, Морн сам на медведя запрыгнул, заорал как бешеный и верхом на нём в огневика влетел!

— Погоди, — здоровяк нахмурился, и было видно, что думать и говорить одновременно ему очень непросто. — Он что, кидал молнии, пока ехал верхом на медведе?

— А чему ты удивляешься? — торговец погладил бородку. — Руки-то свободны. Сидишь на медведе, кидаешь молнии. Удобно.

— Да какие молнии? — лысый аж подпрыгнул на лавке. — Я же говорю, он верхом на фамильяре был! Без всяких молний! Просто на медведе! А молнии ваши… — он замялся на секунду, потом махнул рукой. — Может, потом кидал. Не знаю. Я в какой-то момент отвернулся, у меня пиво проливалось.

Здоровяк открыл рот, собираясь возразить, но торговец его опередил:

— А я слышал, что медведь ещё и огнём дышит. Это правда?

— Да кто тебе такое сказал?

— Мужик у стойки. Вон тот, рыжий.

Все трое повернулись к стойке. Рыжий мужик мирно пил пиво и понятия не имел, что только что приписал Потапычу способность к огненному дыханию.

Если эти трое продолжат в том же темпе, к утру Потапыч будет дышать огнём, стрелять молниями и, вероятно, разговаривать на трёх языках.

Да уж… каждый раз одно и то же: стоит мне сделать что-нибудь заметное, как история обрастает такими подробностями, что через неделю я сам себя не узнаю. Не удивлюсь, если в столице уже считают, что я порождение древнего демона, который выбрался из преисподней, захватил тело изгнанного Морна и теперь собирается захватить Империю.

Хотя, если подумать, насчёт демона они будут не так уж далеки от истины. Тело-то Артёмкино я действительно занял, так что разница между мной и демоном — вопрос терминологии.

Впрочем, сейчас это тело выглядело так, что ни один уважающий себя демон в него бы не полез. Рёбра скрипели при каждом вдохе, бедро пульсировало под повязкой, а обожжённое предплечье было замотано в столько слоёв, что напоминало недоделанную мумию.

Выглядел я паршиво, но в Сечи на это никто не обращал внимания: если после боя ты сидишь, а не лежишь, значит победил, а если победил, значит заслужил выпивку. Вот только пока я тихо сидел в углу, пытаясь донести пиво до рта левой рукой, кое-кто праздновал победу с куда большим размахом.

Сизый, например, забрался на центральный стол у камина. Причём именно на стол, потому что звёзды не сидят на лавках вместе с простыми смертными. Он скрестил птичьи ноги, расправил перья и принимал восхищение публики с видом полководца, вернувшегося с триумфальной победой.

Вокруг него сгрудилось человек пятнадцать: ходоки, зеваки, пара студентов и один пожилой мужик, который, кажется, зашёл сюда случайно выпить кружку пива, но проникся и уходить уже не собирался.

— … и тут он на меня! — Сизый размахивал руками так широко, что ближайшим слушателям приходилось отклоняться, чтобы не получить когтями по лицу. — Здоровый, с двумя мечами, глаза бешеные! А я что? А я стою! Один! Братан за спиной лежит, медведь на другом конце арены, помощи ноль! И этот на меня прёт, а я ему — бац!

Бита со свистом рассекла воздух в опасной близости от чьей-то головы. Мужик пригнулся, но не обиделся, потому что обижаться на Сизого в этот вечер было всё равно что обижаться на праздничный фейерверк за то, что искра попала в глаз.

— Прямо в челюсть! Он — бах! — на песок! Лежит! А я стою над ним и говорю: «Это тебе за братана!»

Насчёт последней фразы Сизый не соврал, а вот всё остальное было, скажем так, творчески переосмыслено. Причём с каждым пересказом масштаб подвига рос. Я слышал уже третью версию за вечер, и если дело пойдёт так дальше, то к четвёртой окажется, что Сизый вообще сражался в одиночку, пока я попивал чаек где-то на краю арены.

— Ещё! Ещё расскажи! — крикнул кто-то из дальнего угла, и перед Сизым появилась новая кружка.

Он принял кружку с достоинством монарха, принимающего дань, отпил, вытер клюв тыльной стороной когтистой руки и продолжил, потому что Сизый замолкал только в двух случаях: когда спал и когда его замораживали в стену. Второе случалось чаще, но Серафимы сегодня с нами не было.

Она ушла ещё во время боя, и Надежда, которая пыталась её догнать, сказала только, что Озёрова попросила её не трогать. Так что единственный человек, способный заткнуть Сизого, отсутствовал, и он этим пользовался на полную.

— Так вот! Он падает, а второй, огневик, разворачивается ко мне! Пламя в руках, глаза горят, жар такой, что у меня перья на груди затрещали! И я такой думаю…

— Чё ты думаешь, пернатый! — хохотнул бородатый ходок со шрамом через щёку. — Ты ж час назад рассказывал, что даже испугаться не успел!

— Так, а я и не испугался! Просто в прошлый раз забыл рассказать про эту часть! Стою, значит, и думаю: «Ну, Сизый, вот оно. Настало твоё время». Хватаю биту, разбегаюсь и со всей дури ему в бочину! Он аж закрутился! Пламя во все стороны, перья мои горят, мне больно, но я остался стоять на ногах! Потому что я воин!

Вот тут зал заревел. Кто-то свистнул, кто-то застучал кружкой по столу, и Сизый купался в этом, как голубь в луже после дождя, только лужа была из чужого восторга и бесплатного пива. Кто-то попросил показать «тот самый удар», и Сизый с наслаждением продемонстрировал, замахнувшись от плеча и опрокинув чью-то кружку. Хозяин кружки вскочил, но трое слушателей тут же встали стеной.

— Да ладно тебе, это ж Сизый. Ему сегодня можно!

Вот тут Сизый заметил меня. Вернее, он меня и раньше видел, но до этого момента ему хватало публики, а теперь ему понадобился главный свидетель.

— Братан! — он ткнул в меня когтистым пальцем через весь зал. — Братан, подтверди! Расскажи им, как я того здорового уложил!

Пятнадцать голов повернулись ко мне. Я не торопясь отпил пива и вздохнул:

— Да-да, всё так и было.

Сизый просиял так, что перья на загривке встали дыбом от удовольствия.

— Все слышали, что братан сказал⁈ Он сам сказал, что я лучше него!

Я этого не говорил, но поправлять Сизого в разгаре его звёздного часа было бы всё равно что отбирать кость у счастливой собаки. Бессмысленно, жестоко и чревато укусами.

Так что я промолчал, а зал принял моё молчание за подтверждение, и понеслось. За Сизого пили, его имя выкрикивали через весь зал, и от каждого выкрика перья распушались всё сильнее, а голос звучал всё громче. Впервые в жизни он был не раздражающим спутником странного аристократа, а настоящей знаменитостью.

— Наследник, — Марек наклонился ко мне так, что со стороны это выглядело как разговор о пиве, но рука его уже лежала под столом, на рукояти ножа. — Дальний угол, у окна. Четверо. Сидят давно, но кружки полные.

Я не стал оборачиваться сразу. Потянулся за хлебом и на обратном движении скользнул взглядом по залу.

Дальний угол, у окна. Четверо. Вокруг хохотали, горланили песни, стучали кружками, а эти сидели молча, плечом к плечу, с нетронутым пивом и такими рожами, будто на похороны припёрлись, а не на праздник. Они смотрели на Сизого, и смотрели не так, как смотрят на забавную знаменитость.

Особенно выделялся жилистый, темноволосый, с серыми холодными глазами, которые жили отдельно от головы, цепляя детали по всему залу. Он сидел глубже остальных, в самой тени, но те трое были развёрнуты к нему вполоборота.

Дар зацепил всех четверых разом. Общий фон у компании был одинаковый: глухая, застарелая ярость, которая давно перестала кипеть и превратилась в ровный, постоянный жар. Эти люди были на кого-то злы, злы давно и привычно, и не собирались с этим расставаться.

Тройка читалась чуть проще: ярость, раздражение, немного скуки, ничего интересного. А вот жилистый на их фоне выделялся так же, как выделялся за столом. Те же сорок с лишним процентов расчёта, столько же интереса, и при всей ярости внутри он оставался собранным и ясным, будто злость была для него не помехой, а рабочим топливом.

Занятный вечер. Одни рассказывают, как я метал молнии верхом на медведе, а другие тихо сидят в углу и разглядывают мою химеру так, будто собираются открутить ему голову.

Жилистый, будто почувствовав взгляд, перевёл глаза с Сизого на меня. На секунду мы зацепились через весь зал, через дым, шум и чужие спины, и в его взгляде не было ни угрозы, ни вызова. Просто спокойная фиксация: я тебя вижу, ты меня видишь, так что запомним друг друга. Потом он отвернулся, бросил что-то своим, и все четверо поднялись разом, слаженно, будто по команде. Через минуту их стол стоял пустой, кружки полные, а рядом лежали четыре монеты ровной стопкой.

Я проводил их взглядом и оставил зарубку на память. Не сейчас. Сейчас мы празднуем, мои люди живы, а мрачные компании с нечитаемыми намерениями подождут до утра.

Из нашей компании не хватало двоих. Потапыча отвели в Академию сразу после боя, и по словам Данилы, который вызвался его сопровождать, медведь учуял праздничную бочку с мёдом, налопался до отвала и завалился спать прямо посреди двора, перегородив дорожку. Серафима ушла ещё во время боя, Надежда пыталась её догнать, но вернулась одна и сказала только, что та попросила её какое-то время не трогать.

Так что за нашим столом остались я, Марек, Надежда и Маша, которую Надежда привела из дамской комнаты минут десять назад. Девушка сидела на краю лавки, сжавшись в свой привычный комочек, и комкала край мантии, как будто от этой мантии зависела её жизнь.

И тут Надежда достала из сумки флакон и налила Маше в кружку чего-то тёмного и густого.

— Выпей, — сказала она тем тоном, каким мамы говорят «надень шапку». — Это настойка, чтобы успокоить нервы. Мой рецепт, на травах, совершенно безвредная.

Маша посмотрела на кружку так, будто в ней плавал скорпион.

— Я не… мне не надо, я в порядке…

— Машенька, там ягодки, травки, всё вкусненькое. Попробуй глоточек.

Маша осторожно пригубила, сморщилась, пригубила ещё раз и задумалась. На третьем глотке она перестала морщиться, а уже допив протянула кружку обратно Надежде с таким видом, будто это был ягодный компот, а не алхимическая настойка. Надежда с улыбкой налила ещё, и я даже не стал спрашивать, сколько в этой безвредной настойке спирта, потому что Надежда была алхимиком, а алхимики относятся к спирту примерно так же, как повара к маслу: то есть совершенно не жалеют и льют от души.

Поначалу всё шло нормально. Плечи опустились, пальцы перестали комкать край мантии, и я даже подумал, что настоечка действительно просто успокаивает нервы. Но потом Маша начала улыбаться, и улыбка у неё оказалась совсем другой. Не та робкая дёрганая гримаска, к которой мы все привыкли, а настоящая, широкая, от которой морщинки собирались вокруг глаз.

Где-то на третьей порции она засмеялась. Не так, как смеялась обычно, тихо и в ладошку, а в голос, запрокинув голову, и смех этот был такой, от которого несколько человек за соседними столами обернулись. А потом она встала, прошлась по залу, и на ходу шлёпнула по заднице здоровенного ходока, который мирно пил пиво у стойки.

Ходок обернулся. Здоровый мужик, на две головы выше Маши, с плечами как у быка и кулаками, в каждый из которых она поместилась бы целиком. Маша уставилась на него снизу вверх, маленькая, растрёпанная, с румянцем на обе щеки и блеском в глазах, который показался мне до боли знакомым.

— Что такое? Хочешь что-то сказать, красавчик? — она покачивалась, тыкая ему пальцем в грудь. — Или хочешь врезать? Давай! Прямо в лицо! Вот сюда!

Она подставила щёку и постучала по ней пальцем, будто показывала, куда целиться. Ходок замер с кружкой на полпути ко рту. Несколько секунд он пытался сообразить, что делать с пьяной девчонкой ростом ему по грудь, которая только что шлёпнула его по заднице и теперь требует удара в лицо, но так и не сообразил, и беспомощно оглянулся на приятеля за стойкой.

— Не бери в голову, она безобидная, — хмыкнул жилистый мужик с перевязанным ухом, и отхлебнул пива. — Девка лишнего выпила. Сейчас ещё выпьет, затем проблюётся и затихнет. Они все такие.

Маша медленно повернулась к нему. Жилистый успел поставить кружку и даже ухмыльнуться ещё раз, прежде чем маленький кулачок прилетел ему в ухо, аккурат по перевязке. Мужик охнул, схватился за голову, повязка съехала ему на глаза, и пока он вслепую пытался её поправить, Маша уже стояла перед ним, упёрши руки в бока.

— Это кто тут безобидная? — она задрала подбородок так высоко, что чуть не опрокинулась назад. — Ну? Повтори. Давай. Я жду.

Ситуация начинала выходить из-под контроля. Первый ходок всё ещё стоял с кружкой, не понимая, при чём тут он. Второй пытался поправить повязку и при этом багровел на глазах, потому что получить по уху от девчонки весом в мокрого воробья на глазах у целой таверны — это было немного… обидно. А Маша, судя по её позе, была готова раздать ещё и собиралась делать это до тех пор, пока кто-нибудь её не остановит.

Я поймал взгляд Марека и кивнул. Капитан встал и пошёл к стойке. Первого ходока придержал за плечо, второму заступил дорогу, и оба как-то очень быстро потеряли интерес к Маше и вернулись к своему пиву. Марек постоял рядом ещё пару секунд, убедился, что вопрос закрыт, и сел обратно. Маша проводила ходоков взглядом победительницы и развернулась к залу в поисках новой жертвы.

Вот тогда я вспомнил, что уже видел такое. Самогон Кривого, ночная таверна, и пьяная девчонка верхом на медведе, которая орала «в очередь, сукины дети». Тогда дешёвое пойло выдернуло рубильник страха, и тихая мышка на пару часов стала тем, кем должна была быть с самого начала. А настойка Надежды, судя по скорости превращения, сработала ещё быстрее.

Пока Марек успокаивал ходоков у стойки, Надежда решила действовать иначе. Она подскочила к местному музыканту, сунула ему монету, что-то шепнула на ухо, и через секунду таверну залило быстрой мелодией, от которой ноги сами просились в пляс. Расчёт был простой: если девчонку не переключить, она найдёт себе следующую жертву и на этот раз точно не ограничится одним подзатыльником.

Расчёт сработал, но не совсем так, как Надежда рассчитывала.

Маша забыла про ходоков, про стойку, про всё на свете, допила четвёртую порцию, и музыка потянула её за собой. Сначала она просто покачивалась на месте, притопывая ногой, потом начала вертеть головой в такт, а через минуту забралась на ближайший стол, зацепилась мантией за чью-то кружку и залила себе весь подол пивом.

Несколько секунд она разглядывала расползающееся пятно с тем сосредоточенным вниманием, которое бывает только у пьяных, а потом подняла голову, обвела зал мутным, но на удивление решительным взглядом, и крикнула:

— Ну что, алкоголики, хотите шоу⁈

Таверна взревела так, что с потолочной балки посыпалась пыль. Маша схватилась за мантию и начала стягивать через голову, но левый рукав вывернулся наизнанку и намертво застрял на локте. Она дёрнула сильнее, запуталась, покачнулась, и стол, который до этого терпеливо выдерживал её пляски, видимо, решил, что с него хватит. Поэтому в следующую секунду Маша полетела вниз, прихватив с собой две кружки и чью-то тарелку, и грохнулась так, что звон посуды услышали, наверное, на другом конце улицы.

Таверна затихла. Я привстал, пытаясь разглядеть через головы, цела ли она. Секунда, другая, и я уже начал подниматься из-за стола, когда из-за опрокинутой лавки вынырнула растрёпанная голова, за ней рука с победно задранным кулаком, и на всю таверну раздалось:

— Это… было… круто!

Зал взорвался. Маша вскочила, уже без мантии, в студенческой рубашке, заправленной в юбку чуть выше колена, запрыгнула обратно на стол и начала танцевать. Рубашка на втором повороте выбилась из юбки, волосы растрепались окончательно, и Маше было на это глубоко плевать.

Она крутанулась, юбка задралась, и на секунду весь ближний угол таверны увидел маленькую попку в белых трусиках с нарисованными медведями. Кто-то присвистнул, кто-то заорал «давай, давай!», а здоровенный ходок за соседним столом, видимо решив, что это приглашение, полез на стол и потянулся шлёпнуть её по заднице.

Маша увернулась так ловко, будто делала это каждый вечер, развернулась к нему, упёрла руки в бока и с выражением полного праведного гнева на раскрасневшемся лице заорала:

— Яяяя! Крепоооость!

И ударила его ногой в грудь. Ходок, который весил раза в три больше, не удержался на краю стола и полетел вниз, опрокинув по дороге лавку и двух зевак, которые не успели отскочить.

Секунду стояла тишина. Потом таверна взорвалась рёвом, свистом и грохотом кружек по столам. Ходоки вокруг хохотали так, что у некоторых пиво шло носом, кто-то уже тянулся чокнуться за здоровье «этой малой», а лысый мужик с кустистыми бровями и носом, перебитым как минимум дважды, молча придвинул свою кружку подальше от танцующих ног и поднял её, салютуя незнакомой пьяной девчонке, которая только что сделала его вечер.

Тем временем Сизый понял, что внимание зала уплывало от него к какой-то девчонке на столе, а для него потеря публики была хуже ножа в спину. Он вскочил на свой стол, расправил перья веером и пошёл выдавать что-то птичье, дёрганое, с притопами шпорами и взмахами когтистых рук, от чего его слушатели шарахнулись и тут же заорали ещё громче.

Таверна окончательно превратилась в балаган: Маша плясала на одном столе, Сизый на другом, музыкант наяривал так, что струны гудели, и полтаверны стучало кружками в такт, а вторая половина хлопала и свистела.

Надежда к тому моменту уже поняла, что натворила, и попыталась стащить Машу со стола. Схватила за руку, потянула вниз, но Маша вцепилась в потолочную балку с силой, которую трудно было ожидать от человека с таким весом. Надежда потянула сильнее, Маша подтянулась вверх, обхватила балку руками и ногами и повисла, раскачиваясь и хохоча так, что половина зала хохотала вместе с ней.

Надежда отступила, выпрямилась, убрала прядь с виска и повернулась ко мне.

— Ни слова.

— Так я молчу.

— Вот и молчи.

— Надь, я только хотел спросить… а сколько спирта было в твоей безвредной настойке на травах?

Она покраснела, развернулась и ушла за стойку, не ответив.

Через какое-то время Маша всё-таки слезла с балки, потом со стола, и теперь кружилась в центре зала, маленькая, растрёпанная и абсолютно счастливая. Надежда, отойдя от смущения, танцевала рядом, не спуская с неё глаз и готовая подхватить, если девчонку совсем поведёт. Сизый перешёл к очередной версии подвига на своём столе, музыкант наяривал, и полтаверны стучало кружками в такт.

Со стороны всё выглядело как идеальный вечер. Победа, друзья, полная таверна людей, которые скандируют твою фамилию.

Но каждый тост за победу звучал чуть фальшивее предыдущего, потому что в голове крутилась карусель, которая не давала расслабиться. Себастьян, чёрная аура, мрачная четвёрка, которая разглядывала Сизого. Коль, которого увезли после боя неизвестно куда. Грач-огневик, исчезнувший с арены, пока его напарника уносили на носилках. Каждый кусочек был мелким сам по себе, но вместе они складывались в контур чего-то, у которого пока не было лица.

А потом по спине прошёл холод. Я замер с кружкой в руке и прислушался к ощущению. Это был не сквозняк от двери и не остывающий пот после боя, а что-то снаружи, за стенами таверны… оно смотрело на меня, и дар зудел на границе восприятия, пытаясь зацепить источник. Я медленно обвёл зал взглядом. Пьяные лица, дым, смех, ничего необычного. Но ощущение чужого присутствия не уходило, продолжая давить между лопаток.

И тут я понял, что «холодом» тянуло с улицы.

Марек смотрел на меня. Он не слышал и не чувствовал того, что чувствовал я, но за проведенное вместе время научился читать моё лицо не хуже дара, и то, что он сейчас на нём увидел, ему явно не понравилось. Я кивнул в сторону двери. Капитан встал, и мы двинулись к выходу.

Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый после таверной духоты, и я на секунду прикрыл глаза, впуская его в лёгкие. За спиной приглушённо гремела таверна, а здесь было тихо, только где-то капала вода с крыши и скрипела вывеска на ветру.

Марек встал справа, чуть позади, привычно закрывая спину. Я прислонился к стене и позволил себе выдохнуть. Камни были прохладные, и спина, прижатая к ним, наконец перестала гореть. Рёбра ныли, бедро пульсировало, предплечье горело, но всё это отошло на второй план, потому что холод, который я почувствовал в таверне, здесь стал отчётливее. Он шёл не от стен и не от ночного воздуха. Он шёл откуда-то сверху.

Марек тоже это почуял. Я видел по тому, как он переступил с ноги на ногу и положил ладонь на рукоять меча. Двадцать лет службы учат доверять тому, чего не можешь объяснить.

Мы стояли и слушали ночь. Где-то капала вода с крыши. Скрипела вывеска на ветру. За стеной таверны глухо ревели песню. Всё нормально, всё обычно, и именно поэтому было не по себе, потому что холод нарастал, медленно, ровно, как будто кто-то поворачивал невидимый вентиль.

А потом воздух над крышей напротив задрожал.

Сначала я подумал, что это дым из трубы, но дым так себя не ведёт. Воздух сгущался, темнел, закручивался в чёрную воронку, плотную и маслянистую, и из её центра, как из прорехи в ткани мира, шагнула фигура. Высокая, в длинной мантии, с надвинутым капюшоном. Воронка беззвучно схлопнулась за её спиной, и фигура замерла на краю крыши.

Я направил дар, но получил только пустоту. Ни процентов, ни эмоций, ни контуров. Абсолютный ноль, чёрная стена, которую мои способности не пробивают.

И это меня, как ни странно, совершенно не удивило.

— Наследник, — Марек тоже его заметил.

Фигура стояла ещё секунду, глядя вниз на нас. А потом двинулась, и это было неправильное, нечеловеческое движение, будто тень отлепилась от крыши и потекла по ней, перетекая на ту сторону. Ни шороха, ни звука шагов. Чёрное марево задержалось в воздухе на мгновение и растаяло.

Я сорвался с места…