Восхождение Морна. Том 5

Глава 11 Метка

Данила стоял в дверном проёме, и с него текло так, будто парень не бежал через город, а как минимум плыл. Волосы прилипли ко лбу, грудь ходила ходуном, а глаза были слегка ошалевшими.

Я же не спешил с ответом. Первая реакция на плохие новости обычно самая бесполезная, так что я дал себе три секунды тишины, пока Данила переводил дух, а потом кивнул ему на скамью.

— Садись. И расскажи всё по порядку. Кто он такой, когда приехал, чего хочет.

Данила опустился на скамью, упёрся ладонями в колени и пару секунд просто дышал, выравнивая сбитый бегом ритм. Потом поднял голову и заговорил, уже ровнее и собраннее. Брат подавителя объявился в Сечи пару дней назад, может чуть раньше, тут показания расходились. Приехал из столицы и приехал не один, с ним минимум трое, хотя точного числа никто не называл.

— Как его зовут? — спросил я.

— Кондрат Туров, — Данила кивнул. — Насколько я понимаю, он ушёл из Сечи лет восемь назад, но его здесь до сих отлично помнят. Серьёзный человек, из бывших ходоков, в своё время держал собственную ватагу и пользовался таким авторитетом, что даже сейчас, спустя столько лет, о нём говорят с уважением.

Туров. Фамилия мне ни о чём не говорила, кроме того, что её носил младший брат, с которым я дрался на арене.

Ни прежний Артём, ни мой собственный опыт ничего про этот род не выдавали, но зато память услужливо подсунула кое-что другое: таверна, вечер после арены, дальний угол у окна. Четвёрка с нетронутым пивом и рожами, которые подходили скорее похоронам, чем празднику. И тот, в тени, к которому остальные трое сидели вполоборота, с серыми глазами, которые цепляли всё в зале разом, не задерживаясь ни на ком дольше секунды.

— Данила, — я подошёл ближе. — Опиши мне его.

Данила описал. Жилистый, тёмные волосы, серые глаза, лицо узкое, скуластое, будто высушенное ветром Мёртвых земель. Двигается тихо, говорит мало.

Совпало. Всё совпало, до последней детали. Значит, в тот вечер, когда я сидел в таверне и радовался победе, Кондрат Туров уже был в десяти шагах от нашего стола и спокойно разглядывал того, кто покалечил его младшего брата.

Я молча переваривал информацию. Если Туров уже тогда следил за нами из таверны, значит он уже нашёл виноватого. А если он прислал метку смерти Ярцевой, потому что она спровоцировала этот бой и подбила на него его младшего брата, то Сизый, который нанёс решающий удар, наверняка тоже в его списке.

Я посмотрел на голубя. Тот сидел на корточках у стены и по привычке ковырял когтем щель между камнями, делая вид, что разговор его не касается, хотя перья на загривке стояли торчком, выдавая его с головой.

Куртка висела на крюке у двери. Я подошёл, порылся в кармане и достал небольшой лоскут чёрной ткани с красным черепом, тот самый, что подобрал после бегства Златы.

— Сизый, — я повернулся к нему. — Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

Марек напрягся, Данила подался вперёд, а Сизый прищурился и наклонил голову, разглядывая лоскут сначала одним глазом, потом другим, как делают птицы, когда пытаются понять, съедобно это или опасно.

— Ну да… — протянул он. — Было дело. Позавчера какой-то сопляк подбежал ко мне на улице и всучил эту тряпку. А потом стал спрашивать, правда ли я голубь, и почему не летаю, и правда ли что голуби гадят на ходу, и несу ли я яйца… — Сизый помолчал, раздувая ноздри. — Я ему объяснил, куда ему засунуть свои вопросы, а тряпку выкинул в канаву. Думал, реклама какой-то лавки с зельями… а нафига мне ходить к конкурентам?

В комнате стало тихо, и даже пар под потолком, казалось, завис на месте. Марек смотрел на Сизого, и на его лице медленно проступало осознание, что эта пернатая катастрофа ходила по городу с меткой смерти и умудрилась этого не заметить.

— Чё? — спросил настороженно голубь. — Чё вы на меня так смотрите? Чё я опять не так сделал?

— Это метка смерти, Сизый, — сказал я. — Красный череп на чёрном фоне. В Сечи это означает кровную месть. Тебе прислали обещание убить.

То, что произошло дальше, заслуживало отдельного места в учебнике по человеческой, ну или птичьей, психологии. Потому что Сизый за следующие тридцать секунд прошёл все пять стадий принятия неизбежного.

Первым наступило отрицание. Сизый моргнул, потом ещё раз, потом замотал головой так, что с перьев полетели капли.

— Не-не-не, братан, ты чего-то путаешь. Это ж просто тряпка, может это реклама какая-нибудь, лавка с сувенирами, черепа там всякие, кружки, я такие на рынке видел, по медяку штука…

Отрицание продержалось секунд пять и уступило место торгу. Глаза забегали, хохолок нервно дёрнулся.

— Ну или… братан, может он не меня имел в виду? Может это Потапычу? Потапыч же тоже дрался, он здоровый, страшный, может пацан просто перепутал, ну бывает, ну он же маленький, может он не разобрал кому нести… может животных перепутал? Дети же тупые, могут реально голубя с медведем не различить!

Торг не помог, поэтому за ней пришла депрессия. Перья обвисли разом, будто из них выпустили воздух, плечи опустились, и Сизый тихо, почти жалобно выдохнул:

— Блин… ну как так-то… я же ещё так молод…

Я уже подумал, что Сизый каким-то чудом проскочил стадию гнева и вот-вот дойдёт до принятия, но оказалось, что он её не проскочил, а всего лишь потихоньку разгорался. Потому что откуда-то из глубины его птичьей души поднялась волна такого праведного, всепоглощающего бешенства, что он смог удивить даже меня.

— Братан! Нет, ну он серьёзно⁈ Метку смерти⁈ Мне⁈ Сизому⁈ За что⁈ За то, что я на арене дрался⁈ На которую, между прочим, вышел по-честному, по правилам, биту в руки и вперёд⁈ И полгорода мою фамилию скандировало, если кто забыл! А теперь какой-то родственничек шлёт мне метку за то, что его братишка получил по заслугам⁈ Это вообще как⁈ Это где такое видано⁈ Так теперь что, вообще драться нельзя⁈ Каждый раз думай, а вдруг у него братик обидчивый⁈ Тогда давайте арену закроем нахрен, пусть все сидят по домам и в ладушки играют! — он задохнулся от возмущения, хватанул воздух клювом и добавил с такой обидой в голосе, будто это было хуже самой метки: — И даже не лично вручил, а через какого-то сопливого пацана! А я, между прочим, герой арены! Где уважение⁈

Я позволил ему выпустить пар, потому что Сизый, которому не дали проораться — это бомба замедленного действия.

— Выговорился? — спросил я, когда голубь замолк, тяжело дыша и ощетинившись так, что напоминал серый колючий шар с клювом.

— Нет! — он рубанул воздух когтистой лапой. — Не выговорился! И не собираюсь! Знаешь что, братан, хватит разговоров, я сейчас пойду и сам с ним разберусь!

Он метнулся в угол, где у стены стояла его бита, схватил её и развернулся к двери с таким видом, будто собирался в одиночку штурмовать целый город.

— Сизый, положи оружие…

— Братан, я просто поговорю с ним! По-мужски! Объясню ситуацию!

— Положи. Биту. На место.

Он замер с битой наперевес, и по его лицу было видно, как героический порыв борется с пониманием, что тон у меня сейчас такой, какой бывает, когда я не шучу. Секунд пять они боролись, потом бита медленно, неохотно опустилась, и Сизый прислонил её обратно к стене с видом существа, у которого отобрали последнюю радость в жизни.

— Этот Туров не пьяный дебошир из Нижнего Города и не студент-переросток, которого можно поставить на место парой подзатыльников. Человек держал собственную ватагу, затем уехал в столицу, а затем устроился на серьезную должность. Такие люди не шлют метки просто так, и лезть к нему напролом будет не геройством, а самоубийством. Я знаю твой характер, Сизый, и прекрасно представляю, что тебе сейчас хочется выбежать на улицу и махать этой битой направо и налево. Но ты этого не сделаешь. Никаких вылазок в город, никаких прогулок без моего ведома. Ты сидишь в Академии и не высовываешь клюв за ворота. И это не просьба, а приказ. Тебе ясно?

Сизый посмотрел на меня, и я с удивлением обнаружил, что за всем этим комком эмоциональности прячется вполне работающий мозг. Пернатый хаос наконец осознал, что мир вокруг него стал чуточку опаснее, чем полчаса назад.

— Ладно, братан, — сказал он тихо. — Я тебя понял…

Я перевёл взгляд на Данилу.

— Продолжай собирать информацию, но аккуратно. Не спрашивай про Турова напрямую, не произноси его имя. Слушай, что говорят другие, запоминай, кто нервничает при его упоминании. Мне нужна картина: где он бывает, с кем виделся, что делал с момента приезда.

Данила кивнул.

— Марек, — я повернулся к капитану. — Мне нужно знать, чем Туров жил, когда был в Сечи. С кем дружил, с кем враждовал, кому дорогу переходил. Люди так просто не уезжают из города, где у них всё налажено, значит что-то случилось, и кто-то об этом помнит. Поговори со старыми ходоками, с теми, кто здесь давно. Мне нужны расклады.

— Понял, наследник.

Я помолчал, перебирая варианты. Степан и его ходоки знали Сечь, но Туров ушёл отсюда восемь лет назад, а память ходоков коротка на тех, кого нет рядом. Комендант не станет разговаривать — его контора предпочитала делать вид, что проблем не существует, и по-своему это была разумная стратегия для человека, управляющего городом на краю Мёртвых земель. Руководство Академии тем более бесполезно.

Оставалась Роза.

Женщина, которая двенадцать лет просидела в этом городе, собирая информацию о каждом, кто хоть чем-то выделялся из толпы. Если Туров когда-то держал ватагу и пользовался таким авторитетом, она не могла о нём не знать. И если она знала, то возникал интересный вопрос: почему не предупредила? Целью Турова был Сизый, моя химера, мой боец, а Роза и пальцем не пошевелила, чтобы меня об этом известить. Значит, играла свою партию, как обычно, и ждала, пока я приду сам.

Ну что ж, не будем разочаровывать даму. Мы в конце концов партнёры, а партнёры должны разговаривать, даже если один из них предпочитает разговаривать только тогда, когда ему это выгодно.

— Данила, Марек, займитесь тем, о чём говорили. — Я посмотрел на Сизого. — А ты сидишь здесь и ждёшь меня. Никуда не выходишь, ни с кем не разговариваешь, и если я вернусь и узнаю, что ты высунул клюв за дверь этой комнаты, я лично надаю тебе подзатыльников. Ну а мне нужно поговорить с хозяйкой этого заведения…

Спустя десять минут мы сидели в креслах напротив камина, в котором лениво догорали поленья. Сегодня Роза была другой. Ни тебе продуманных мизансцен, ни Карины с чаем и халатиком, в котором ткани было меньше, чем намёков, ни самой Розы в привычном амплуа женщины, которая всегда знает на два хода вперёд. Она просто сидела, закинув ногу на ногу, крутила бокал за ножку и молча смотрела в камин.

Дар рисовал привычную картину, но с поправками: контроль просел до шестидесяти процентов, хотя обычно Роза держала его под девяносто. Тревога поднялась до двадцати пяти. Оставшееся размазалось между расчётом и чем-то личным, во что я лезть не собирался.

Я отпил вина, выдержал паузу и начал издалека.

— У меня к тебе вопрос, Роза. Ты знала, что Кондрат Туров в городе?

Она не вздрогнула, не удивилась, даже бокал не перестала крутить. Разве что посмотрела на меня с лёгкой досадой.

— Быстро ты… — сказала она. — Я думала, что ты придёшь как минимум через день.

— То есть знала.

— Артём, в моём заведении моют задницы половине Сечи. Я узнаю о новых людях в городе раньше, чем они успевают снять сапоги на постоялом дворе.

— И не сочла нужным меня предупредить?

Роза повернула бокал, разглядывая вино на свет.

— Сперва я хотела разобраться в ситуации. Понять, зачем он здесь, чего хочет. Бежать к тебе с непроверенными слухами было бы… непрофессионально.

Дар показывал, что Роза говорила полуправду. Думаю, она действительно хотела разобраться, но при этом выжидала, просчитывала, прикидывала, как этот новый расклад можно использовать. Впрочем, от неё я другого и не ждал.

— Расскажи мне о нём, — сказал я. — Всё, что знаешь.

Она помолчала, отпила глоток и заговорила.

— Кондрат Туров пришёл в Сечь лет двадцать пять назад. Мальчишка, четырнадцать лет, с младшим братом на руках. Фролу тогда было шесть. Родители то ли погибли, то ли бросили, никто точно не знал, а Кондрат не рассказывал. Для него существовал только Фрол, а всё остальное было декорацией. Начал добытчиком, таскал из Мёртвых земель всё, что мог унести. К шестнадцати стал ходоком, к восемнадцати собрал собственную ватагу. К двадцати ходил дальше большинства и всегда возвращался. Молчаливый, жёсткий, со своим кодексом: своих не трогать, чужих не жалеть, слово держать до смерти.

— Ранг?

— Печать видели до плеча, но Кондрат не из тех, кто раскрывает свои козыри. Думаю, А, но ранг тут не главное. Кондрат Туров из той породы людей, которые опасны не силой дара, а тем, что у них внутри. Невероятно умелый, невероятно терпеливый и совершенно безжалостный, когда дело доходит до драки.

Да уж, не здорово.

— Если он такой серьёзный, почему ушёл из Сечи? — спросил я. — С его авторитетом и ватагой он мог бы держать полгорода.

Роза откинулась в кресле и провела пальцем по краю бокала, выжидая, будто решала, сколько именно мне стоит знать.

— Потому что чуть не утопил этот город в крови, — сказала она наконец. — У него случился конфликт с Кривым. Серьёзный конфликт. Из-за чего он начался, точно уже никто не помнит, то ли Кривой полез в дела его ватаги, то ли попытался подмять под себя кого-то из людей Кондрата, но кончилось всё очень скверно. Были жертвы, причём очень много. Сечь тогда стояла на грани настоящей войны, и если бы Кондрат не остановился первым, город утонул бы в крови.

Она допила вино и поставила бокал на столик у кресла.

— В итоге ему пришло предложение из столицы. Кто именно предложил и что именно, я не знаю, но Кондрат принял, забрал своих людей и уехал. Кривой выдохнул и сделал вид, что победил, хотя все прекрасно понимали, что его просто пощадили.

— А Фрол?

— Фрол вернулся сюда лет пять назад. Сам, без брата. Пошёл в ходоки, как когда-то Кондрат. Кривой его не трогал, потому что не настолько дурак, чтобы заново разжигать то, что еле-еле потушили. Одно дело считать себя хозяином Нижнего Города, и совсем другое — проверять, приедет ли Кондрат обратно, если с его братом что-нибудь случится.

— И вот Кондрат приехал, — сказал я.

— И вот Кондрат приехал, — эхом повторила Роза. — И с его братом что-то случилось.

В целом, картина была ясно, поэтому пришло время перейти к следующему пункту.

— Что мне нужно знать, если я собираюсь с ним разговаривать?

Роза посмотрела на меня, чуть наклонив голову.

— Пожалуй, только одно. Фрол — единственное, что для Кондрата имеет значение. Он ради брата пришёл в Мёртвые земли мальчишкой, ради него стал тем, кем стал, и ради него убьёт любого, не моргнув глазом. Для Кондрата это даже не выбор, Артём, это просто то, как он устроен. Навредил Фролу — умрёшь. Фрол из-за тебя пострадал — умрёшь. Никакой мести, никакой злобы, просто факт, в котором не места эмоциям.

Она помолчала и добавила тише, почти для себя:

— Таких людей невозможно запугать, бессмысленно подкупить и очень опасно обманывать. Единственное, что может сработать — это разговор на его языке. Прямой, без игр, с чем-то, что он способен услышать.

— Ну вот и прекрасно, — я откинулся в кресле и позволил себе усмешку. — Значит, мне нужна встреча с ним. Завтра, на нейтральной территории. Думаю, твоё заведение подойдёт идеально, учитывая что мы уже здесь, обстановка располагает, вино приличное, а руны молчания в стенах работают лучше, чем в половине казённых зданий Империи. Организуешь?

Роза приподняла бровь.

— Встречу? Без проблем. Но может, стоит подойти к этому чуть аккуратнее? Я могу подготовить почву, поговорить с ним заранее, расставить акценты в правильном свете. У меня есть опыт в таких делах, Артём, и контакты, которых у тебя пока нет.

Менторский тон, тёплая забота, лёгкий нажим на «пока», чтобы напомнить о разнице в возрасте и опыте. Знакомая мелодия, которую я уже не раз слышал.

— Хорошее предложение, но нет, переговоры проведу я сам. Мне нужно только место и время, а дальше я как-нибудь справлюсь.

Роза приняла отказ с полуулыбкой, за которой прятался расчёт, и с лёгким наклоном головы, который в светском обществе означал «я услышала», а в переводе с языка мадам Розы означал «я запомню и при случае припомню».

— Хорошо. Завтра к вечеру всё будет готово.

Я допил вино, поставил бокал на столик и поднялся.

— Спасибо за разговор, Роза. Это было… познавательно.

Тут я подумал, что на этом беседа окончена, но когда до двери оставался один шаг, Роза заговорила снова.

— Кстати, мне тут рассказали о том, что произошло сегодня утром. Площадь Академии, девочка Озёрова, которая чуть не убила студентку на глазах у всех. Тебе не кажется, что ситуация с ней выходит из-под контроля? Может быть, стоило бы поговорить с ней, объяснить…

Я остановился и медленно повернулся к ней. Какого чёрта Розу вдруг заинтересовала Серафима? Мы только что обсуждали человека, который может убить члена моей команды, а она вдруг переключается на девичьи разборки на площади Академии.

Роза не из тех, кто заводит разговоры из праздного любопытства, и уж тем более не из тех, кто тратит время на чужие подростковые драмы. Каждое её слово всегда куда-то ведёт, и если она вдруг решила поговорить об Озёровой, значит ей это зачем-то нужно. И вот это «зачем-то» мне совсем не нравилось.

— С чего вдруг тебя волнуют мои отношения с Озёровой? — спросил я, не двигаясь от двери.

Роза мягко рассмеялась и махнула рукой, как отмахиваются от пустяка.

— Ох, Артём, не ищи подвох там, где его нет. Просто вспомнила свою молодость, подростковые страсти, всё это безумие, когда кажется, что мир рушится из-за одного неправильного взгляда. Мне захотелось помочь влюбленной парочке, не более того.

Она говорила легко, с тёплой улыбкой, и любой другой на моём месте, наверное, поверил бы. Но дар показывал совсем другую картину: ложь, чистая, отполированная, без единой трещины.

Роза не вспоминала молодость и уж точно не хотела помочь. Она подняла тему Серафимы с конкретной целью, и цель эта пахла не заботой, а предупреждением. Негромким, вежливым, завёрнутым в материнское участие, но от этого не менее внятным: я знаю, что у тебя происходит, знаю с кем, и наблюдаю за этим куда внимательнее, чем тебе кажется.

— Роза, — я посмотрел ей в глаза и задержал взгляд ровно на столько, чтобы улыбка на её лице чуть дрогнула. — Когда мне понадобится совет по личным делам, я сам к тебе обращусь. А пока мои отношения с кем бы то ни было тебя совершенно не касаются.

Роза смотрела на меня, и я видел, как за её глазами что-то перестраивается. За двенадцать лет в Сечи через этот кабинет прошли сотни мужчин, и каждого она читала как открытую книгу: этот слабеет от близости, этот злится на манипуляцию, этот пытается казаться сильнее, чем есть.

А я не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Просто закрыл дверь, за которую она пыталась заглянуть, и закрыл так, что она услышала щелчок замка.

Дар показал над ней то, чего я при наших встречах раньше не видел: раздражение, переоценку и крохотную, едва уловимую нотку уважения. Не восхищения, не симпатии, а именно уважения — холодного, профессионального, с которым один хищник признаёт, что другой хищник не так прост, как казалось.

— Не забудь про встречу, — повторил я.

— Всё будет сделано, — улыбнулась Роза.

Красиво, привычно и с тем расчётом в глубине зрачков, который означал, что она уже прикидывала, как использовать сам факт встречи в своих интересах. Но сейчас это была цена, которую я готов был заплатить.

Я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Улица встретила дождём. Мельче, чем утром, но холоднее, и ветер подхватывал капли, швыряя их в лицо колючей крупой. Сизый семенил следом, непривычно молчаливый — новость про метку наконец добралась до тех отделов его мозга, которые отвечали за самосохранение, и они решительно придавили те отделы, которые отвечали за болтовню.

Голова работала на ходу, раскладывая Турова на составляющие, как раскладывает тренер незнакомого бойца перед поединком. Роза сказала главное: для Кондрата существует только Фрол, а всё остальное — не имеет большого значения. Значит, разговаривать с ним нужно не о последствиях и не об угрозах. Угрозы его не остановят, последствия не напугают.

Нужно говорить о Фроле. О том, что для Фрола лучше, что для Фрола полезнее, что даст Фролу шанс выжить. Если я смогу показать Турову, что мёртвый Сизый и мёртвая Злата ничем не помогут его брату, тогда, может быть, мы сможем договориться.

Может быть. А может и нет, и тогда завтрашний вечер закончится совсем не так, как я планирую. Но об этом я подумаю завтра.

Дождь мельчил, ветер гнал по мостовой мутные ручьи. Мы свернули к верхнему городу, прошли мимо кабака, из которого неслись пьяные крики и звон посуды, и я уже видел впереди ворота Академии, когда заметил фигуру у стены.

Злата.

Мокрая, с потемневшим синяком на скуле и разбитой губой, на которой подсохшая кровь размокла от дождя и снова потекла тонкой тёмной ниткой к подбородку, она тем не менее стояла так, будто весь мир ей задолжал: подбородок вверх, руки скрещены, взгляд с прищуром. Знакомая до зубовного скрежета поза — «я здесь не потому что мне надо, а потому что тебе повезло».

Хотя дар показывал, что девчонка находится на грани отчаяния.

— Морн! — она шагнула мне наперерез, и голос звенел от напускной уверенности. — Наконец-то! Я тебя уже час жду под этим дождём, между прочим! Твоя бешеная подружка сегодня чуть не убила меня на глазах у всей Академии! Чуть не заморозила насмерть! И никто, слышишь, никто даже пальцем не пошевелил! А знаешь почему? Потому что все знают, что она твоя, и боятся связываться! Так что это твоя ответственность, Морн, и ты теперь должен…

— О! — Сизый высунулся из-за моего плеча, и голос его мгновенно набрал ту самую визгливую ноту, от которой у нормальных людей начинает дёргаться глаз. — Братан, смотри кто тут! Рыжая! Та самая рыжая, из-за которой мне метку прислали!

Злата зыркнула на него так, что будь её взгляд магией, от Сизого осталась бы горстка обугленных перьев.

— Заткни свою курицу, Морн! Нам надо решить проблему!

— Слышь, ты кого курицей назвала⁈ — Сизый аж подпрыгнул. — Братан, ты слышал⁈ Это из-за неё, из-за вот этой вот, мне теперь голову хотят оторвать! Она нас на арену подставила, а теперь стоит тут и права качает⁈ Ещё и курицей обзывается⁈ Да я…

— Сизый, — сказал я.

— Но братан!

— Помолчи немного.

Сизый заткнулся, хотя когти скребли по мостовой с таким звуком, будто он физически удерживал себя на месте.

Я посмотрел на Злату. Она стояла передо мной, мокрая, побитая, с синяком, который расползался по скуле жёлто-фиолетовым пятном, и при этом пыталась смотреть на меня сверху вниз, хотя я был на голову выше. Просто феерическая наглость.

— Ярцева, давай я тебе объясню, как обстоят дела, — сказал я, и говорил спокойно, без злости, потому что злиться на Злату сейчас было всё равно что злиться на кошку, которая нагадила в сапог, а потом пришла жаловаться, что сапог воняет. — Из-за твоих манипуляций мне пришлось выходить на арену. Из-за твоих интриг парень, которого ты спровоцировала на участие, сейчас лежит при смерти. Из-за тебя его старший брат приехал в Сечь и теперь ищет всех, кто к этому причастен. И моя химера, между прочим, получила метку смерти тоже благодаря тебе. А теперь ты стоишь здесь и рассказываешь мне, что я тебе что-то должен?

Я сделал паузу.

— Ты вообще слышишь себя, Ярцева?

Злата дёрнулась, но подбородок вздёрнула ещё выше, хотя это уже было чисто на упрямстве, потому что глаза её говорили совсем другое.

— Я не виновата в том, что случилось на арене! — выпалила она. — Они сами согласились! Никто никого не заставлял! А твоя Озёрова сегодня чуть меня не убила, и это факт, и ты не можешь просто…

— Могу, — перебил я. — Ещё как могу. Я вообще много чего могу, Ярцева, в том числе пройти мимо тебя и забыть, о твоём существовании.

Я развернулся и пошёл мимо неё к воротам. Сизый задержался на секунду, наклонился к Злате и прошипел:

— Получила, рыжая стерва⁈ Мой хозяин не из тех, кем можно манипулировать.

После чего гордо задрал клюв и засеменил за мной, цокая когтями по мокрой мостовой.

Я уже прикидывал, чем займу оставшийся вечер и хватит ли сил на пару часов тренировки с левой рукой, когда из-за спины донеслось совсем другое. Не крик, не требование, не очередная попытка повернуть мир так, чтобы все вокруг оказались виноваты.

— Морн… то есть… Артём, пожалуйста… — голос за спиной дрогнул и сломался на полуслове. — Мне нужна твоя помощь…