Восхождение Морна. Том 5

Эпилог

Злата лежала на чём-то жёстком и холодном, завёрнутая в грубую ткань, которая пахла дымом, серой и чем-то ещё, тяжёлым и чужим, как пахнут вещи, которые долго носил человек, работающий с огнём. Каждый вдох отдавался в груди тупой горячей болью, будто кто-то развёл костёр между рёбрами и забыл его потушить, а кожа на левом плече и предплечье горела так, что хотелось содрать её ногтями, лишь бы прекратить эти мучения.

Девушка разлепила глаза.

Над головой висело небо, чёрное, без единой звезды, как будто кто-то взял и залил его смолой от горизонта до горизонта. Такого неба она не видела ни разу за три года в Сечи, потому что даже в самые пасмурные ночи сквозь тучи пробивался хоть какой-то свет, а здесь не было ничего, только густая, плотная чернота, от которой хотелось зажмуриться обратно и притвориться, что это всё ещё сон.

Злата повернула голову и увидела костёр. Маленький, скупой, из тех, что разводят люди, которые не хотят, чтобы их нашли: пламя едва поднималось над углями, давая ровно столько света, чтобы разглядеть несколько шагов вокруг, и ни сантиметром больше. А за костром, на плоском камне, сидел человек и смотрел в темноту.

Жёсткое обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под бровей, кулаки на коленях. Плащ на нём местами прогорел, обнажая грубую рубаху, а на руках, от пальцев до локтей, кожа была покрыта свежими ожогами, розовыми и блестящими от какой-то мази, но он, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания.

Злата смотрела на него несколько секунд, и из всех людей, которые могли оказаться рядом с ней в эту минуту, этот был последним, кого она хотела бы видеть. Хуже Турова. Хуже Морна. Хуже любой твари из Мёртвых земель, потому что твари хотя бы не притворяются, что тебя не существует.

Шост. Человек, которого она не видела с того дня, когда сбежала из дома, и которого надеялась не увидеть больше никогда. Три года она была уверена, что он остался в столице и забыл о ней, как забывают о сломанной вещи, которую проще выбросить, чем чинить.

А потом он стоял на складе Турова, у правой стены, среди ходоков, и смотрел сквозь неё так, будто видел впервые в жизни. А она давилась яростью и молчала, потому что три года ничего не изменили: он по-прежнему был тем же человеком, для которого её проще не замечать, чем признать.

И вот теперь он сидит напротив, пахнущий серой и остывшей лавой, и молчит, как молчал всегда.

Её отец…

Злата снова закрыла глаза, потому что это была единственная реакция, которая не требовала ни слов, ни движений, а она сейчас не была готова ни к чему из перечисленного. Несколько секунд она просто лежала и слушала, как потрескивает костёр, как ветер шуршит по камням, и пыталась вспомнить, что произошло до того, как мир выключился.

Память возвращалась рваными кусками, как осколки разбитого зеркала, и в каждом отражалось что-то, на что не хотелось смотреть. Склад, полутьма, запах сырого камня и страха. Туров за столом, обещающий её убить с будничным спокойствием мясника, который обсуждает завтрашний заказ. Морн, который торговался за её жизнь так, будто это была обычная сделка, и голос его звучал ровно и уверенно, но Злата видела, как Кондрат отодвигает каждый его аргумент, и понимала, что торг идёт не в её пользу. Серафима у двери, от которой тянуло холодом, как из открытого погреба.

Потом Туров поднялся, и воздух вокруг его руки загустел, закрутился воронкой, и Злата поняла, что вот оно, вот тот самый момент, когда слова заканчиваются и начинается то, от чего не увернёшься. Воздушный кулак полетел ей в лицо, и она даже не успела зажмуриться, когда чьё-то плечо врезалось ей в бок и швырнуло на каменный пол, выбив из лёгких весь воздух разом.

Она лежала на спине, задыхаясь, и мир был расплывчатым пятном из пыли, грохота и чужих криков, а потом взгляд зацепился за единственное, что оказалось в пределах досягаемости: лодыжку Озёровой в сером сапоге, в полушаге от её руки. Серафима стояла над ней и не замечала, потому что вся её ярость была направлена на Турова, и между её ладоней уже рос бело-голубой вихрь, от которого гудел и потрескивал воздух.

Тело сработало раньше головы. Пальцы сами вцепились в лодыжку Серафимы, и дар хлынул наружу, весь, до последней капли, до последнего отголоска, выжимая Злату досуха. Она вливала в Озёрову всё, что у неё когда-либо было, и в этот момент ей было плевать на Серафиму, на Морна, на весь этот проклятый склад. Сейчас в её голове пульсировала только одна простая мысль: если Туров выживет, она умрёт. А Злата Ярцева отказывалась подыхать на грязном полу чужого склада.

Вихрь пересёк склад за долю секунды, и Серафиму выгнуло дугой от мощности, которую она сама не ожидала. Удар впечатал Турова в дальнюю стену, кладка треснула, с потолка сорвались балки, и на несколько секунд Злате показалось, что всё кончено.

Но проклятый Туров каким-то образом выжил. Разумеется. Потому что вселенная ненавидела Злату Ярцеву, по крайней мере девушка считала именно так.

А дальше её почему-то накрыло огнем, и она потеряла сознание…

— Хватит придуриваться, — раздался голос за костром. — Я знаю, что ты очнулась. Ты дышишь по-другому.

Злата открыла глаза и уставилась в чёрное небо, потому что смотреть на него было проще, чем на человека напротив. Несколько секунд она просто лежала, слушая треск костра и собственное хриплое дыхание, а потом задала единственный вопрос, который её сейчас волновал:

— Где мы?

Голос вышел чужим, продранным, как будто его пропустили через тёрку.

— За первым порогом.

Шост сказал это спокойно, буднично, тем же тоном, каким говорят «за углом» или «через дорогу», и Злате понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. За первым порогом. Они в Мёртвых землях. Она лежала за границей, завёрнутая в чужой плащ, обожжённая, и между ней и Сечью уже пролегла полоса земли, на которую нормальные люди не совались без ватаги и оружия.

— Пить, — выдавила она, потому что остальные вопросы требовали голоса, а тот отказывался работать без капли влаги.

Он поднялся, подошёл и сунул ей флягу, точно так же, как на складе, не глядя в лицо. Злата приподнялась на локте, и боль в рёбрах выбила из неё шипение сквозь стиснутые зубы, но воду она взяла и пила долго, жадно, пока горло не перестало скрести при каждом глотке.

— У тебя ожоги на руках и плече. Два ребра треснули, может перелом, я не лекарь. Лицо не тронуто, — холодно перечислял он. — Мазь нанёс, пока ты была в отключке. Заживёт.

— Спасибо за подробный отчёт, — выдавила Злата. — Очень трогательно.

Шост промолчал, после чего вернулся на свой камень и снова уставился в темноту.

Тишина между ними тянулась долго, и Злата чувствовала её почти физически, как что-то плотное, забившее пространство между костром и чёрным небом. Она сделала ещё один глоток из фляги, вытерла рот тыльной стороной ладони и задала вопрос, который жёг горло сильнее ожогов:

— Зачем?

Шост не повернулся.

— Зачем что?

— Зачем ты это сделал? Ты мог стоять у стены и смотреть, как меня убивают. Мог просто не вмешиваться, как ты не вмешивался всю мою жизнь. У тебя это всегда получалось лучше всего — делать вид, что меня нет. Так какого чёрта ты вдруг решил мне помочь?

Шост несколько секунд помолчал, после чего ответил:

— Потому что ты моя дочь, дура.

Голос у него при этом был такой, каким зачитывают списки потерь после вылазки: ровный, пустой и начисто лишённый всего человеческого.

— Всю мою жизнь, — тихо сказала она. — Всю мою жизнь тебе было плевать. Плевать, когда я сбежала. Плевать, что три года в этой дыре без единого человека, который мог бы меня поддержать. И теперь ты снова решил примерить на себе роль заботливого отца?

— Да.

— Да? — вспыхнула девушка. — И это всё?

— А тебе что нужно? Объятия, слёзы и мольбы о прощении? Не по адресу.

Злата дёрнулась, и рёбра тут же напомнили о себе, вбив раскалённый гвоздь куда-то под левую лопатку. Она зашипела, обхватила себя руками и несколько секунд просто дышала, пережидая волну.

— Я ненавижу тебя, — произнесла она, когда боль отступила. — Ненавижу с того дня, когда…

— Заткнись.

Злата замолчала, потому что в этом «заткнись» было столько всего, что она физически почувствовала, как захлопнулась дверь, за которую её не собирались пускать.

— Я видел, что ты сделала на складе, — сказал Шост после паузы. — Видел, как ты подползла к этой ледяной девке и схватила её за ногу.

Злата промолчала.

— Ты влила в неё свой дар, чтобы она ударила сильнее, — продолжил мужчина, и голос у него стал жёстче, суше, как у человека, который разбирает чужую ошибку и злится на каждую деталь. — Увидела, что Озёрова на взводе, сообразила, что твоё усиление превратит её удар в такой, от которого Туров не оправится, и нажала на спуск. Красивый расчёт для человека, который лежит на полу с отбитыми рёбрами и у которого полторы секунды на всё про всё.

Он повернулся к ней, и в рыжих отблесках костра его лицо казалось вытесанным из того же камня, на котором он сидел.

— Только вот одна загвоздка, умница. Озёрова была в аффекте, и ты влила в девчонку, которая себя не контролирует, столько энергии, что та могла снести полсклада вместе со всеми, кто в нём находился, включая тебя. И когда ты хваталась за её ногу, ты прекрасно понимала, что она с той же вероятностью могла развернуться и размазать тебя по стене, с какой ударила в Турова.

— Понимала, — ответила Злата, глядя в чёрное небо. — Но вариантов получше у меня просто не было. Туров собирался меня убить, Морн не смог его переубедить, так что какая разница, от чего подыхать?

Шост смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах Злата увидела нечто, чему не могла подобрать названия. Не злость, не презрение, а что-то похожее на усталость человека, который слишком давно несёт ношу, которую нельзя положить.

— Идиотка, — сказал он наконец. — Талантливая, конечно, но идиотка.

— Это, видимо, семейное.

Шост дёрнул уголком рта, и на секунду Злате показалось, что она увидела нечто похожее на усмешку.

Ветер сменил направление, и оттуда, из темноты за первым порогом, потянуло сладковатой гнилью, перемешанной с чем-то металлическим, от чего волоски на руках встали дыбом, а в животе поселился холодок, не имевший никакого отношения к температуре воздуха. Злата покосилась в сторону Мёртвых земель и быстро отвела взгляд, потому что в темноте нечего было разглядывать, но от этого «нечего» почему-то делалось только хуже.

— Куда ты меня тащишь?

— За Урал. Через три порога.

— Через Мёртвые земли, — она произнесла это медленно, как будто проговаривала вслух диагноз, в который не хотела верить. — Ты собираешься протащить меня через Мёртвые земли. С трещиной в рёбрах, обожжённую, без магии, без оружия, без…

— У тебя есть я.

— О, это меняет дело, — Злата фыркнула, и фырканье тут же перешло в кашель, а кашель в стон, потому что рёбра не одобряли ни одного из этих действий.

Шост подождал, пока она откашляется, и продолжил голосом, который звучал примерно так же утешительно, как скрип лопаты по мёрзлой земле:

— За Уралом нет имперских законов. Нет Турова, нет Академии, нет ватаг. Если доберёмся, можно будет попробовать начать всё сначала. Если нет…

Он не стал договаривать, но Злата и так услышала недосказанное: если нет, то их кости останутся где-то между вторым и третьим порогом, и через год по ним будет ползать что-нибудь многоногое и очень голодное.

— Но нас ведь начнут искать?

— Не начнут. Для всех Сечи ты мертва. Склад обрушился, лава залила обломки. Я использовал особый состав, тот, что при контакте с водой даёт паровой взрыв. Туров мужик нетерпеливый, поэтому захочет побыстрее убедиться в твоей смерти и прикажет Суслику залить всё водой, как мы с ним делали десятки раз. Только раньше я всегда запускал лаву, которая гаснет без последствий, а в этот раз нет. Так что когда они попытаются потушить завал, рванёт так, что от обломков останется оплавленная яма, и копать там будет нечего.

Злата уставилась на него.

— Ты заранее это спланировал?

— Я знаю, как Туров думает. Десять лет рядом с ним ходил. Он предсказуем, когда злится, а после того, что ты вытворила, он был в бешенстве.

Шост помолчал и добавил ровно:

— Может это сработает, а может нет. Если Кондрат окажется умнее, чем я думаю, и дождётся, пока лава остынет сама, то рано или поздно поймёт, что под завалом никого нет. Но к тому времени мы будем далеко, и искать нас в Мёртвых землях он не станет, потому что даже Туров не настолько безумен.

Злата уставилась на огонь и попыталась осознать, что её жизнь, какой она была последние три года, со всеми интригами, планами, врагами и жалкими победами, только что закончилась. Навсегда. Кто-то взял и вырвал страницу из книги, а на освободившееся место не вклеил ничего.

Все её знакомые думают, что она мертва. Подружки, которые не были подружками. Преподаватели, которым было плевать. Мальчишки, которые ходили за ней хвостом и разбежались бы при первых неприятностях. Ни по кому из них Злата не почувствовала и тени сожаления, и от этого делалось не грустно, а как-то пусто, потому что три года жизни схлопнулись в ничто, и оказалось, что терять в принципе было нечего.

Был только один человек, которого бы она снова захотела когда-нибудь увидеть.

Морн. Который торговался за её жизнь с Туровым, хотя мог просто забрать своих и уйти. Который обращался с ней как с человеком, а не как с красивой вещью, которой хочется завладеть. Который посмотрел на неё, оценил её дар и увидел что-то помимо смазливой мордашки. И именно от этого сейчас было больнее всего, потому что впервые в жизни кто-то отнёсся к ней нормально, просто так, без задней мысли, и этого человека она больше никогда не увидит.

— Это ничего не меняет, — произнесла она тихо. — Я всё равно тебя ненавижу.

— Знаю.

— И ты ненавидишь меня.

Шост не ответил сразу. Он смотрел в темноту за порогом, и Злата видела, как напряглись жилы на его шее, будто он удерживал что-то, что рвалось наружу, и не мог решить, выпустить или задавить.

— Нет, — произнёс он наконец.

Злата хотела сказать что-нибудь злое, ударить в это «нет» и разбить его на куски, потому что так было бы проще, привычнее, потому что ненависть она умела, а вот это другое было чем-то, к чему она не знала, как прикоснуться. Но промолчала, потому что этот человек только что обрушил на себя собственную лаву, похоронил их обоих под тоннами камня и огня, чтобы весь склад поверил в их смерть, а потом вытащил её из-под обломков и утащил за порог, бросив ватагу, город и жизнь, которую строил годами. И сколько бы она ни ненавидела его за то, что случилось в детстве, спорить с этим было трудно.

— Вставай, — сказал Шост, поднимаясь. — Привал кончился. До рассвета ещё нужно пройти длинный путь.

Злата попыталась встать и поняла, что это будет значительно сложнее, чем она предполагала, потому что рёбра орали благим матом, обожжённое плечо отказывалось двигаться, а ноги, пролежавшие неизвестно сколько, были ватными и непослушными.

Она поднялась на четвереньки, потом на колени, потом кое-как выпрямилась, покачнулась и вцепилась в ближайший валун, чтобы не упасть. Шост стоял рядом и не помогал. Не потому что не мог, а потому что знал: эта девчонка скорее сдохнет, чем примет от него руку.

Злата выпрямилась, обхватила себя за рёбра здоровой рукой и посмотрела назад, туда, откуда они пришли.

Сечь лежала далеко внизу, россыпью тусклых огней на фоне чёрной равнины: сторожевые вышки, факелы у ворот, мутное свечение магических фонарей на главных улицах. Маленький, жалкий, упрямый город на краю мира, который каждое утро просыпался и делал вид, что всё в порядке, хотя в порядке не было ничего, и все это знали.

Три года она провела там, среди людей, которых презирала, в месте, которое ненавидела, цепляясь за власть, которая оказалась пустышкой, и строя планы, которые рассыпались, стоило кому-то посильнее щёлкнуть пальцами. Три года она была Златой Ярцевой, королевой Академии, и от этой королевы сейчас осталась обожжённая девчонка в чужом плаще, которая не могла стоять без опоры.

Она смотрела на огни и ждала, что почувствует хоть что-нибудь: тоску, сожаление или хотя бы злость. Но вместо этого было только пустое, звенящее «всё». Закончилось. Каждый кусочек той жизни, каждая ниточка, каждый узелок, за который она держалась.

— Шевелись, — бросил Шост из темноты впереди.

Злата отвернулась от огней и шагнула в темноту вслед за отцом. Не потому что хотела. Не потому что простила. Не потому что верила, что за Уралом будет лучше. А потому что позади не осталось ничего, за что стоило бы держаться.