Восхождение Морна. Том 5

Интерлюдия Цена защиты…

Она делала всё правильно.

И именно это было невыносимее всего. Она следовала каждому слову и каждому совету, который получила — давила в ответ на давление, держала лицо, не позволяла ему видеть то, что творилось внутри. Она выполнила всё до последней буквы, и всё равно получила вот это: остывающий камень под собой, лёд у ног и его голос в голове, от которого никуда не деться.

«Я не нуждаюсь в защитнике, Сима…»

Горячие слёзы потекли по щекам, и она даже не стала их вытирать.

Выходит, что всё пошло не так ещё раньше. Возможно, в какой-то момент она перестала следовать чужим словам и начала действовать от себя, совершенно забыв, чем это обычно заканчивается.

— Дура, — едва слышно выдохнула она себе под нос.

Вода у самого берега покрылась тонкой прозрачной коркой, которая поползла по поверхности беззвучной паутиной. Серафима этого не замечала. Внутри всё сжималось и темнело, и следующие слова вырвались уже громче, со злой и бессильной яростью, которую не было сил сдерживать.

— Дура… Какая же я дура, дура, дура!

Ледяная корка у берега звонко треснула и рассыпалась на мелкие осколки. Морозная дымка сковала прибрежные камыши, превращая их в хрупкое стеклянное кружево, и тёмная речная рябь у её ног подёрнулась новым слоем льда, гораздо плотнее и толще прежнего. Серафима судорожно растёрла ладонями мокрое лицо и уставилась на свои бледные дрожащие пальцы.

Единственный человек, который мог сейчас помочь, уже наверняка знал, где её искать, и это единственное, что удерживало её от окончательного погружения в эту чёрную воду. Серафима закрыла глаза и почувствовала, как память сама потянула её назад, в ту же темноту, только трёхлетней давности.

Только тогда вместо реки был грязный переулок, а вместо остывающего камня холодная брусчатка.

Тот студент был первым за всё время после ссылки, кто отнёсся к ней по-человечески. Просто поговорил, пошутил, предложил прогуляться, и она, как последняя дура, поверила в то, что вечер может оказаться обычным. Что здесь, в этой дыре, тоже могут быть хорошие дни.

Она даже успела немного расслабиться, и именно тогда он позволил себе лишнее. Сначала осторожно, как будто проверяя границу, а потом увереннее, когда решил, что границы не существует. Голос стал другим, липким и абсолютно спокойным в своей безнаказанности.

— Да брось, это Сечь, тут долго не ломаются, — сказал он с такой лёгкостью, будто произносил это не впервые.

А в следующее мгновение его рука скользнула ей под юбку.

Серафима не отреагировала сразу. Тело просто отказалось понимать, что происходит — мозг ещё пытался найти какое-то объяснение, какую-то логику в этом движении, пока пальцы однокурсника уже скользили по коже, поднимаясь всё выше и выше. Она стояла, вжавшись спиной в стену, и смотрела на него с тем стеклянным, пустым ужасом, с каким смотрят на что-то настолько неправильное, что разум просто не успевает это переварить.

А потом он сжал её попку, и схватил пощёчину раньше, чем она успела осознать собственное движение.

Он замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё так, как смотрят на что-то мелкое и неожиданно доставившее неудобство. В его глазах не было ни боли, ни стыда. Только раздражение, моментально перешедшее в злость.

— Ах ты тварь, — выдохнул он сквозь зубы, и в следующую секунду бросился на неё.

Она не успела отступить, только почувствовала, как что-то внутри резко и окончательно сорвалось. Холод хлынул сам, без решения и без усилия, и в следующее мгновение переулок наполнился глухим ударом и звоном осыпающейся крошки. Иней полз по её вытянутой руке медленно и равнодушно, добираясь до локтя, до плеча, до самой ключицы, а она стояла и смотрела на собственные пальцы, не понимая, чьими они стали.

Одногруппник почти не двигался, только хрипло дышал, и этот звук привёл её в чувство быстрее, чем что-либо другое. Серафима опустила взгляд на собственную руку и увидела иней, который медленно полз по коже, добираясь до локтя, затем до плеча и до самой ключицы.

Она ведь знала, что это может случиться. Просто не думала, что так скоро и так глупо.

Подумать только — ещё совсем недавно в городе, ещё не знала ни улиц, ни людей, а за спиной уже шептались. Психичка. Неуравновешенная. Серафима слышала это краем уха, но убеждала себя, что со временем они узнают её настоящую и тогда эти слухи прекратятся.

И вот теперь в тёмном переулке лежал человек, который хрипел и не двигался, а её пальцы были в инее по самое плечо. Этот случай станет последним кирпичиком в становлении её образа опасной психички.

Тем временем парень зашевелился. Он начал медленно подниматься, опираясь ладонью о стену, и в этот момент на его запястье вспыхнула печать. Сначала тускло, потом ярче, разгораясь с каждым судорожным вдохом.

Страх наконец добрался до ног Серафимы, и она побежала. Просто вперёд, пока камни мостовой не сменились утоптанной грязью, фонари не остались где-то позади и темнота не сомкнулась вокруг достаточно плотно, чтобы никто не мог разглядеть её лица.

Она почти успела поверить, что всё наконец закончилось, когда едва не врезалась в двух мужчин, стоявших поперёк переулка. Серафима отшатнулась, пробормотала что-то извиняющееся и попыталась обойти их стороной. Но один присвистнул, внимательно её осмотрев, а второй поймал за запястье и не отпускал.

— Куда торопимся, милая? — хмыкнул он.

Серафима попыталась выдернуть руку, но безуспешно. Несколько секунд она просто стояла и смотрела на чужие пальцы, сжимавшие её запястье, не в силах поверить в то, что это снова происходит.

Только что она убежала от одного ублюдка, который захотел сделать ей больно, и уже почти убедила себя, что самое страшное позади. Что сейчас она добежит до света, до людей, до чего угодно — и всё закончится. Но в итоге Серафима просто угодила в следующую ловушку.

Его приятель шагнул в сторону, отрезая единственный выход, и окинул её тем медленным взглядом, от которого кожа покрывается мурашками. Серафима подняла свободную руку ладонью вперёд и тихо попросила оставить её в покое. Внутри уже поднималось что-то тёмное и неотвратимое, но те двое были слишком заняты собой, чтобы заметить, как по кирпичной стене за её спиной расползался иней и как лужа у ног затягивалась льдом с тихим потрескиванием.

— Пожалуйста, — её голос предательски дрогнул. — Просто отпустите меня.

— О, какая вежливая девочка попалась, — протянул тот, что держал её за руку, и повернулся к приятелю с ухмылкой. — Слышал, Мишань? Она нас проооосит.

— Слышал, — осклабился второй, медленно обходя её по кругу. — Только просить тебе надо совсем о другом.

Эти двое даже не догадывались, насколько близко стояли к собственной смерти. И именно это пугало её сильнее их слов и их смеха. Не они сами, а та тёмная и неотвратимая сила, что уже поднималось изнутри, заполняя каждый сантиметр её тела. Она чувствовала: ещё один шаг с их стороны, и она уже не сможет себя остановить.

— Ребята, — выдохнула она, вкладывая в это слово последнее, что у неё осталось. — Я вас очень прошу.

— Да брось, — хмыкнул первый. — Ты действительно надеешься, что мы тебя так просто отпустим?

Горячие слёзы катились по щекам, но Серафима их даже не замечала. Она чувствовала только, как внутри что-то натягивалось до предела, как магия уже перестала слушаться и просилась наружу с той неотвратимостью, которую невозможно было больше сдерживать. Она зажмурилась, стиснула зубы и приготовилась к худшему.

Но худшего не случилось. Хватка на запястье внезапно исчезла, послышался глухой удар, потом второй, и наступила тишина. Серафима открыла глаза и увидела, что у её ног лежали двое, а в темноте переулка таял силуэт мужчины с лицом, изуродованным глубокими шрамами. Он не произнёс ни слова. Просто растворился в темноте, словно никогда из неё и не выходил.

Серафима стояла посреди переулка и смотрела на двух неподвижных людей у своих ног, пока магия медленно и нехотя опускалась обратно, оставляя после себя звенящую пустоту. Она не знала, сколько простояла так. Просто в какой-то момент мужчина со шрамами появился снова, молча встал рядом и коротко кивнул в сторону, призывая идти за ним.

И Серафима пошла следом, хотя сама не понимала, зачем это делает. Наверное, потому что больше просто некуда было идти.

Он привёл её в тихий дом на краю города, где в небольшой комнате у окна сидела женщина. Мужчина подошёл к ней и негромко заговорил. Серафима не слышала слов, только видела, как та слушает — внимательно, без единого лишнего движения. Потом женщина подняла взгляд и спокойно произнесла:

— Садись. Расскажи мне, как ты оказалась в том переулке.

Серафима села, но сперва слова совсем не шли. Она смотрела на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях, и просто молчала. А потом что-то внутри вдруг отпустило, и дальше она уже не могла остановиться. Говорила про свою ссылку, про слухи, про ублюдка студента, про переулок, и про то, что уже давно перестала понимать, что происходит с её жизнью.

Женщина не перебивала, не охала и не смотрела на неё с жалостью. Просто слушала с таким видом, будто всё услышанное давно укладывалось в известную ей картину мира и картина от этого ничуть не менялась. Такое спокойствие было дороже любого сочувствия.

Потом были другие разговоры. Много разговоров, один за другим, и так незаметно прошло три года.

За это время она многое поняла про людей и про себя. Поняла, что доброта в большинстве случаев это либо слабость, либо приманка. Что за улыбкой почти всегда стоит расчёт, а за помощью — долг, который рано или поздно придётся отдавать.

Мир оказался проще и грязнее, чем она думала в детстве, и это знание сделало её другой. Злее, трезвее и увереннее. Она научилась читать людей раньше, чем те успевали открыть рот, научилась бить первой и не оправдываться. Броня, которую она выстроила за эти три года, казалась ей непробиваемой.

Собственно, она и была непробиваемой, до того дня, пока у ворот Академии не появился Артём.

Он стоял так, будто давно привык к тому, что мир подстраивается под него, а не наоборот. Нахальный, спокойный, с той ленивой полуулыбкой, от которой у неё сразу же зачесались руки.

Она ответила жёстко — он не отступил. Надавила сильнее — он только чуть приподнял бровь и продолжал смотреть на неё с тем же невыносимым спокойствием, как будто её злость была чем-то забавным. И Серафима ушла, твёрдо убеждённая в том, что более раздражающего человека в своей жизни ещё не встречала.

Она возвращалась домой с полным ощущением победы над собственным раздражением и твёрдым намерением больше не тратить на него ни единой мысли. Но к вечеру поймала себя на том, что снова думает о нём. Она прокручивала в голове каждую его реплику, каждый взгляд и особенно эту чёртову улыбку, которая никак не выходила из головы, сколько бы она ни пыталась от неё избавиться.

Осознание того, что какой-то самодовольный наглец занимает её мысли уже несколько часов подряд, привело её в такое бешенство, что она не стала дожидаться утра и в тот же вечер отправилась к подруге и выложила всё без утайки: про его голос, про его взгляд, про ту непробиваемую уверенность, от которой её собственные реакции казались нелепыми и детскими.

Та выслушала, не перебивая, и дала привычный чёткий разбор. Что такие люди, как Артём, держатся на контроле своей жизни и своего окружения. Что им важно читать собеседника, важно понимать, как тот устроен и где у него слабые места. А значит, Серафиме нельзя быть читаемой, нужно давить в ответ на давление, не объяснять, не оправдываться, не показывать, что он задел, пока тот сам не привыкнет к тому, что здесь его методы не работают.

Это звучало разумно.

Где-то в тёмной воде тяжело плеснула рыба, и этот звук выдернул её из воспоминаний. Серафима моргнула, возвращаясь на холодный камень у реки, к намороженному льду у ног и к горячим слезам на щеках.

Она посмотрела на свои бледные дрожащие ладони и горько усмехнулась. Она ведь следовала каждому слову. Методично, последовательно, не позволяя себе ни единого отступления до самого сегодняшнего дня. Точнее, того момента, когда она увидела, что кто-то угрожает его жизни.

И тогда три года выдержки рухнули в одну секунду. Она бросилась защищать его, не думая, не просчитывая и совершенно не сдерживаясь — просто поддалась страху и панике, устроила этот ледяной кошмар, едва не убила его собственными руками и в итоге услышала именно то, чего больше всего боялась услышать.

«Я не нуждаюсь в защитнике, Сима.»

Горячие слёзы снова потекли по щекам, и именно в этот момент где-то за деревьями едва слышно хрустнул гравий, от чего Серафима резко вскочила на ноги.

Среди темнеющих стволов медленно двигался силуэт, укутанный в тёмный дорожный плащ. Серафима не сводила с него взгляда, и воздух вокруг неё тяжелел с каждой секундой, морозная дымка сама собой окутывала кончики пальцев, на которых уже искрилась готовая сорваться магия. Она ждала, сжавшись в тугую пружину.

Фигура остановилась в нескольких шагах от кромки льда и неспешным движением откинула капюшон. Тусклый речной свет скользнул по лицу, мягко отразившись от гладкого металла серебряной маски, наглухо скрывавшей левую половину лица мадам Розы.

Морозная дымка на пальцах Серафимы мгновенно растворилась.

— Опять замораживаешь всё вокруг, стоит кому-то подойти к тебе слишком близко? — произнесла женщина ровным холодным тоном, в котором при всём желании невозможно было уловить ни угрозы, ни намёка на сочувствие. Её взгляд неторопливо скользнул по изуродованному льдом берегу. — Мне уже во всех подробностях рассказали о том, что произошло сегодня в Академии. Поэтому я пришла проверить, планируешь ли ты из чувства вины насмерть заморозить заодно и саму себя, или на сегодня показательных выступлений уже достаточно.

Жёсткие слова повисли в стылом воздухе тяжёлым грузом. Серафима стояла напротив и молчала, и в следующую секунду все остатки выдержки окончательно рухнули. Упрямо сжатые губы предательски задрожали, и девушка порывисто сорвалась с места, уткнувшись мокрым лицом в тёплое женское плечо.

— Кажется, я всё испортила, — прошептала она сквозь слёзы. — Слышишь… всё испортила!

Роза одной рукой надёжно прижала к себе вздрагивающую девичью спину, а ладонью второй начала размеренно гладить её по растрёпанным волосам.

— Тише, — произнесла она своим обволакивающим тоном. — Просто дыши.

Серафима судорожно всхлипнула, пытаясь протолкнуть прохладный воздух в сдавленные спазмом лёгкие.

— Он теперь меня ненавидит…

— Сомневаюсь, — ровно отозвалась наставница.

— Нет, всё гораздо хуже, — девушка отрицательно покачала головой и подняла на Розу покрасневшие воспалённые глаза. — Я думаю, что после сегодняшнего он перестал меня уважать…

Роза не стала возражать или утешать, позволив этой мысли безжалостно повиснуть в сыром воздухе. Серафима отвернулась к реке и долго молчала, глядя на тёмную рябь.

— Он весь такой рассудительный и спокойный, — с горечью выдохнула она наконец, размазывая влагу по щекам дрожащей ладонью. — Смотрел на меня как на капризного ребёнка, устроившего нелепую истерику на пустом месте. А я ведь правда хотела как лучше… хотела защитить его…

Роза молчала, и её проницательный взгляд из-под серебряной маски оставался мягким и внимательным.

— Тогда что мне теперь делать? — едва слышно прошептала Серафима.

— Для начала перестать казнить себя за то, что ты человек, — негромко ответила наставница. — Ты испугалась за близкого тебе человека. Это не слабость и уж точно не глупость.

— Но я повела себя как последняя истеричка, — Серафима резко мотнула головой. — Я едва его не убила. Своими руками. Человека, за которого испугалась.

— Ты не собиралась его убивать, и Морн об этом прекрасно знает.

— Он смотрел на меня так, будто я… — она запнулась, подбирая слово, и не нашла его. — Будто я что-то безвозвратно сломала между нами.

— Такие люди, как Артём, не ломаются от одного чужого срыва, — Роза чуть сжала её плечо. — Он поймёт тебя и обязательно просит. Поверь мне.

Серафима долго молчала. Пальцы сами собой нашли край мокрой мантии и снова начали комкать плотную ткань, как будто это могло хоть немного унять то, что творилось внутри.

— Я не хочу, чтобы он просто простил меня, — наконец произнесла она тихо. — Прощают слабых или тех, от кого ничего другого и не ждали.

— И чего же ты тогда хочешь?

Серафима подняла взгляд, и в её покрасневших глазах впервые за весь вечер мелькнуло что-то твёрдое.

— Я хочу стать ему ровней. Я чувствую, какая в нём сила. Не магия, не положение, что-то другое, куда глубже и сильнее. Он входит в комнату и не давит, не угрожает, просто стоит — и всё вокруг само собой перестраивается под него. Люди тянутся к нему, сами того не замечая. Говорят о нём даже те, кто видел его мельком и всего один раз. Верят ему раньше, чем он успевает что-то доказать. Он видит людей насквозь, понимает их раньше, чем те успевают открыть рот, просчитывает на несколько шагов вперёд и при этом никогда не теряет себя. Никогда. — Голос её дрогнул. — Вот такой силы я хочу. Не уметь бить сильнее или держать щит дольше. А вот это — когда тебя не сломать. Я хочу стать такой же. Ради него. Но я совершенно не понимаю, с чего начать…

Роза долго смотрела на неё, не говоря ни слова. Потом медленно кивнула.

— Я научу тебя.

— Ты знаешь как? — в голосе Серафимы промелькнуло что-то похожее на детское удивление.

— Скажем… — протянула женщина. — Я уже встречалась с подобными мужчинами, поэтому знаю, как с ними надо себя вести.

Серафима снова замолчала, но это было уже другое молчание. Не отчаяние, а что-то похожее на осторожную надежду. Они ещё долго сидели у реки, и Роза говорила негромко и ровно, а Серафима слушала, постепенно переставая вздрагивать и всхлипывать. Голос наставницы всегда действовал на неё именно так.

Когда Серафима наконец поднялась с камня и ушла в сторону Академии, от недавнего отчаяния почти ничего не осталось. Только усталость и надежда на то, что теперь у неё всё получится.

Роза проводила её взглядом до тех пор, пока силуэт девушки не растворился среди деревьев. И только тогда ласковая маска исчезла с её лица, мгновенно уступив место холодному расчётливому выражению.

Из темноты бесшумно выступил пожилой мужчина с лицом, изуродованным множеством глубоких шрамов. Роза даже не удостоила его взглядом.

— Передай ЕМУ, что всё идёт по плану, — произнесла она приказным тоном. — Девочка делает ровно то, что мы от неё ожидали.

…………………………..

На проводе Сизый. Голубь. Химера. Философ поневоле.

Дорогие читательницы, поздравляю вас с 8 марта!

Праздник, как я понял, посвящён загадочному явлению: когда весь мужской род внезапно начинает покупать цветы и делать вид, что так было всегда.

Я голубь простой, но наблюдательный. И кое-что понял за время жизни с Морном.

Если женщина говорит «мне ничего не нужно», значит ей нужно всё, но попробуй догадайся сам. Если улыбается тихо и спокойно, значит где-то уже созревает коварный план. Иногда на десять ходов вперёд.

Мужчины могут сколько угодно строить Империи и изображать грозных хищников. Но стоит рядом появиться женщине — и весь этот зверинец внезапно начинает мыть руки и вести себя прилично.

Думаете, это магия? Возможно. Причем, самая сильная из всех.

Желаю вам людей, ради которых хочется становиться лучше, и жизни интереснее любой аристократической интриги. А если мужчины вокруг не будут стараться соответствовать — сообщите мне. Я их найду и тогда они обычным «Курлык, ёпта, точно не отделаются»

С уважением, Сизый!