Восхождение Морна. Том 5

Глава 12 Четыре дороги силы

Я остановился, но всё же не стал оборачиваться. Не потому что не слышал, а потому что обернуться сейчас означало бы показать, что её слова на меня подействовали, а в переговорах с Ярцевой любая уступка превращалась в рычаг быстрее, чем Сизый превращал тишину в хаос.

Дождь стучал по мостовой. Сизый замер рядом, и я почти физически чувствовал, как в его голове борются два инстинкта: желание высказать всё, что он думает о рыжих манипуляторшах, и непривычное осознание, что сейчас лучше не встревать.

— Пожалуйста, — повторила Злата, на этот раз совершенно другим голосом. В нём не было ни вызова, ни привычной горделивости. Это была просто мокрая побитая девчонка, у которой больше не оставалось вариантов. — Я… я понимаю, что виновата… Понимаю, что всё случилось из-за меня. Понимаю… Но я просто… просто не знаю что теперь делать…

Я повернулся. Медленно, давая себе время оценить ситуацию, прежде чем открывать рот.

Дар рисовал над её головой картину, от которой не хотелось злорадствовать. Страх поднялся до пятидесяти трёх процентов, гордость держалась на жалких двенадцати, а остальное было размазано между отчаянием и какой-то детской, совершенно не свойственной Злате надеждой, что человек, которому она упорно гадила в тапки, окажется единственным, кто не пройдёт мимо и захочет ей помочь.

— Ярцева, — сказал я. — Я тебе отказал, и ты решила меня проучить. Натравила на меня людей, которые понятия не имели, что их используют, и теперь один из них при смерти, а его брат приехал в Сечь за твоей головой. И после всего этого ты стоишь здесь и просишь о помощи именно меня. Ты вообще понимаешь, как это звучит?

Злата молчала. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с размокшей кровью на губе, и она даже не пыталась вытереться. Подбородок, который минуту назад торчал вверх как штык, медленно опускался, будто из неё выпускали воздух.

— Я не прошу тебя меня прощать, Артём… я всё понимаю… — выдавила она. — Но я прошу тебя просто не дать мне умереть… пожалуйста…

Я смотрел на неё и вспоминал ученицу из прошлой жизни. Тоже рыжая, тоже наглая, тоже считала, что весь мир существует исключительно для того, чтобы она могла вытирать об него ноги.

Талантливая до зубовного скрежета, реакция как у кошки, да ещё и удар поставлен от природы. Но характер у неё был настолько невыносимый, что тренеры сбегали от неё быстрее, чем она успевала выучить их имена.

На первой тренировке она послала меня матом, причём так виртуозно, что я невольно прифигел от её словарного запаса в столь юном возрасте. На второй попыталась ударить, когда я пытался выправить ей стойку. А на третьей разрыдалась прямо на ринге, посреди разминки, без всякой причины, и когда я усадил её на скамейку и дал воды, она рассказала, что дома её бьёт отчим. Не шлёпает, не воспитывает, а именно бьёт, регулярно и со знанием дела, потому что мать работает допоздна, а эта сволочь считала маленькую девочку удобной мишенью для вымещения собственной злобы.

Я тогда не стал её выгонять и не стал звонить в полицию, потому что в те годы полиция в нашем районе реагировала на домашнее насилие примерно так же, как кот реагирует на просьбу слезть со стола: слышит, понимает, но упорно не реагирует.

Так что вместо этого я подождал этого ублюдка в переулке возле их дома, взял за горло и доходчиво объяснил, что бить маленьких девочек вредно для здоровья. А потом добавил, что если завтра к утру он всё ещё будет в этом городе, то я сломаю ему обе руки.

Мужик оказался из той породы трусов, которые храбры только с теми, кто не может дать сдачи, и уже к вечеру собрал чемоданы и куда-то свалил.

После его исчезновения, девочка не сразу изменилась. Характер-то никуда не делся, так что ещё полгода она огрызалась, дралась с соперницами на соревнованиях и доводила меня до белого каления своим упрямством.

Но злость, которая раньше выплёскивалась на весь мир без разбора, постепенно нашла правильное русло, и через три года эта невыносимая рыжая девчонка взяла золото на чемпионате страны. Ещё через пять ушла из спорта в политику, потому что характер требовал масштаба покрупнее, чем ринг, а последний раз я видел её по телевизору, где она отчитывала какого-то чиновника с таким лицом, что мне стало искренне жалко этого бедолагу, хотя он наверняка заслужил каждое слово.

Злата Ярцева чем-то напоминала мне ту девчонку. Может быть, внутри у неё пряталось что-то похожее, а может быть, за наглостью и манипуляциями не было ничего, кроме наглости и манипуляций. Но выяснить это можно было только одним способом.

— Я подумаю, — сказал я.

Злата вскинула голову, и в глазах мелькнуло что-то живое, как у человека, который уже пошёл ко дну и вдруг нащупал ногой камень.

— «Подумаю» не значит «да», — сказал я, глядя на неё сверху вниз. — И тем более не значит, что между нами всё забыто.

Я развернулся и пошёл к воротам, не дожидаясь ответа, потому что ответ мне был не нужен. У ворот остановился и бросил через плечо:

— И не вылезай из Академии. Вообще никуда, пока я не скажу обратного.

Дар показал, как надежда в её показателях поднялась до двадцати процентов, а страх чуть просел. Злата могла трактовать мои слова как угодно, хоть как согласие помочь, хоть как отказ с оговоркой, мне было всё равно. Она услышала то, что хотела услышать, и теперь будет сидеть тихо, а мне только это и нужно.

Позади раздался звук, от которого я всё-таки обернулся.

Рыжая стояла на коленях прямо на мокрой мостовой, и смотрела куда-то сквозь дождь невидящим взглядом. Не плакала, не кричала, не играла на публику, потому что публики не было. Здесь были только я, Сизый и пустая улица. Просто стояла на коленях, как человек, у которого внутри что-то сломалось, и ноги отказались его держать.

Медные волосы потемнели от воды и прилипли к лицу, кровь с губы снова потекла, разбавленная дождём, и вся она выглядела настолько жалко, насколько может выглядеть человек, привыкший к тому, что мир крутится вокруг неё, и вдруг обнаруживший, что мир даже не знает, кто она такая.

Я отвернулся и зашагал к воротам. Жалость плохой советчик, а Злата Ярцева, даже сломленная и стоящая на коленях в грязи, оставалась человеком, который при первой же возможности попытается вернуть себе контроль. Это не зло и не подлость, это просто её природа, так что помогать ей я, может быть, и буду, но доверять точно не стану.

— Братан, — Сизый наконец нарушил молчание, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Ну вот объясни мне, зачем ты с ней вообще разговаривал? Она же нас подставила! Из-за неё мне метку прислали! А ты с ней стоишь, разговариваешь, будто бы ты ей что-то должен, а не наоборот!

— Потому что живая Ярцева, которая мне обязана, полезнее мёртвой Ярцевой, которая мне ничего не должна.

Сизый помолчал секунду, что для него было равносильно подвигу, и выдавил:

— Нет, ну ладно, это логично, но всё равно, от этих баб одни проблемы, братан! Сначала морозилка, теперь эта рыжая, а ещё Маша, а ещё Роза, и все чего-то хотят, всем чего-то надо, а ты вот бегаешь тут по дождю и решаешь их проблемы! Когда ты успеваешь вообще жить-то⁈

Я не ответил, и Сизый воспринял молчание как приглашение продолжать.

— Нет, ну ты сам посуди, братан! Одна тебя заморозить пытается, другая подставляет, третья в бани заманивает, четвёртая запинается на каждом слове и краснеет как помидор! Это же ненормально! Это какой-то бабий заговор!

— Сизый, мы пришли.

— А? Уже? — он завертел головой, разглядывая ворота Академии, будто увидел их впервые. — Ну ладно. Но ты подумай над моими словами, братан. Серьёзно подумай.

Он замолчал ровно на четыре шага, после чего пробормотал себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал:

— От баб вообще никакого спасу… чтоб я когда-нибудь женился…

Я попытался представить себе химеру, которая добровольно согласится выйти замуж за полутораметрового голубя с нулевым чувством самосохранения, и мысленно пожелал ей удачи.

Она ей точно понадобится.

В четыре утра на тренировочной площадке Академии никого не было. Если не считать многострадального столба, на котором я вчера оставил небольшую вмятину.

Даже самые дисциплинированные студенты просыпались не раньше шести, дежурная стража обходила площадку в три и в пять, так что впереди у меня был целый час полного одиночества. Луна пробивалась сквозь рваные облака, бросая на мокрую глину бледные серебристые пятна, а воздух после вчерашнего ливня пах деревом и остывшим камнем.

Рёбра за ночь чуть отпустили, хотя при глубоком вдохе правый бок всё ещё отзывался знакомым нытьём. Терпимо. Работать можно.

Я сел на мокрую землю, скрестив ноги, положил ладони на колени и закрыл глаза.

За последние недели я неплохо продвинулся в усилении тела. Научился формировать импульс в ядре, гнать его по каналу от солнечного сплетения до кулака по прямой линии, без утечек и ответвлений, и даже пару раз добился того, чтобы столб вздрогнул, а не просто стоял как памятник моему упрямству.

Результат, конечно, был пока на уровне хорошего щелбана, а не боевого удара, но для мага ранга Е, у которого резервуар энергии размером с напёрсток, даже щелбан с магическим усилением казался маленькой личной победой.

Вот только проблема была в том, что одним усилением тела много не навоюешь. А врагов у меня меньше не становится.

Марек, к примеру, строил на усилении весь свой боевой стиль, и это работало великолепно, потому что его ядро размером с хорошую бочку позволяло заливать тело энергией, как из пожарного шланга. Он мог держать усиление минутами, мог бить с полной накачкой десятки раз подряд, мог принимать удары, от которых обычный человек сложился бы пополам, и всё это не выходя за пределы комфортного расхода.

Мне же этот путь был заказан. С моим резервом я мог усилить один удар, от силы два, после чего ядро вычерпывалось до дна, и оставалось только стоять и смотреть, как противник неторопливо добивает мою выдохшуюся тушку.

Значит, нужно было расширять арсенал, а для этого следовало разобраться с вещью, которую большинство магов считали пустой тратой времени.

А именно — универсальной магией.

Концепция, в общем-то, была простой: ядро генерирует чистую энергию, а дар определяет, в какую форму эта энергия проще всего преобразуется на выходе. Огненный маг не потому жжёт, что у него в животе печка, а потому что его каналы сформированы так, что энергии легче всего превращаться в жар.

По тому же принципу водный маг гонит потоки, воздушный крутит вихри, а земляной двигает камени. Каждый маг от рождения получает один широкий канал, заточенный под его стихию, и всю жизнь качает именно его, делая шире, глубже и мощнее.

Но я кое-что заметил, когда сканировал Оценкой своих бойцов во время тренировок. У каждого из них, у Данилы с его водой, у Гриши с землёй, я видел не один канал, а целую сеть. Основной был широким и ярким, а остальные еле теплились, заросшие от неиспользования, как тропинки в лесу, по которым давно перестали ходить. Шоссе для родной стихии, а рядом едва заметные просеки в бурьяне.

Принцип был мне знаком, просто из другой области.

Мышечная память. Боксёр бьёт прямой правой тысячи раз, день за днём, год за годом, и нейронная дорожка от мозга до кулака превращается в шестиполосное шоссе, по которому сигнал летит мгновенно. Но попроси того же боксёра ударить вертушку с левой, и он будет выглядеть как жираф на катке, не потому что тело не способно, а потому что дорожка не протоптана, и сигнал вязнет на каждом повороте.

С магическими каналами происходило ровно то же самое, только масштаб другой: маги всю жизнь гоняли энергию по одному и тому же маршруту, превращая его в шоссе, а побочные тропинки зарастали бурьяном просто потому, что по ним никто не ходил.

Так почему маги не осваивают другие стихии?

Да потому что это чудовищно невыгодно. Там, где огневик тратит каплю энергии на приличный огненный хлыст, он же потратит целое ведро на жалкую струйку воды, и струйка эта будет на уровне первокурсника, который только-только узнал, что его основной дар связан с водной магией. Так какой смысл тратить годы на посредственное владение чужой стихией, если за то же время можно довести свою до совершенства?

Для нормального мага, у которого есть одна мощная стихия и ядро, способное её прокормить, логика безупречная. Специализация побеждает универсальность, это правило работает везде, от боевых искусств до бизнеса.

Только вот я не нормальный маг, так как мой основной дар, «Оценка», в бою полезен примерно так же, как бинокль в рукопашной: видишь много, а бить нечем.

Теоретически, у некоторых магов со временем открывается второй основной дар. Я читал об этом в библиотеке Академии, в старых каталогах, где описывались случаи так называемого «двойного пробуждения». За последние двести лет таких случаев зафиксировано меньше полусотни на всю Империю, и большинство из них приходились на представителей древних родов с мощной родовой стихией.

Морны как раз из таких, огневики до мозга костей, и на церемонии моего пробуждения Камень Истины полыхнул так ярко, что даже видавшие виды маги переглядывались. Все тогда списали это на сбой, на аномалию, на влияние моего «бесполезного» дара Оценки, но что если Камень среагировал не только на Оценку? Что если где-то в глубине ядра спит родовой огонь Морнов, просто настолько глубоко, что ни Камень, ни я сам пока не можем до него дотянуться?

Впрочем, строить стратегию на «а вдруг» было бы примерно так же разумно, как планировать семейный бюджет в расчёте на выигрыш в лотерею. Может проснётся, может нет, а воевать мне нужно уже здесь и сейчас.

Но вот что я знал точно: ядро растёт от нагрузки. Это не теория или догадка, а то, что я уже проверил на собственной шкуре. За последние недели, пока я каждое утро до одури гонял импульсы в столб, резервуар немного подрос, пусть на каплю, пусть на две, но подрос. Чем чаще заставляешь ядро работать, тем больше оно становится.

И вот тут в голову пришла мысль, которая заставила меня хорошенько задуматься. Все маги тренируют ядро через один канал, через свой основной дар, и ядро растёт, подстраиваясь под нагрузку именно этого канала. Но что если нагружать его через несколько каналов одновременно? Что если, заставить работать не одну дорожку, а четыре, пять, десять, прокачивая побочные маршруты, которые до сих пор простаивали?

В прошлой жизни я видел это сотни раз. Боец, который тренирует только удары руками, накачает руки и плечевой пояс, но на этом всё и закончится, потому что телу незачем расти ради одной группы мышц. А тот, кто гоняет себя через бег, борьбу, прыжки и растяжку, растёт целиком, от пяток до макушки, и его потолок в итоге оказывается выше просто потому, что фундамент шире.

Возможно, с ядром работал тот же принцип, и маги упирались в потолок именно потому, что всю жизнь качали его однобоко. А может, я нёс полную чушь, и завтра утром обнаружу, что единственное, чего добился, это головная боль на неделю.

Но даже если так, оставалась ещё одна причина попробовать. Если я научусь переключаться между стихиями, даже на самом жалком уровне, ни один противник не будет к этому готов. Никто не ждёт от мага Оценки удара огнём или водой, и пусть каждый из этих ударов будет слабым, зато предсказать следующий будет невозможно. А непредсказуемость в бою стоит дороже любого файербола.

Ладно, Артём, хватит философии. Пора проверить теорию на практике.

Я выпрямил спину, закрыл глаза и сосредоточился на ядре. Каждый маг чувствует собственную магию, это как слышать собственное сердцебиение: не нужны ни приборы, ни дар, просто закрой глаза и прислушайся. За последние недели я научился делать это всё тоньше, различая не только пульсацию ядра в солнечном сплетении, но и токи энергии, расходящиеся от него по телу, как тепло расходится от печки по комнате.

Сейчас я прислушивался особенно внимательно, пытаясь прощупать не только основной канал, но и всё, что было вокруг него. Постепенно, минута за минутой, картина начала проступать. Я чувствовал, как энергия легко и привычно течёт от ядра к правой ладони, к корню печати Оценки, широким ровным потоком, без единой запинки, отполированным ежедневным использованием до гладкости.

А вот всё остальное напоминало заброшенную водопроводную сеть: трубы вроде есть, но забиты, сужены, а местами почти заросли. Энергия туда не шла не потому, что не могла, а потому что каналы с рождения формировались под один-единственный дар, а всё побочное так и осталось в зачаточном состоянии, как мышцы, которые ни разу в жизни не нагружали.

Я попробовал направить крошечный импульс не к правой ладони, а к левой. Энергия пошла, но с таким сопротивлением, будто я пропихивал мяч через бутылочное горлышко. Половина рассеялась по дороге, четверть ушла обратно в ядро, а до ладони добралась настолько жалкая капля, что от неё не загорелась бы даже спичка.

Зато я почувствовал путь. Тоненький, заросший, еле живой, но всё-таки существующий.

Начать я решил с огня. Не столько потому что Морны испокон веков были огневиками, хотя где-то на задворках сознания эта мысль приятно грела, сколько потому что сам принцип преобразования энергии в огонь казался мне самым понятным. Разогнать частицы, заставить энергию вибрировать на выходе, превратить движение в тепло. В прошлой жизни это была школьная физика за седьмой класс, а здесь, по сути, тот же процесс, только вместо химической реакции магическое ядро.

Я направил импульс к левой ладони, стараясь не давить, а настраивать, как настраивают частоту на старом радиоприёмнике: чуть влево, чуть вправо, терпеливо, пока не поймаешь нужную волну. Оценка при этом работала в фоновом режиме, подсвечивая канал изнутри и показывая, где энергия проходит свободно, а где застревает и вязнет в стенках.

Первые минут пять я даже не пытался ничего поджечь, а просто гонял микроскопические порции энергии по маршруту, запоминая каждый поворот, каждое сужение, каждую точку, где терялась мощность.

В это же время тренерский мозг раскладывал процесс на фазы точно так же, как раскладывает удар на замах, разгон, контакт и возврат. Сформировать импульс в ядре, направить его по каналу без утечек, а на выходе преобразовать в нужную форму.

Именно третья фаза была ключевой. Усиление тела, которое я нарабатывал на столбе, не требовало преобразования вообще, чистая энергия просто уплотняла мышцы и кости. А вот стихийная магия требовала, чтобы энергия на выходе сменила форму: стала жаром, потоком воды, движением воздуха или вибрацией камня. И вот тут мне пригодилось то, чем я занимался последние недели.

Я методично расспрашивал своих бойцов о том, что они чувствуют, когда используют магию. Не «что делаешь», а именно «что чувствуешь», потому что тренерский опыт давно научил меня одной простой вещи: человек может делать движение неправильно годами, но если попросить его описать ощущения в теле, можно разобрать механику на детали точнее любого учебника.

Серафима, когда я её спросил, долго подбирала слова, а потом сказала, что формирование ледяного щита похоже на то, как стягиваешь шнурок на мешке: резкое сжатие энергии в одной точке, и водная магия на выходе превращается в холод.

Данила описывал свою воду совсем иначе. Для него это было как выдох, нужно замедлить поток, сделать его мягким, текучим, и позволить энергии самой найти форму. Гриша, когда я заставил его задуматься над вопросом, почесал затылок и выдал: «Ну, я просто вбиваю энергию вниз, как гвоздь в доску», и это, пожалуй, было самое точное описание земляной магии, которое я слышал.

Три мага, две стихии, три совершенно разных ощущения на выходе. И все эти описания лежали у меня в голове, разложенные по полочкам, и ждали своего часа.

Я поднял левую ладонь, направил к ней импульс и попытался воспроизвести то, что описывали огневики из Академии: разогнать энергию на выходе, заставить её завибрировать, превратить движение в жар.

Первая попытка закончилась ничем, импульс добрался до ладони и рассеялся, как пар на ветру. Ладонь осталась такой же холодной, какой была.

На второй что-то шевельнулось в пальцах, лёгкое покалывание, похожее на статическое электричество, но до настоящего огня было так же далеко, как мне до звания Архимага.

Третья, четвёртая, пятая. Каждый раз я корректировал подачу, ориентируясь на обратную связь от собственных ощущений: здесь сжать, здесь отпустить, здесь чуть ускорить. Процесс напоминал настройку сложного механизма вслепую, только вместо отвёртки у меня была воля, а вместо схемы — обрывки наблюдений за чужими заклинаниями.

На седьмой попытке кончики пальцев потеплели. Совсем чуть-чуть, на градус, может на два, без свечения, без огня, просто стали чуть теплее окружающего воздуха. Если бы кто-нибудь приложил ладонь к моей, он бы, наверное, ничего не заметил. Но я заметил, потому что эти два градуса были не от тела, а от магии.

Крошечный, жалкий, смехотворно слабый результат. Любой первокурсник-огневик рассмеялся бы мне в лицо, потому что они на первом занятии зажигают свечки, а я после семи попыток нагрел пальцы до температуры чуть выше комнатной.

Но для мага с даром Оценки ранга Е, который вообще не должен уметь ничего, кроме как оценивать стоимость табуреток, это было чудо. Маленькое, незаметное, никому не интересное чудо, которое означало одну простую вещь: путь проходим.

Я мысленно отметил: огонь, одна успешная попытка из семи, расход резерва примерно восемь процентов на всё упражнение. Ядро восстанавливало энергию постоянно, медленно, по капле, но если не жадничать и распределить нагрузку равномерно, я мог позволить себе тратить по двадцать-двадцать пять процентов на каждую стихию за тренировку и оставлять половину на экстренный случай.

Скудный бюджет, но работать можно. Так что перейдем к следующей стихии — воде.

Здесь я попробовал другой подход, вспомнив технику Данилы. Не разгонять энергию, а наоборот, замедлить, сделать текучей, позволить ей растечься по ладони, как вода растекается по блюдцу.

Первая попытка провалилась, потому что «замедлить энергию» оказалось значительно сложнее, чем её «разгонять». Ускорять я уже привык, тренировки на столбе научили гнать импульс по маршруту. А вот притормозить, да ещё в нужный момент, да ещё изменив при этом качество потока… Бррр… мозг-то всё понимал, только вот каналы сопротивлялись, будто я пытался заставить реку течь вверх по склону.

Но на пятой попытке что-то сдвинулось. Импульс замедлился на выходе, энергия загустела и стала похожа не на поток, а на каплю, которая повисла на кончиках пальцев и не хотела ни падать, ни испаряться. Я осторожно раскрыл ладонь, и в лунном свете увидел, как на коже собирается влага, которой секунду назад не было.

Всего несколько капель. Чайная ложка воды, от силы. Но это было прекрасно…

Так, что там дальше? Кажется, я вошёл во вкус.

Воздух оказался проще, чем я ожидал. Видимо, принцип был ближе всего к усилению: направить импульс наружу и позволить ему оттолкнуться от точки выхода. Не сжимать, не замедлять, а выпустить, как выдох. На третьей попытке с ладони сорвался порыв, который сдул с ближайшей скамьи забытую тряпку и качнул ветки куста в двух метрах от меня.

Это был слабый порыв, как вздох простуженного котёнка, но всё же направленный и контролируемый.

А вот земля далась тяжелее всего. Я сел на глину, прижал ладонь к мокрой поверхности и попытался послать импульс вниз, в грунт, как описывал Гриша. Но земля оказалась самой упрямой собеседницей за последнее время, и учитывая, что в моей жизни были Серафима, Злата и мадам Роза, это о многом говорило.

Энергия уходила в неё и пропадала бесследно, без малейшего отклика. Пять попыток, шесть, семь. Ничего. Резерв проседал, а глина под ладонью оставалась такой же мокрой и абсолютно равнодушной к моим попыткам выстрадать хоть что-нибудь.

На девятой попытке я сменил подход. Вместо того чтобы вколачивать энергию в грунт, я попробовал просто приложить её к поверхности и подождать, как прикладываешь ладонь к стене и чувствуешь вибрацию от работающего механизма по ту сторону. Не давить, не пробивать, а прислушаться, потому что земля явно не из тех, кого можно заставить, зато, может быть, из тех, кого можно попросить.

На одиннадцатой попытке глина под ладонью наконец-то вздрогнула. Чуть-чуть, на миллиметр, как от далёкого подземного толчка, но всё-таки вздрогнула. Дрожь прошла по поверхности кругами, как рябь по воде, и тут же стихла, но я её почувствовал и ладонью, и тем шестым чувством, которое формировалось в новом теле с каждым днём.

Я откинулся назад, уперся руками в землю и посмотрел в небо, где облака расступались, показывая бледнеющие предрассветные звёзды.

Итого: четыре стихии, четыре результата на уровне «фокус для детского утренника». Огонь, два градуса тепла на кончиках пальцев. Вода, чайная ложка конденсата. Воздух, порыв, способный сдуть салфетку. Земля, вибрация, которую заметил бы только тот, кто приложил ладонь.

Результаты удручающие, но это были результаты, которых не должно было существовать в принципе. Маг ранга Е с даром Оценки не способен работать с четырьмя стихиями, точно так же, как семнадцатилетний аристократ не способен в одиночку положить капитана отряда убийц Гильдии Теней.

Жизнь, как оказалось, полна невозможных событий.

Ядро ныло от перерасхода и знакомая пустота в солнечном сплетении напоминала, что я выжал себя почти досуха. Но это была та самая правильная пустота, рабочая, вкусная, как усталость после тренировки, от которой хочется не лечь и помереть, а встать и продолжить. Что я и сделал, дав себе десять минут на восстановление и начав второй круг.

На этот раз работа шла легче. Не потому что каналы вдруг раскрылись и запели хором, а потому что я уже знал маршруты и не тратил энергию на поиск.

Я запомнил ощущения, отметил, какие точки в каналах по-прежнему сопротивлялись, и продолжил, чередуя стихии с усилением тела на столбе. Удар, импульс, передышка. Огонь, вода, передышка. Воздух, земля, передышка. Монотонно, однообразно, как любая настоящая тренировка, в которой нет ничего красивого и зрелищного, а есть только повторение, повторение и ещё раз повторение, пока тело не запомнит то, что голова давно поняла.

Время растворилось в этом ритме, и я не заметил, как небо на востоке из чёрного стало серым, потом бледно-золотым, а потом над стенами Академии показался край солнца, первого за три дня, и площадку залило рыжим утренним светом.

Шаги на подходе я услышал раньше, чем увидел людей. Данила вышел первым, за ним Гриша, Фёдор, Павел и Игнат, сонные, помятые, но в тренировочной одежде и готовые к работе. Следом появилась Маша, а рядом с ней неторопливо переваливался Потапыч, и его тяжёлые лапы оставляли на мокрой глине вмятины размером с суповую тарелку.

Серафимы не было. После вчерашнего на площади она наверняка заперлась у себя и не высовывалась. Ладно, с ней разберёмся позже.

А вот отсутствие Сизого меня по-настоящему встревожило.

Когда я уходил на тренировку в четыре утра, он дрых на своей лежанке без задних лап, свернувшись клубком и засунув клюв под крыло, причём храпел так, что стёкла подрагивали. Я не стал его будить, потому что до общей тренировки оставалось ещё три часа, а Сизый, лишённый сна, был опаснее большинства тварей Мёртвых земель.

Но вот в чём дело: за всё время, что мы были вместе, Сизый не пропустил ни одной тренировки. Ни одной. Он мог ныть, орать, проклинать день, когда согласился на всё это, но приходил всегда, первым или вторым, потому что негласное соревнование с Данилой за звание моей правой руки было для него вопросом принципа. Если Данила на площадке, а Сизого нет, значит случилось что-то, что перевесило даже его гордость.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Кто-нибудь видел Сизого?