Восхождение Морна. Том 5

Глава 21 На грани

Идея выросла из простой тренерской привычки раскладывать любую проблему на части и искать рычаг, за который можно потянуть. Итак, что мы имеем…

Паразит питался энергией ядра, это я видел своими глазами, и чем активнее двигалась энергия по каналам Фрола, тем быстрее тварь её пожирала, разрастаясь и убивая носителя. А значит, нужно было сделать так, чтобы энергия почти перестала двигаться, довести циркуляцию до минимума, при котором ядро ещё теплится, но паразиту уже не за что зацепиться.

Это было не лечение, о полноценном исцелении здесь и сейчас речи не шло, а попытка купить время. Возможно несколько часов, может сутки, за которые удалось бы подготовить процедуру и вытащить эту дрянь целиком, пока она обездвижена и не сопротивляется.

И самый надёжный способ замедлить всё, что движется внутри живого тела, известен любому, кто не прогуливал биологию в школе, а если прогуливал, то хотя бы смотрел фильмы про криозаморозку.

Нам нужен был холод. Глубокий, контролируемый, точно дозированный холод, который опустит температуру ядра до порога, на котором энергообмен почти остановится, а парень войдёт в состояние, похожее на спячку, но всё-таки не откинет копыта раньше времени.

Правда, в фильмах обычно имелась красивая капсула с мигающими лампочками и бригада учёных в белых халатах, а у меня был полуразрушенный склад и криомантка, которая совсем недавно чуть не убила половину присутствующих, но суть от этого не менялась.

Менялась только цена ошибки. Вся затея упиралась в слово «почти», которое здесь означало разницу между жизнью и смертью: чуть пережать, опустить температуру ядра на полградуса ниже нужного, и оно погаснет, а вместе с ним тихо и окончательно погаснет Фрол. Чуть недожать, не дотянуть до порога, и паразит продолжит жрать, просто чуть медленнее, что в пересчёте на оставшееся время не даст ровным счётом ничего. Для такой работы нужна была не сила, а точность, ювелирная, почти хирургическая, на которую в этом складе был способен ровно один человек.

И этот человек сидел у стены, бледная до синевы, с магическим резервом, в котором осталось примерно столько же энергии, сколько воды на дне колодца после трёхмесячной засухи.

Да уж, Артём, в последнее время твои планы уверенно входили в категорию «феерично, гениально, но попахивает самоубийством». И самое паршивое, что эта затея тоже идеально туда вписывалась.

Я не успел озвучить идею, потому что Туров шагнул ко мне вплотную, схватил за ворот куртки и притянул к себе.

— Если он умрёт, Морн, ты отсюда не выйдешь.

Ворот врезался в шею, из-за чего дышать стало заметно неудобнее. Но я не стал дёргаться или как-то реагировать, ибо вырываться из рук мага ранга А примерно так же перспективно, как разжимать челюсти стаффордширскому терьеру, который уже вцепился в свою добычу.

— Руку убери, — процедил я, глядя ему в глаза.

Несколько секунд Туров не двигался, буравя меня взглядом. Потом разжал пальцы и отпустил ворот.

Я поправил куртку, отступил к стене и прислонился спиной, скрестив руки на груди.

— Знаешь, Кондрат, мне кажется, ты забыл с кем разговариваешь… — холодно произнёс я. — Я наследник дома Морнов, одного из двенадцати Великих Домов Империи, и до сих пор терпел твои замашки только потому что понимал, каково это, когда близкий человек умирает, а ты ничего не можешь с этим поделать. Но ты, похоже, принял моё терпение за слабость, а это очень опасная ошибка, Кондрат. Люди, которые её допускали, обычно очень долго об этом жалели.

Я выдержал небольшую паузу.

— Я могу помочь твоему брату. Не обещать, что он выживет, таких обещаний тебе никто не даст, но дать ему шанс, которого у него сейчас нет. И я готов это сделать, прямо здесь и прямо сейчас. Но не под угрозами, не с рукой на горле и не с обещанием убить, если результат тебе не понравится. Я не лекарь, которого ты нанял за горсть золота, и не ходок, которого ты запугал. Я пришёл сюда добровольно и помогу добровольно, но только если ты попросишь. Нормально. По-человечески.

Повисла тишина, в которой было слышно только, как за перегородкой потрескивает оплавленная балка, роняя на камни ленивые оранжевые искры. Лекарь у кровати Фрола, кажется, перестал дышать, вжавшись в стул так, будто мечтал просочиться сквозь пол и оказаться где-нибудь подальше от этой комнаты, от Турова и от разговора, при котором ему очень не хотелось присутствовать.

Дар считывал Турова в реальном времени, и картина была простой: гордость против страха. Гордость твердила, что Кондрат Туров не просит, никого и никогда, потому что в Сечи просьба означала слабость, а слабость здесь заканчивалась одинаково — быстро или медленно, но всегда одинаково. А страх твердил другое: его младший брат медленно гаснул, и если Кондрат не проглотит свою гордость в ближайшие секунды, то потом может быть уже поздно.

Цифры ползли на глазах. Гордость падала, страх рос, а зазор между ними сужался с каждой секундой. Я стоял у стены и ждал, хотя ожидание давалось тяжелее, чем весь сегодняшний бой, потому что если Кондрат выберет гордость, я развернусь и уйду. А вот Фрол умрёт…

Формально это будет не моя вина, но кого волнуют формальности, когда совесть даст о себе знать? Впрочем, думаю, с ней я как-нибудь договорюсь, потому что долгие годы жизни научили меня одному простому правилу: спасти всех невозможно, а особенно невозможно спасти тех, кто сам вставляет тебе палки в колёса.

Тем временем страх внутри Турова всё-таки победил.

— Морн… помоги… — полушёпотом произнёс Кондрат, склонив голову.

Мне этого хватило.

Я оттолкнулся от стены и вернулся к кровати, на которой лежал Фрол. Тёмные линии от уголков его глаз расползлись ещё шире, дыхание стало совсем рваным, и каждый вдох давался ему с таким усилием, что было больно смотреть. Время, которого и так оставалось немного, утекало с каждой секундой, и тратить его и дальше было бы глупо.

— Серафима, — негромко позвал я, повернувшись к перегородке, за которой расположилась Озёрова. — Ты мне нужна.

За перегородкой послышались шаги, медленные и неуверенные, словно каждый давался через силу. Серафима появилась спустя несколько секунд, и выглядела она так, как выглядит бегун, который пересёк финишную черту марафона и тут же узнал, что впереди ещё один.

Бледная до синевы, с тёмными тенями под глазами, да ещё и серая мантия висела на ней так, будто внутри стало вдвое меньше человека, чем было час назад. Но спину она держала прямо, а фиолетовые глаза, когда нашли меня, были мутными от измождения, но вполне себе осмысленными.

— Как ты…? — напряженно спросил я.

Если Серафима сейчас не сможет колдовать, то весь план полетит ко всем чертям, и придётся придумывать что-то другое, хотя что именно — я пока понятия не имел.

— Жива…

Что на языке Озёровой означало: могу работать, давай задачу, и хватит тратить время на глупые вопросы.

— Мне нужны твои способности к криомантии… — сказал я. — Только забудь про ледяные штормы и иней на стенах, сейчас задача будет совсем другой.

Серафима чуть приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Внутри Фрола сидит паразит, который питается энергией ядра. Чем активнее циркуляция, тем быстрее он жрёт, и прямо сейчас он жрёт так быстро, что парень долго не протянет. Единственный способ остановить тварь — охладить ядро до порога, на котором энергообмен почти остановится. Паразит лишится питания и заснёт, а Фрол войдёт в спячку, но останется жив. И выигранного времени нам должно хватить, чтобы провести процедуру по извлечению паразита.

Серафима молчала несколько секунд, переваривая услышанное.

— То есть… ты хочешь, чтобы я заморозила живое ядро? — произнесла она медленно, будто проверяя, правильно ли расслышала. — Изнутри, точечно, у человека, который и так еле дышит?

— Именно.

— Артём… ты же сам знаешь, что я умею только замораживать и разрушать. И ты сам видел, что бывает, когда я отпускаю контроль хотя бы на мгновение. А тут одно лишнее усилие, и я его просто убью.

— Знаю, — сказал я. — Но другого выхода у нас нет. Лекарь его не вытащит, зелья не помогут, а без постороннего вмешательства Фрол умрёт в ближайшие часы. К тому же, насколько помню, ты самый сильный криомант в этом городе. И тебе не придётся делать это в одиночку. Мы с лекарем будем следить за его состоянием и вести тебя, шаг за шагом. Буду говорить когда нужно добавить, когда притормозить, когда вовсе остановиться. Сделаем это вместе.

Она замолчала, и я видел, как она прикидывает объём работы, пытаясь понять, хватит ли того, что осталось на её магических каналах, на работу, требующую абсолютной точности. Совсем недавно эта девушка снесла полсклада неконтролируемым вихрем из чужого ветра и собственного льда, а теперь от неё требовалось прямо противоположное: контроль на грани невозможного, на последних каплях резерва и без единого права на ошибку.

— Я… я всё сделаю, — с решимостью в голосе произнесла она.

Без бравады, без страха и без осторожного «попробую». Сказала так, будто речь шла о чём-то обыденном, тем самым тоном, каким она обычно обещала заморозить Сизого до состояния ледяной скульптуры. Разница была в том, что Сизого она могла морозить с любой силой и в любом настроении, а здесь ошибка на полградуса означала смерть человека, который и так балансировал на самом краю.

Серафима подошла к кровати и встала над Фролом. Несколько мгновений просто стояла, выравнивая дыхание, после чего положила ладони ему на грудь и приготовилась к работе.

Я повернулся к лекарю.

— Ты следишь за его состоянием. Пульс, температура тела, дыхание, активность ядра — всё, что можешь прощупать своей магией. Как только засечешь какие-нибудь нехорошие изменения — говоришь сразу. Не через секунду, не через две, а сразу. Понял?

Лекарь судорожно кивнул, подвинулся к лавке и вытянул ладони над грудью Фрола. Бледно-зелёное свечение целительской печати разлилось от его запястий до кончиков пальцев, и по тому, как сосредоточились его глаза, я понял, что испуг отступил на второй план, уступив место профессиональному рефлексу. Руки всё ещё подрагивали, но диагностическое заклинание держалось ровно.

— Начинай, — сказал я Серафиме. — Только медленно. Не торопись.

Иней пополз от её пальцев по ткани плаща, медленно, почти крадучись, совершенно непохожий на тот белый шквал, который недавно покрывал пол склада толстой коркой. Серафима вела холод внутрь, слой за слоем, а я следил через дар за тем единственным, что мог видеть: состоянием Фрола. Тревога, боль, хаотичные всплески страха, которые метались по его сознанию даже в беспамятстве, начали замедляться и затихать, как рябь на воде, когда стихает ветер.

— Пульс замедляется, — негромко сказал лекарь. — Семьдесят два… шестьдесят восемь… шестьдесят три…

— Хорошо. Серафима, продолжай. В том же темпе…

Температура вокруг кровати медленно падала. Дыхание Фрола замедлялось вместе с ней, паузы между вдохами растягивались, но плавно, без рывков. Дар показывал, как эмоциональные всплески гаснут один за другим, уступая место ровной тишине, похожей на сон без сновидений.

— Пятьдесят один… сорок семь… — голос лекаря дрогнул. — Сорок три. Это уже опасная зона.

— Серафима, тише. Уменьши поток примерно на половину.

Она не ответила, но иней на одеяле Фрола замедлил своё движение, и я почувствовал, как падение температуры чуть притормозило. Дар показывал тусклое, едва различимое мерцание жизни, которая ещё теплилась, но уже на самом краю.

— Тридцать девять… — лекарь сглотнул. — Тридцать семь… Если опустится ниже тридцати пяти, мы его потеряем.

— Серафима, ещё тише. Самый минимум.

Дрожь добралась до её плеч, и я увидел, как руки на груди Фрола начали подрагивать. Иней под её ладонями пошёл рывками, то замирая, то разрастаясь слишком быстро, и лекарь дёрнулся, готовый оттащить её.

— Не могу… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Артём, я не чувствую грань, не понимаю, где остановиться…

Я шагнул к ней и положил ладонь поверх её руки. Пальцы были ледяными, и мелкая частая дрожь передалась мне через кожу.

— Посмотри на меня, — сказал я негромко, но твёрдо.

Серафима подняла глаза. Взгляд был мутным от истощения, но всё ещё осмысленным.

— Не думай о том, что будет, если ошибёшься. Думай только о том, что делаешь прямо сейчас. Один вдох, одно движение, одна капля холода. Я слежу за ним и скажу тебе, когда нужно будет остановиться. Доверься мне. У тебя всё получится.

Несколько секунд она просто растерянно на меня смотрела, после чего коротко выдохнула и отвернулась к Фролу. Дрожь в руках не прекратилась, но на этот раз иней снова пошёл ровно, по чуть-чуть, без рывков.

— Тридцать шесть, — прошептал лекарь. — Держится.

Дар показывал, что Фрол завис в том самом состоянии, которое было нужно: узкая полоска между жизнью и смертью, на которой паразиту нечем было кормиться.

— Хватит, — сказал я.

Она не ответила. Пальцы на груди Фрола побелели от напряжения ещё сильнее, и я понял, что она не может остановиться, потому что ювелирная работа требовала плавного выхода, а не рубильника. Серафима доводила процесс до точки, которую нащупывала вслепую, по ощущению, по какому-то внутреннему чутью, которому нет названия в учебниках, но которое отличает настоящего мастера от того, кто просто умеет колдовать.

Я видел, как она пытается оторвать руки и не может, потому что тело отказывалось подчиняться, застряв в процессе, который само же и запустило. Лицо исказилось от усилия, губы сжались в белую линию, а потом она прикусила нижнюю губу так, что по подбородку побежала тонкая красная дорожка, и этой вспышкой боли, как рубильником, вышибла себя из магического транса. Пальцы разжались, оторвались от груди Фрола, и Серафима отступила на шаг, пошатнувшись.

— Некроз замедлился… — выдохнул лекарь, не отрывая ладоней от диагностического заклинания. — Пульс ровный, температура ядра на нижнем пороге, но держится. Паразит… не активен. Спит, похоже. Я такого никогда не видел, но парень жив, и прямо сейчас ему ничего не угрожает.

Серафима посмотрела на Фрола. На грудь, которая теперь вздымалась медленно и ровно, без прежних мучительных рывков. На лицо, с которого ушла гримаса боли. И улыбнулась так, как улыбаются люди, которые впервые в жизни сделали что-то, во что сами не верили. Фрол был для неё никем, но это не имело значения, потому что радость была не за него, а за себя. Ведь впервые в жизни её дар не причинил кому-то боль, а спас.

— Я горжусь тобой, — сказал я.

Улыбка на её лице стала шире, и на долю секунды Серафима Озёрова выглядела не как ледяная ведьма, которой боялась вся Академия, а как девчонка, которая услышала именно те слова, которые хотела услышать больше всего на свете. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но именно в этот момент её глаза неожиданно погасли.

Зрачки закатились, лицо обмякло, и Серафима рухнула вбок так резко, что я едва успел поймать её, подхватив одной рукой за спину, а другой за затылок, который уже летел в угол каменной лавки. Голова безвольно откинулась мне на плечо, заострённые кончики ушей торчали из-под спутанных волос, а от кожи шёл холод полного истощения.

Лекарь подскочил через секунду, провёл ладонью над её лицом, над грудью, задержался на запястье. Зелёное свечение диагностики мигнуло и погасло.

— Всё в порядке. Это обычное магическое истощение, — сказал он, убирая руки. — Резерв на нуле, но ядро целое и каналы не повреждены. Ничего страшного, просто организм отключился, чтобы восстановиться. Несколько часов покоя, и ваша подруга придёт в себя.

Я кивнул и посмотрел в сторону Турова. Кондрат сидел на краю кровати рядом с братом, положив тяжёлые ладони на колени. Грозный атаман, который совсем недавно ловил стальной клинок голой рукой и раскидывал людей воздушными кулаками, куда-то исчез, и на его месте остался обычный уставший мужик, у которого только что чуть не умер младший брат. Впервые за весь день Кондрат не прятался ни за каменной кожей, ни за каменным лицом, и от этого выглядел старше, чем был на самом деле.

Я наклонился к Серафиме и коснулся губами её лба, который оказался холодным, как зимнее стекло.

— Умница, — тихо сказал я.

Серафима не слышала. Но мне почему-то казалось, что где-то на самом дне её сознания эти слова всё-таки дошли до адресата.

— Фрол стабилен, но это временная мера, — сказал я, переведя взгляд на Турова. — Паразит уснул, а не сдох, и когда ядро начнёт отогреваться, тварь проснётся и примется жрать с удвоенной силой. Мне нужен мой алхимик, Кондрат. Где Надежда?