Второе высшее магическое (СИ)

Глава 30.4

Посреди торговых рядов, возле лавки с пряниками, стоял он. Держал под уздцы вороного жеребца — холёного, лоснящегося, с серебряной сбруей. Сам в алом опашне с золотыми разговорами, шапка высокая, мехом подбитая, сапоги с вышивкой узорной. И осматривается этак важно, будто решает, в какую лавку соизволит зайти, а вокруг него уж зеваки собираются, пальцами тычут: «Глянь-ка, приказчик столичный! Видать, начальник большой!»

Я замерла на крыльце, и все слова разом позабыла.

Ведь думала же, не вернётся. И вроде думать себе не позволяла, ан всё равно же подспудно мысли лезли, хоть в лицо им и не смотрела. Жизнь у него там, работа, звания, награды, столица — что ему наша Тишма, что ему я, чумазая, простуженная, в чужом зипуне? Пришлёт письмо вежливое, мол, благодарствуйте, Велижана Изяславовна, за содействие, и поминай как звали.

А он — вот он.

Яросвет повернул голову, увидел меня — и весь его важный вид вмиг рассыпался, будто его и не было. Глаза его синие, холодные обычно, вдруг засияли небом летним, и он улыбнулся — не приказчик Чудин, не начальник большой, а просто он, мой…

Я кинулась к нему, забыв про лужу, про толпу, про зипун и простуду. Он поймал меня, прижал к себе крепко-крепко, и я уткнулась носом в его алый опашень, в мех на воротнике, и зажмурилась, чтобы морок не развеялся.

— Я думала… — шепчу в его грудь, и голос дрожит, и губы дрожат. — Ты не вернёшься… Там служба твоя…

— Глупая, — слышу над ухом, тихо-тихо, только мне. — Служба — она везде. А ты — здесь.

И гладит меня по спине, по растрёпанным волосам, целует в макушку — и словно волной жара от губ его всю меня прогрело, аж дышать стало легче.

— Без тебя мне та столица — что острог.

Я всхлипываю, утираю нос рукавом и гляжу прочь, в лицо-то страшно. А там уж толпа стеклась. Торговки позабыли про свои лотки, извозчики привстали на козлах, ребятишки повисли на заборе. И все глазеют, улыбаются, перешёптываются.

— Ты надолго ли? — спрашиваю.

— Насовсем.

Тут уж я и страх позабыла — взгляд подняла, а там глаза его смеющиеся, счастливые, словно только проснулся утром и тянется, а солнце в ресницах играет.

— Насовсем. — Он берёт мои руки в свои, греет. — Пёстров велел в Тишме отделение Колдовского приказа открывать. Молвил, раз тут Школа чародейская, без присмотра оставлять нельзя. Да и разрастётся город теперича, когда не мешает никто. А чтоб мне без дела не сидеть, пока работы мало, позволил в Школе преподавать дальше. Меня не спросил, зараза, так сразу Зонтику и написал.

И головой покачал. Я спросить не успела, как разъяснил:

— Я когда тут учился, меня на дух не выносили. Думал, взбунтуется Ящер. А он вместо того письмо Пёстрову настрочил со всеми моими заслугами, да так хвалил, самому себе теперь важной птицей кажусь!

— Ты и есть, — улыбаюсь так, что щекам больно. — Гусь важный.

— Ах так! — смеётся. И из-за пазухи достаёт свиток с тяжёлой восковой печатью — гербом Колдовского приказа.

— Это тебе, — говорит. — От самого Пёстрова.

Я едва себя заставила отстраниться, разворачиваю дрожащими пальцами. Буквы плывут перед глазами, но я вчитываюсь, вчитываюсь, да слова едва складываются.

'…Велижане Изяславовне Горихвостовой, ученице Школы чародейства Верхней Тишмы, объявляется благодарность за мужество, проявленное при спасении жизни приказчика Колдовского приказа Чудина Ярослава Непробудовича, и за неоценимую помощь в раскрытии заговора против государства…

…По окончании Школы чародейства означенной девице Горихвостовой дозволяется минуя общий отбор пройти подготовку в столице и вступить в службу Колдовского приказа…

…Особливо приказ виды имеет на помощников-разведчиков чародейских и способности к сокрытию сущности вещей…'

Дочитавши, поднимаю глаза на Яросвета.

— В приказ⁈

— А куда ж тебя такую разумницу? — Он улыбается. — Как раз о то время, что грамоту получишь, в моём отделении местечко откроется. Ежели, конечно, ты не против приказчиком работать. Начальник у тебя, правда, строгий попадётся, но ты уж потерпи.

— Строгий? — Я всё ещё не могу прийти в себя, держу свиток, как величайшую драгоценность. — И далёкий от соблазнов мирских?

— Ой близкий, — делано вздыхает Яросвет, в глаза заглядывая.

Я смеюсь, и слёзы текут по щекам, и нос предательски шмыгает.

В прошлой жизни я сорок пять лет колдовала по углам, боясь, что схватят меня и бросят в острог. А здесь — меня творить порядок приглашают.

— Барышня! — окликает внезапно сзади Быстрова голос. — Барышня, да вы же совсем простужены!

Я только рот открыла возразить, как он уже рядом оказался да накинул мне на плечи платок — огромный, алый, что Яросветов опашень, с розами в кулак каждая.

— Вот, от меня подарок! — возгласил Быстров, поворачиваясь к толпе. — Лучший товар из моей лавки! Шерсть козы индостанской, краска гишпанская, не линяет, не скатывается, три зимы проносите — как новый будет! Согревает и украшает!

Вакей Жарович ещё подоткнуть мне платок хотел, да Яросвет так зыркнул, что купец тут же у крыльца оказался.

— То мой подарок барышне-чародейке с повышением! А остальные, кто желает, — милости прошу в лавку, на этой седмице на все платки с розами снижение!

Я захихикала под гомон толпы и на Яросвета глянула. Он и сам улыбку едва сдерживал.

— Вот ушлый мужичок! Глаз да глаз за тобой. Хоть теплее?

— Теплее, — буркнула я, кутаясь в платок. И правда тепло. И цвет, между прочим, мне идёт. Красный нос оттеняет.

Сама себя оглядела да ненароком на крыльцо лавки глянула. А от него уж батюшка с матушкой идут, да так решительно, что сразу видно: бою быть.

— Веля, — начал батюшка, и голос его звучал подозрительно спокойно. — Это ещё кто такой?

Я открыла рот, но Яросвет опередил меня:

— Ярослав Непробудович Чудин, глава новоучреждаемого отделения Колдовского приказа в Верхней Тишме да учитель Школы чародейства. А вы, надо полагать, Изяслав Домогостевич?

А говорит-то как пишет! Небось на приёме царском голосом таким бархат стелет. Батюшка слегка растерялся — нечасто с ним так любезничают.

— Ну… звать меня так, да… — выдавил он. — А вы, значит… с моей дочерью… того…

— Ваша дочь, — сказал Яросвет, — только что приглашение получила от главы Колдовского приказа на службу по окончании Школы за заслуги перед родиной.

Он кивнул на свиток, который я всё ещё сжимала в руках.

Матушка встрепенулась, как воробей на морозе:

— Какая служба? Веля, опомнись! Ты девица на выданье, тебе о муже думать надо, о детях, — тут мама споткнулась, уставилась на Яросвета, оглядела его от высокой шапки до узорчатых сапог, и, когда вновь заговорила, в голосе один мёд и остался: — А вы, добрый господин, не смотрите, что чумазая да простуженная. Так-то она девка справная. Здоровая, воспитанная, а дурь эта про приказчицу — то бредни девичьи, пройдут!

Батюшка согласно закивал:

— А не пройдут, так выбьем!

— А то, что в зипуне этом, так это недоразумение. Так-то у неё и шубка есть, и приданное мы ей насобирали. Краса-невеста!

Я аж носом шмыгнула от этакого определения. Матушка тут же брови свела, но голос продолжил лебезить:

— Идём, Велюшка, домой. Полечим тебя, умоем, оденем. Накушалась небось уже жизни вольной, чародейской, вон до чего она тебя довела! Ну ничего, ничего, мы всё исправим, — она перевела взгляд на Чудина. — А вы, Яросвет… эм… Непробудович, приходите в гости. Мы гостям завсегда рады.

Слушала я это, слушала, и поняла вдруг: не больно.

Раньше бы — да. Раньше бы каждое слово их впивалось бы в сердце занозой. Раньше бы я оправдывалась, доказывала, спорила, слёзы лила. А сейчас — стою, слушаю, и тишина внутри, словно книгу читаю, сто раз уже читанную.

И даже не в том дело, что стою я тут с Яросветом, готовым меня от купцов ловких да родителей суровых защитить. Даже будь он не со мной, реши он не возвращаться, а прислать лишь письмецо на прощание, я бы не сломалась. Я бы закончила Школу, работу нашла б, жила бы дальше. Я не та Велька, что умерла в сорок пять одна, в водах холодных, никому не нужная.

Я нашла своё место. И если придётся быть одной — я справлюсь. И батюшке с матушкой отпор дам ради их же блага. Отстранилась я, спину выпрямила и к бою приготовилась.

И тут Яросвет притянул меня обратно, обнимая покрепче, а сам как-то выдвинулся вперёд.

— Вы совершенно правы, — сказал он моим родителям, будто ученикам на уроке отвечал. Поймал мой недоумённый взгляд и улыбнулся озорно. — Велижане Изяславовне действительно пора подумать о замужестве.

Я замерла. Кажись, зазвенело что-то на рынке — никак тишина повисшая.

Это к чему он сказал? Какое замужество? Он что, меня сватает? Или шутит так?

И тут он — прямо посреди грязной торговой улицы, под осенним низким небом, при полном параде, в алом опашне с золотыми разговорами, — опустился на одно колено.

Толпа ахнула. Я и вовсе как дышать — забыла.

— Велижана Изяславовна, — сказал Яросвет, глядя на меня снизу вверх, и я снова провалилась в глаза его, что омуты глубокий. — Говорить красиво да юных дев обвораживать я не обучен. И вовсе не думал, что со мною таким может страсть большая случиться.

Он помолчал, а слова его тонули во мне, как когда-то я в озере, и коленки оттого подгибались.

— Но я умею быть верным. И умею ждать. И уж коли указала мне судьба, с кем путь разделить, не позволю нашим колеям разойтись.

У меня аж в глазах защипало. Нос предательски шмыгнул.

— Выходи за меня, — сказал он. — Хочешь — сейчас, хочешь — когда свой собственный маковый опашень получишь. Я дождусь. Я всё равно уже выбрал тебя.

Он смотрел на меня, не отрываясь.

— Насовсем.

Тишина так и звенела набатом. Лишь где-то всхлипнули голосом женским. Уж не я ли?

Наверное, была я самая нелепая невеста в истории Тишмы — простуженная, красноносая, в чужом зипуне и с этим дурацким алым платком. Но главное-то не в том, как я со стороны гляжусь, а в том, как я в очах его горящих отражаюсь…

— Да, — выдохнула я наконец. Голос сорвался. — Да, конечно, да…

Он поднялся, взял мои руки в свои. Пальцы у него похолодели — волновался, значит, тоже. А вот губы так горячими и остались, а может, это я от поцелуя раскалилась докрасна.

Толпа взорвалась одобрительным гулом. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Тут-то я вспомнила, что стоим мы посреди рынка, и вся Тишма на наши милования смотрит.

Батюшка крякнул, переглянулся с матушкой и выдавил:

— Ну… ежели с серьёзными намерениями, то мы, конечно, не против… Но нам бы познакомиться… поговорить… Приданое обсудить!

Матушка вдруг всхлипнула, шлепнула мужа по плечу и бросилась ко мне, обнимать.

— Счастье-то какое! Ах Велюшка! Деточка моя родная!

Она обнимала меня и обнимала, рыдая и уже не скрывая это.

— Как мы переживали, как переживали…

Я уж хотела сказать, что на замужестве свет клином не сошёлся, но глянув в серьезные глаза Яросвета, вдруг поняла, что матушка говорит не о замужестве вовсе, а о том, что после побега моего они будто без дочери остались. И все их упрёки — они тоже от этого. Боль в гнев проще излить. Да и трудно им новый облик мира принять. Уверены они в своей правоте, оттого и не нашли в себе сил на примирение пойти, хоть и любят меня всем сердцем.

Обняла я матушку, по спине гладя, поверх её плеча взгляд батюшкин растерянный поймала. Улыбнулась ему и даже испугалась, когда и в его глазах слезы блеснули.

— Мама, мы с Яросветом придём к вам завтра, — шепнула я, чуть отстраняясь.

Матушка мгновенно глаза вытерла, взглянула сияюще.

— Я пирог твой любимый яблочный спеку! — затараторила она, переводя взгляд с меня на Яросвета и обратно. — Вы только приходите!

— Приходите обязательно, — хрипло поддакнул и батюшка.

— Завтра и придём, — кивнул Яросвет. — А вы гордитесь своею дочерью. Она не только умница, красавица и чародейка умелая, она меня спасла и всю страну нашу.

Тут я и сама чуть не расплакалась, на моего Яросвета глядючи. Какой же он замечательный! Кто бы другой такие слова для меня бы нашёл?

— Мы гордимся, гордимся, — зачастила матушка, понятия не имея, о чём речь.

Я же вспомнила ту ночь: канаву, холод, распухшее, разбитое лицо — не лицо, а кровавое месиво. И свои руки, рисующие углём на обрывке бумаги. «Будь красивым, — думала я тогда. — Будь сильным. Будь живым».

Бабочки вылетели из рисунка — золотые, тёплые, спасительные. И он стал таким. Я спасла его, и это спасло нас всех.

Он наклонился и снова поцеловал меня. Прямо при всех, при толпе, при родителях, при Быстрове и торговках. И мне было всё равно, что люди подумают да куда заведёт меня эта новая, яркая, словно краска свежесмешанная, судьба. Я могла пройти по ней одна. Но, на счастье моё, в том нужды не было.

Мы ещё раз заверили родителей, что завтра явимся в гости. Яросвет подсадил меня на вороного коня, вскочил сам, обнял потеплевшей ладонью, и мы поехали в Школу. Я прижималась к нему и и думала о том, что впереди у меня — свадьба, учёба, грамота, служба, целая жизнь. И это только начало.

Сдёрнув платок, я вдохнула в него душечару. Тут же налетел ветер и разнёс по осенней Тишме красные лепестки тканых роз. И сияли они, как те самые бабочки, которые когда-то спасли нас обоих.

Теперь они летели дальше — в наше общее сбывшееся завтра.