Я не для тебя

60

Я задыхаюсь от жесткого напора его требовательного рта. Он впивается в меня с такой неистовой силой, будто всю мою душу вырвать хочет. И кажется, у него это даже получается.

Потому что я цепенею. Застываю. И сопротивляться совсем не получается. Не выходит у меня ни брыкаться, ни ногой его лягнуть. И отталкивать словно бы бесполезно. И молотить кулаками по плечам не удается.

Тело сковывает. По рукам и ногам. И вроде бы сам Ахмедов меня не держит настолько крепко, чтобы я вообще сопротивляться ему не могла. А… не могу и все. Подавляет меня. Словно нечто темное от него исходит. Обрушивается и давит, не позволяя толком шевельнуться.

Точно каменная плита он прибивает меня к деревянной поверхности. Под собой распластывает. Впечатывает собственным телом.

Воздух глотнуть тяжело. Нет. Невозможно!

И вскрикнуть не могу. И всхлипнуть тоже. Ничего не могу. Особенно теперь, когда его язык врывается в мой рот. Терзает. Переплетается с моим языком словно в схватке. Обвивает. Толкается глубже.

Меня никто так еще не целовал. Даже он сам, когда набрасывается раньше. И вот совсем недавно. Это все было иначе. А теперь он будто сожрать меня хочет. Живьем. Точно зверь. Ненормальный.

И то, что его руки сейчас вытворяют со мной, у меня тоже контролировать никак не получается. Нереально.

Крупные ладони шарят по моему телу. Забираются под бюстгальтер. Сжимают. Сдавливают. Вырывают всхлип, который на волю так и не вылетает, ведь Ахмедов гасит его своим ртом.

Он касается так… что почти до боли. До отчаяния. А после широкие ладони словно застывают. Одна — на груди. Другая — на животе. И либо мне уже чудится, либо его пальцы и правда слегка подрагивают.

Что-то меняется. Неуловимо.

Ахмедов снова дотрагивается до меня. Его руки чертят раскаленные узоры на моем теле, но прикосновения словно на нежность срываются. Только у него и нежность больная. Как он сам. Звериная.

Мелькает мысль, что возможно, сам Марат не понимает, чего хочет сильнее. Прибить. Или приласкать. И потому он будто и убивает меня. И в то же самое время нежничает. Но от этой его животной нежности хочется плакать. И слезы действительно начинают срываться с моих ресниц. Поток нарастает. Не могу успокоиться. Не пытаюсь.

Вероятно, Ахмедов это замечает.

Он все-таки отрывается от моего рта. Когда я буквально начинаю в голос рыдать.

— Блядь, — выдает мрачно, словно задыхаясь. — Да что же тебе все не так?

Судорожно отталкиваю его, будто отмирая. Отрицательно мотаю головой и как заведенная бормочу.

— Пусти, пусти…

— Нет, ты мне объясни, — чеканит, крепко держа меня. — Тебя что, только старики заводят? Тебе с ними круче?

Кажется, смысл его слов до меня не доходит. Едва соображаю, о чем Ахмедов говорит.

Его темные глаза угрожающе мерцают в полумраке. Это сильно сбивает меня с мысли.

— Все, — выдаю. — Убери.

Толкаю его в грудь. Сильнее.

Он ухмыляется.

— Нет, Ася, — говорит и произносит уже мое имя так, что у меня мурашки даже в горле расползаются. — Я тоже многое умею. Покруче любого из твоих дедов. Трахну тебя так, что ты больше ни под кого другого не ляжешь.

Похоже, он не допускает мысли, что я вообще ни под кого ложиться не хочу. И не ложилась. И не собираюсь.

И…

Ахмедов опять вонзается в мой рот. Жалит. Спутывает мои мысли и чувства. Так, что я снова зависаю под его натиском без малейшего движения.

Ровно до одного момента.

Пальцы Ахмедова грубо дергают пояс моих джинсов. Впечатление, будто выдирают молнию с мясом. Ткань трещит.

И тут я чувствую как его ладонь забирается под мое белье. Под плотную джинсовую ткань, под кружево. Скользят по голой коже. Трогают меня так бесстыдно, что грудь перехватывает. Воздух забивается в легких ледяным комом.

Кричу. Дико, истошно, отчаянно. Судорожно дергаюсь. Изо всех сил извиваюсь, стараясь оттолкнуть от себя Ахмедова. Отчаянно пробую освободиться от его жесткого захвата.

Он останавливается. Не убирает руку от меня. Но хотя бы целовать перестает. И двигать пальцами тоже. Застывает, припечатывая мрачным взглядом.

— Не было у меня никого, — выпаливаю нервно, и поскольку выражение в глазах Ахмедова никак не меняется или же я уже просто не в состоянии эти перемены разглядеть, прибавляю: — Слышишь? Не было.

— Что? — хрипло.

— Не спала я ни с кем, — выдаю, судорожно втягивая воздух. — Никогда. Ни с ректором, ни с Османом. Ни с кем ты там еще в своих больных фантазиях представляешь.

— Чего? — кривится.

— Я… девственница, — голос предательски срывается, и чувствую, как лицо заливает краска.

Не думала, что скажу такое Ахмедову. Но сейчас выбора нет. Не представляю, как еще можно его остановить.

Остается только сказать правду. Вот так. Прямо.

Повисает тишина. И мое сердце гулко бьется о ребра, практически причиняя боль каждым новым ударом. Смотрю на Ахмедова, и мне совсем не нравится то, что читаю в его глазах.

Тьма. Беспросветная.

И еще более острая угроза.