Я не для тебя

67

Вся сжимаюсь.

А потом понимаю, что Ахмедов… спит?

Ну во всяком случае, его глаза закрыты. Лицо совсем не выглядит расслабленным, но может оно у него таким и не бывает.

Вероятно, ему тоже что-то вкололи? Или подмешали? В общем, вырубили как и меня. Только бы он не очнулся в ближайшее время. До момента, пока не пойму, как отсюда выбраться.

Снова озираюсь по сторонам. Различаю какие-то снаряды. После замечаю стойку с гантелями.

Но в спортзале у нас ничего такого нет. Тренировочное пространство там выглядит совсем иначе.

И здесь все же комната.

Мы с Ахмедовым сейчас на широкой кушетке возле стены. И я стараюсь, как можно меньше шевелиться, только бы его ненароком не разбудить. То и дело бросаю на него нервные взгляды, проверяя, не проснулся ли он.

Вроде бы нет. Но…

Нет, нет, нет. Рвано пульсирует у меня в голове, когда Ахмедов вдруг с шумом втягивает воздух. Его глаза так и остаются закрытыми, пока он делает еще несколько глубоких вдохов один за другим.

А в следующий момент все происходит настолько молниеносно, что я ничего не успеваю сообразить.

Он хватает меня и подминает под себя. Рывком. Накрывая собой. Впивается в мои губы собственническим, подавляющим поцелуем. Буквально обрушивает свой рот на мой.

Задыхаюсь от дикого натиска. Захлебываюсь.

Ахмедов опомниться.

Его язык жадно переплетается с моим язык Вылизывая. Всасывая. И у меня мурашки бегут по затылку от этих развратных движений. И от его руки, которая держит мою голову, от того как пальцы по-хозяйски хватают мои волосы. Воздуха ничтожно мало.

Кажется, Марат сам не осознает происходящее. Так порывисто действует. Резко. Как зверь набрасывается. Сожрать хочет.

Рефлексы у него животные. Это было и прежде понятно. И на льду повадки хищные.

Ахмедов не первый раз застает меня врасплох. Целует. Наваливается всей своей тяжестью.

Но ТАК — в первый. Будто ничего перед собой не видит. Чувствует мой запах, словно след берет — и нападает. В момент. Не ждёт. Действует.

Кажется, он даже не замечает, что мы скованы наручниками. Или же ему попросту наплевать.

Ахмедов и одной свободной рукой умудряется меня по полной облапать. А другой перехватывает, стискивая крепче. И не похоже, будто его хоть немного волнует сталь, врезающаяся в запястье.

Мне же пискнуть не удается. Дернуться тоже не получается.

Тело сковывает. Буря противоречивых эмоций вспыхивает внутри.

И тут все обрывается.

Не поняла, как началось. Теперь не понимаю, что заставляет Ахмедова внезапно притормозить.

Но хорошо, что он останавливается сам.

Именно так я думаю ровно до той секунды, когда вижу его взгляд.

Ахмедов отрывается от моих губ. Теперь просто нависает надо мной. В черных глазах сверкают абсолютно ненормальные искры. Опасность? Угроза? Нет. Там нечто далеко за гранью одержимости.

О такой полыхающий взгляд обжечься можно.

И меня будто ошпаривает. Просто от одного его вида сейчас.

Мрачный. Заведенный. В нем сквозит нечто такое, от чего у меня возникает чувство, точно кровь сворачивается.

Искрит от него. Фонит. Не только похотью, тьмой. А жаждой. Неистовой. Бешеной. Яростной.

Наверное, нечто подобное испытываешь, когда наблюдаешь за штормом, за ураганом, за сокрушительной стихией, которая способна уничтожить весь твой мир за единственный миг.

Кривой оскал, в котором застывают губы Ахмедова, лишь усиливает мою тревогу.

А потом он наконец отводит от меня свой прожигающий насквозь взгляд и смотрит ниже. На наши скованные руки. Его челюсти сжимаются, сходятся настолько крепко, что желваки проступают под смуглой кожей.

— Блядь, — холодно выдает он. — Пизда им.

Ледяной тон совсем не сочетается с тем пламенем, которое все сильнее разгорается в черных глазах.

Он снова смотрит на меня. Выразительно. И чем дольше он за мной наблюдает, тем сильнее его взгляд затуманивается.

Ахмедов дышит тяжело и шумно. Слегка перемещается. И в следующий момент нечто очень твердое и крупное прижимается к моему бедру. Ошпаривает.

Нервно дергаюсь.

Сердце заходится в груди.

Возбуждение Ахмедова ощутимо физически. Сейчас оно гораздо острее. Либо это страх на меня так действует, спутывая восприятие, либо он и правда на пределе.

— Тебе что-то подмешали? — спрашиваю, с трудом переводя сбившееся дыхание, и теперь опасаюсь двигаться, чтобы его ненароком сильнее не спровоцировать. — Это какой-то препарат, да? Ты поэтому сейчас… такой безумный?

— Да с хера ли я безумный? — кривится.

Но этот его взгляд…

— Мне сделали укол, — поясняю. — В туалете. Наверное, это было снотворное. Потому что я сразу же отключилась. И очнулась уже тут.

— Уебки, — мрачно бросает Ахмедов. — С этим я разберусь. Не волнуйся.

— Но ты, — запинаюсь. — Ты так себя ведешь, что мне кажется, без какого-то допинга не обошлось.

— Ася, — едва уловимая ухмылка. — Я серьезно на спорте. Какой нахуй допинг? И хотел бы я посмотреть на того, кто рискнет мне какую-то херню подмешать. Или, сука, вколоть.

Судорожно сглатываю.

— Они за тебя огребут, — чеканит. — Разберусь.

Что-то не уверена я в его словах. Вот про это «без допинга». Но лучше с ним не спорить.

Ахмедов будто мои мысли считывает.

— Пацаны меня заперли в тренировочной комнате, — говорит он. — Я после игры бываю такой. Накрывает. Бывает, штормит. Адреналина много. Надо сбросить. Выплеснуть лишнее.

— Хорошо, — киваю. — Тогда ты сбрасывай, а я… пойду. Только надо наручник отстегнуть.

Ахмедов недобро ухмыляется, не сводя с меня глаз.

— Какой еще «пойду»? — спрашивает хрипло. — Мне надо трахаться, когда на таком драйве. После игры самый улетный трах. Я тебя так вые… возьму, что до конца дней запомнишь.