Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 16

Из гетто мы направились в дом того самого журналиста, про которого говорил Хьюи. Всего пару звонков спустя мы выехали. Почему-то он решил познакомить нас прямо сейчас. Как будто боялся, что до меня-таки доберутся и подстрелят прежде, чем я смогу познакомиться с нужным человеком.

Ещё двое чернокожих ребят отправились с нами. В качестве поддержки «Министра обороны 'Чёрных пантер». Один вёл машину, другой сидел на переднем сидении. Рука второго ни на миг не отпускала рукоятку «Десерт Игла».

До последнего Ньютон молчал и не выдавал фамилии того, с кем я должен буду пересечься. На моё предложение купить тортик для приятного чаепития, сказал, что сейчас более подходящим будет выпить виски. Чтобы помянуть павших ребят. Я извинился за свою дурацкую шутку.

В самом деле, не время сейчас распивать чаи, когда творится такое. Но и заглядывать на дно бутылки тоже не стоит. Я вообще против алкоголя, потому что какие бы проблемы не случались в жизни — алкашка их никогда не решит. А на трезвую голову из любой ситуации выход находится быстрее.

Мы подъехали к пятиэтажному зданию из красного кирпича на Ист-Вилладж. Вид этого здания невольно у меня всколыхнул воспоминание о квартире из знаменитого сериала друзья. Такая же пожарная лестница, похожее кафе на первом этаже. Того и гляди — увидишь пятерку друзей на диване и шестую подругу с подносом в руках.

Конечно, район бедноват: стоящие впритык дома, граффити на стенах, побитые и поцарапанные машины. Не район для богачей, но славится как прибежище художников, писателей и музыкантов. В основном тут зародился панк-рок и другой хрипяще-вопяще-пердящий авангард.

— Нам сюда, — кивнул Хьюи на дверь с граффити. — Не обращай внимания на видок, тут так заведено. Зато полиция сюда почти не суётся, что не может не радовать.

— А с другой стороны…

— А с другой стороны тут своя полиция и свои регуляторы. Да, есть проблемы, но их решают без участия властей. Не всегда по закону, но зачастую, по справедливости.

— По справедливости, — вздохнул я. — Тоже понятие сложное.

— В нашей жизни нет ничего лёгкого, — покачал головой Хьюи. — И твой новый знакомый сейчас подтвердит это. И как мне кажется, он окажется тебе полезным в борьбе с Киссинджером.

— Во как? И с чего ты взял, что у нас борьба?

— Мистер Вилсон, ты не дурак. Поэтому ты и жив до сих пор. Да, многое не рассказываешь, но я-то тоже не глупец. Я видел, что ты боролся за свою жизнь до последнего и… Видел, что нападавший — профессионал. И тот снайпер, которого успокоила Ашани, он тоже не простой вояка. Ему просто не повезло, что против него выступила разъярённая пантера. А вот мы вряд ли бы смогли к нему подобраться… Эти двое… Они не наёмники, они бойцы какого-то элитного подразделения. Слишком уж нагло они действовали. А если оба из элиты, то их нанять могли только наверху. И наняли их для твоей поимки явно непросто так. Тебя должны были доставить в относительной целости, не задействовав полицию или прочих… Вот если все ниточки свить в одну верёвочку, то получится, что у тебя есть высокопоставленный противник. И твой спор с Киссинджером абсолютно точно указывает на самого противника. Кстати, противник у вас общий, так что твой новый знакомый может очень сильно помочь.

Я только хмыкнул в ответ. Что же такого мне может сказать новый знакомый? На что открыть глаза? Чего я ещё в своей долгой жизни не повидал?

Мы прошли в расписанный графитти подъезд. Под ногами опасно щёлкнули осколки чего-то пластикового, напоминающего обломки шприцов. М-да, тут нужно быть аккуратнее, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу.

Запашок тоже был не из лучших. Жильцы не стеснялись справлять нужду прямо на лестнице. Прямо как в Индии… С кем же меня хочет познакомить Хьюи? Что это за зверюга такая, что не боится жить в таком месте?

Мы поднялись на третий этаж. Причём один охранник Хьюи шёл впереди, а второй прикрывал наши спины. Не могу сказать, что они тут были не нужны. По пути впереди идущий охранник быстрым ударом кулака по лбу усмирил человекоподобное существо, которое спало на лестничной клетке и вдруг захотело что-то у нас узнать. Вопрос ему задать не дали. Отправили досыпать дальше.

Возле двери с порезанным дерматином, сквозь которые вылезали грязные хлопья ваты, Хьюи остановился. Кивнул охранникам и те тут же заняли позиции возле двери — один на пару ступеней выше, другой на такое же количество выше.

Нажатие звонка вызвало через несколько секунд открытие двери. Сквозь очки на меня взглянули блестящие глаза мужчины средних лет. Я улыбнулся. Даже сейчас, сквозь толщу лет я узнал его.

Он не особенно изменился с тех пор, как я увидел его в своём времени на развороте газетной полосы.

— Добрый вечер, многоуважаемый Сеймур Херш, — проговорил я не дожидаясь, пока Хьюи нас представит друг другу.

— А мы знакомы? — заморгал он в ответ, потом взглянул на Ньютона и улыбнулся. — А, это твои друзья! Тогда проходите! Проходите!

От такого приглашения грех было отказываться. Поэтому я и не отказался. Тем более, что шанс познакомиться с самым громким распространителем правды в Америке выпадает крайне редко. А что до слов Хьюи о том, что у нас был общий противник…

Да, по рекомендации Киссинджера была создана «Оперативная группа Май Лай». Ее миссия состояла в том, чтобы поддерживать единый фронт внутри правительства по этому делу. По указанию Белого дома, комиссия сосредоточилась на дискредитации и поиске компромата в отношении ключевых свидетелей по делу, а также на допросе журналиста Херша о том, какие «мотивы побудили его обнародовать историю о массовом убийстве в Сонгми». Эта стратегия была важна с точки зрения того, как американцы будут рассматривать основные фигуры в этом деле, при этом некоторые злодеи должны были изображаться героями, а герои — вызывать неприязнь.

Киссинджер как мог вставлял палки в колёса опубликовавшему своё расследование Хершу. Поэтому Сеймур вряд ли будет испытывать нежные чувства к нашему общему врагу.

Двое охранников остались снаружи. Мы же с Хьюи двинулись в тесную, но удивительно уютную комнату, заваленную стопками бумаг, папок и плёнками. Запах старой бумаги, кофе и сигаретного дыма висел в воздухе. На стене, приколотый кнопками, висел огромный лист ватмана, испещрённый стрелками, именами и датами. В центре — фамилия «Киссинджер», обведённая в несколько кругов, как мишень.

— Садитесь, где найдёте место, — бросил Херш, сгребая с двух стульев груду газет. — Хьюи сказал, что у тебя проблемы с Генри. И что ты хочешь его ощипать, как индюка на День Благодарения, — Херш прищурился, оценивающе глядя на меня. — Смелое заявление. Многие пытались. Их карьеры теперь напоминают осколки на лестнице моей берлоги.

— Я не делаю карьеру, — отозвался я, устраиваясь на освобождённом стуле. — Я пытаюсь выжить. И, кажется, понимаю, почему он хочет меня заткнуть. Стоит ли спрашивать — почему он так яростно пытался заткнуть вас после Сонгми?

Херш хмыкнул, достал из ящика стола бутылку «Джек Дэниэлс» и три не слишком чистых стакана.

— Я уже слышал про стрельбу в гетто. Это для поминовения, — пояснил он, ловя мой неодобрительный взгляд. — Не для веселья. Для Майлза, для десятков других, чьи имена мы никогда не узнаем. Для тех ребят из Сонгми, которые не смогли стрелять в женщин и детей и которых заклеймили предателями.

Херш налил на два пальца, протянул нам. Его руки не дрожали, но в глазах стояла та же усталая ярость, что и на знаменитой фотографии:

— Почему? Потому что я сорвал покров. Потому что после Тетского наступления им нужна была победа, любая победа. Даже над вымышленным врагом. А вместо этого мир увидел бойню. Киссинджер и Никсон живут в мире «реальной политики». А в этой политике жизни — это фигуры на доске. Сонгми угрожало самой основе их игры — иллюзии контроля, иллюзии морального превосходства. Мой материал был как граната, брошенная в их бункер. Они ответили контррасследованием. Не чтобы найти правду, а чтобы найти на меня компромат. Чтобы доказать, что я коммунист, или сумасшедший, или что меня подкупили. Им нужен был не виновный, а удобный нарратив.

Он сделал глоток, поморщился, и явно не от вкуса, а от воспоминаний. Я помнил тот самый материал, за который Херш получил Путлицеровскую премию.

С конца января шестьдесят восьмого года в Пентагоне стали рассматривать каждую южновьетнамскую деревню как опорную базу партизан. Янки стали применять тактику их полного уничтожения. Злодеяния совершались в духе самых ужасных преступлений, которые могут творить пришлые варвары. Деревни, издавна окруженные рисовыми полями, сжигали огнеметами, по подобию белорусской Хатыни пойманных партизан и местных жителей, которые сочувствовали им, после пыток вешали и расстреливали.

Американские военные с целью лишения партизан продовольственного подкрепления уничтожили большинство дамб, с помощью которых местные жители выращивали рис. Но самое страшное началось чуть позже.

В марте шестьдесят восьмого шесть взводов армии США, участвовавших в карательной операции в Сонгми, включали сто человек из роты «Чарли» и сотня — из роты «Браво». Из показаний участников резни следовало, что полковник Оран Хендерсон, командир одиннадцатой бригады армии США во Вьетнаме, приказал своим офицерам «агрессивно вступить в бой, сблизиться с врагом и уничтожить его раз и навсегда».

Со своей стороны, подполковник Баркер приказал командирам первого батальона сжигать дома, убивать скот, уничтожать запасы продовольствия и отравлять колодцы. Согласно официальным документам, в ночь перед бойней капитан Эрнест Медина из роты «Чарли» сказал своим людям, что все гражданские жители Сонгми покинут деревню и уйдут на рынок в семь утра, а все, кто останется, возможно, являются членами или сторонниками Вьетконга.

Некоторые из солдат спросили у него, входят ли в их число женщины и дети, и, согласно их более поздним показаниям, они поняли, что должны были убивать как мирных жителей, так и вьетконговцев, а также «всех подозреваемых», даже животных. После того, как солдаты спросили Медину о том, кто является врагом, он заявил: «Любой, кто убегает от нас, скрывается от нас или кажется врагом. Если бежит мужчина, стреляйте в него, даже если бежит женщина с винтовкой, стреляйте в нее». Один свидетель, в частности, отметил, что он помнит, как Медина велел уничтожать все, что «ходит и движется».

В ходе четырехчасовой операции в Сонгми американские солдаты выполнили приказ, убивая в том числе беременных женщин и младенцев. Они сожгли деревню дотла, бросая в соломенные хижины бедняков десятки гранат. Некоторых мирных жителей они убили сразу, расстреляв их в упор.

Пятьсот четыре человека не увидели рассвета. Полтысячи людей, которым просто не повезло встать на пути озверевших от своей безнаказанности солдат…

Наводчик роты «Чарли» Гарри Стэнли признал, что убийства начались неожиданно. Он сказал, что видел, как член первого взвода ударил штыком вьетнамца, затем столкнул другого жителя деревни в колодец, а после бросил в него гранату. Он также заявил, что видел около двадцати человек, в основном женщин и детей, которые стояли на коленях и молились вокруг храма. Все были убиты выстрелами в голову.

Рядовой Пол Мидло рассказал на допросе, что стрелял в стариков и женщин, которые говорили солдатам: «Здесь нет Вьетконга», защищая своих детей. Это лишь некоторые из ужасающих сцен резни. Свидетели отмечали, что солдаты поджигали хижины, дожидаясь, пока люди выйдут, и стреляли в них.

Вот шокирующее признание Варнадо Симпсона, члена второго взвода, который дал интервью для книги «Четыре часа в Май Лай»: «Я перерезал им горло, отрезал им руки, отрезал язык, волосы, снял с некоторых скальпы. Я это сделал. Многие сослуживцы делали это, и я просто следовал за ними. Я потерял всякое чувство разума». Симпсон вскоре после интервью покончил с собой. Вьетнамский синдром опустошил его душу, не оставив иного выбора, как наложить на себя руки.

Из примерно двухсот солдат, которые были направлены в деревню в тот день, двадцать четыре позже были обвинены в уголовных преступлениях! И только один! Сука, всего один! Один офицер Уильям Келли, был осужден за убийство двадцати безоружных вьетнамцев. Немногие выжившие свидетели бойни рассказали, что Келли застрелил молящегося буддийского монаха и молодую вьетнамскую женщину с поднятыми руками. Когда он увидел двухлетнего мальчика, выползшего из канавы, Келли бросил ребенка обратно в нее и застрелил его. Он был освобожден, отсидев менее четырех лет. В конце бойни у американцев был только один пострадавший — солдат, который выстрелил себе в ногу, чтобы не участвовать в убийствах.

Этот случай фашистского зверства пытались замолчать, запихнуть под покрывало войны, но правда всё равно выплыла наружу. И Сеймур Херш один из тех, кто показал истинное лицо американских солдат.

Не всех, конечно, нужно грести под эту гребёнку. Некоторые отказались стрелять, но всё же оказались запятнанными тем, что не остановили зверей в человеческом обличье. Как фашисты убивали ни в чём не повинных людей за действия партизан, так и янки прошлись огнём по Сонгми…

— Они опросили десятки людей, которых я интервьюировал. Давили на них. Пугали. Обещали проблемы по службе. «Оперативная группа Май Лай» — это была не группа правосудия. Это была группа по спасению репутации режима. А Киссинджер является одним из главных архитекторов строительства мемориала лжи. Он считает, что историю пишут победители, и он намерен быть в их числе. Любая правда, которая мешает этому — вражеская пропаганда! — стукнул кулаком по колену Херш.

Детали массового убийства гражданских лиц вскрылись в США лишь через полтора года после произошедшего. В Пентагон ушла депеша о том, что случившееся в Май Лай было «боевой операцией по ликвидации ста двадцати восьми вьетконговцев, в ходе которой погибли и двадцать два мирных жителя». В сообщении журнала «Stars and Stripes» отмечалось, что солдаты США «убили сто двадцать восемь коммунистов в ходе кровавого однодневного боя».

В фактическом сокрытии реальной картины зверств отметился и 31-летний майор Колин Пауэлл, будущий государственный секретарь США, который в две тысячи третьем году цинично убеждал мировое сообщество с трибуны ООН в целесообразности и необходимости вторжения в Ирак, размахивал некими схемами и рисунками и рассказывал фейковую историю о наличии «ядерного оружия у Саддама Хусейна». В шестьдесят восьмом году ему поручили расследовать факты о насилии над гражданскими лицами во Вьетнаме. Но он предпочел не докопаться до правды. По этому принципу он действовал тридцать пять лет спустя на заседании в ООН. Один из друзей Киссинджера

Я перевел дух. Картина складывалась, чёткая и безрадостная.

— Он и сейчас так работает, — сказал я тихо. — Только теперь у него ещё больше власти. Теперь он не просто советник, он — серый кардинал. И он что-то замышляет. Что-то большое. Я слышал разговоры… об «энергетической стабильности», о «региональных корректировках». О Чили. О Бангладеш. Язык такой… бесчеловечный. Как будто речь о дренаже болота, а не о судьбах миллионов.

Херш внимательно смотрел на меня, его взгляд за очками стал острым, как скальпель. Сразу принял стойку, как заправская охотничья собака.

— У тебя есть доказательства? Не слухи. Документы. Имена?

— Пока нет. Только обрывки. Но я знаю, где копать. И знаю, что он попытается меня остановить. Как остановил вас.

— Он попытался, — поправил меня Хьюи, сидевший до этого молча. Его голос был низким и уверенным. — Но Сеймур всё опубликовал. В этой сучьей войне гибнут наши парни, умирают ни в чём неповинные люди, а бюрократы и чиновники остаются не при делах… Правда вышла наружу и это была победа.

— Пиррова победа, — мрачно усмехнулся Херш. — Да, мир узнал. Да, одного лейтенанта едва осудили. А система, которая это породила, система, которую прикрывал Киссинджер, только укрепилась. Он не пострадал ни грамма. И это главный урок: чтобы свалить такого человека, недостаточно одной истории. Нужно системное разоблачение. Нужно ударить по самой сути его метода — по секретности, по закулисным сделкам, по его сети влияния.

Он встал, подошёл к своей схеме на стене, ткнул пальцем в имя «Киссинджер».

— Вот он. Паук в центре паутины. Нити идут в Пентагон, в ЦРУ, в Белый дом, в корпорации, в посольства. Он мастер по превращению государственных интересов в личные активы и наоборот. Чтобы порвать паутину, нужно найти самое слабое звено. Не его, а кого-то из тех, кто его боится, или кому он перешёл дорогу, или кто просто устал быть пешкой.

Идея начала обретать форму. Я почувствовал давно забытый прилив азарта — не слепого, а холодного, расчётливого.

— А вы? — спросил я. — Вы готовы снова в бой? Зная, чем это грозит?

Сеймур Херш снял очки, медленно протёр их.

— Я журналист. Это моя работа. После Сонгми у меня накопилось ещё много материала, который… ждёт своего часа. О скрытых преступлениях. Об очернении политических оппонентов. Всё это — части одной мозаики, где вот он — центральная фигура. У меня есть источники, но у меня нет доступа к тем коридорам власти, где ты, судя по всему, вращался. У тебя, возможно, есть доступ, но нет платформы и защиты. У Хьюи и его ребят… — он кивнул в сторону Пантеры, — есть своя правда и своя армия.

Хьюи Ньютон медленно поднял свой стакан.

— У нас есть причины выйти на улицы. Мы можем обеспечить давление другого рода. И безопасность.

В тесной, задымлённой комнате повисло молчание, густое, как смог. Трое разных человека, из разных миров, с разным оружием в руках — перо, информация, улица. И один общий враг, чья «реальная политика» стоила жизней всем нашим мирам.

Я поднял свой стакан. Ради такого стоит пригубить и показать единство.

— Значит, мы начинаем войну, — сказал я. — Не с танками, а с файлами. Не с солдатами, а с информаторами.

— Войну за правду, — добавил Херш, и в его глазах блеснул тот самый огонь, который заставлял трепетать Белый дом.

— Войну за справедливость, — глухо произнёс Хьюи. — Мои братья и сёстры давно вопят о справедливости, но получают взамен только…

Он замолчал. Мы выпили. Виски обожгло горло, но трезвость мысли только прояснилась. Но впервые за всё это время у меня появилось не просто желание выжить, а цель. И, что важнее, союзники.

Паук в своей паутине ещё не знал, что по нитям к нему уже ползут три очень разных охотника.

Наша беседа и обсуждение планов грядущих действий затянулось далеко за полночь. Виски убрали подальше, чтобы не мешало ясно мыслить. Под утро мы распрощались, договорившись о дальнейших действиях.

Херш оказался мировым мужиком. Резким, острым на слово, суровым, но правильным. Он не хотел, чтобы правительство делало то, что ему вздумается. Чтобы власть делала лучше для всех людей, а не только представителей богатых сословий. И на этой волне мы с ним сошлись. Распрощались хорошими друзьями.

Ньютон со своими людьми отправился по своим делам. Я же поймал такси и направился в гостиницу, чтобы смыть к хренам проблемы этого дня и растянуться на кровати часов на десять-двенадцать.

Увы, моим планам не суждено было сбыться — как только я шагнул в двери отеля, как ко мне тут же подступили двое хмурых полицейских:

— Мистер Вилсон? Вы должны проследовать с нами в полицейский участок!

— С какой такой радости? — буркнул я в ответ.

— На вас поступило обвинение в изнасиловании! — проговорил один из полицейских и начал зачитывать стандартную форму задержания. — Вы имеете право…

— Постойте-постойте! От кого же поступило обвинение? — уставился я на мужчин.

— От миссис Сент-Джон! — сказал полицейский и продолжил зачитывать недавно принятое «правило Миранды»: — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Ваши права вам понятны?