Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 22

Допрашивали меня долго и со знанием дела. Подключались разнообразные специалисты, психологи и психотерапевты. Однако, ничего толком выяснить не смогли.

Да для меня самого было сюрпризом то, что случилось. Я не мог и подумать, что машина будет заминирована! Раз уж Генри Киссинджер пошел на такое, то ему искренне было жаль своих денег. Как оказалось, в сумке были «куклы», то есть резаная бумага с наложенными сверху купюрами. Да и купюры тоже были фальшивыми. Киссинджер и на достоверности решил сэкономить.

В общей сложности меня не выпускали с острова неделю. Допрашивали, допрашивали, допрашивали. Но мне всё-таки удалось убедить, что я сам стал жертвой обстоятельств. И что бомба могла быть у подбежавшего мальчишки-кедди…

Да-а-а, жаль пацана, конечно. Ведь так всё решил и так провернул… Могучий парень!

Эх, молодость! Безумная пора — время самопожертвования. Кажется, что жизнь никогда не закончится, а она вот имеет свойство обрываться. Притом очень резко. И порой без объяснимых причин.

Этот мальчишка, который в очередной раз отвёл от меня объятия Безносой, без раздумий пожертвовал собой. Я был очень впечатлен этим поступком. Даже скупая слеза навернулась, когда пришел на его могилу. Его звали Роберт Полсон.

Встретился с его матерью, миссис Полсон — ещё не старая женщина из-за смерти сына выглядела глубокой старухой, так подкосила её очередная потеря. В их семье кончились мужчины.

Осталась только пятилетняя дочь и никаких средств к существованию. Я сдавленным голосом произнёс слова соболезнования, сказал, что её сын на самом деле герой и что он спас мне жизнь. И пусть она не верит тому, что болтают про него специальные агенты. Мальчишка — герой и этим всё сказано!

В память о нём я не оставлю её саму и её дочь без будущего. Она не будет ни в чем нуждаться…

Женщина расплакалась на моей груди, а я стоял, гладил её по волосам и ждал окончания проявлений чувств. Пятилетняя девчушка тоже рыдала, обхватив ногу матери. В общем, уровень влажности на отдельно взятой жилплощади превысил норму в разы.

В небольшом домике было чисто прибрано, на плите что-то варилось. В целом домик небольшой, но аккуратный. Простоватая обстановка внутри словно говорила, что тут живут хоть и бедные, но честные люди. И ради вот таких вот честных людей Боб пожертвовал собой. Конечно же такое не оставлю без внимания!

Я терпеть не могу женские слёзы, но это проявление чувств вытерпел. Всё-таки я обязан мальчишке…

Да что я-то? Весь мир стал ему обязан! Уничтожить одним махом клубок ядовитых скорпионов! Разве это не геройство? Причём к ним вернулось то, чего они желали мне. Не зря же там мелькнула усатая рожа наглого агента, который напал на гетто со своим товарищем. Без его ручонок тут совершенно точно не обошлось.

По всей видимости, эти упыри захотели, чтобы я отъехал подальше, а потом превратился в барбекю. Насладиться видом машины, догорающей в лучах заходящего солнца. Ведь что для таких вурдалаков было лучше, чем вид трупа врага?

Вот я, например, вовсе не наслаждался видом их разлетевшихся конечностей. Наоборот, когда меня уводили, то едва не сблеванул от едкого дыма с нотками горелого мяса.

Однако, вскоре я оказался на свободе и теперь пришло время для нанесения финального удара. Небольшие корректировки, дискуссии, разговоры и

Те, кто остался в живых из Бильдерберского клуба, не могли так влиять на человеческое сообщество, как делали это прежде. Скорее, их начала занимать освободившаяся сфера влияния. Ведь с уходом отдельных личностей освободились финансовые ниши, которые можно было прикарманить себе.

И вот тринадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят первого года президент Никсон заперся в Кэмп-Дэвиде с пятнадцатью своими советниками. Среди них вертелись Шульц, Конналли, заместитель министра Волкер и сам глава Федрезерва Артур Бёрнс.

Конналли со Шульцем давили — нужно рвать с золотом и печатать доллары, печатать без остановки. Бёрнс ворчал, предлагал поднять цену на золото, но под нажимом Никсона сдался. Президенту нужно было его имя, его репутация в глазах толпы. А Волкер тогда ещё наивно полагал, что всё это — лишь временная мера, что можно будет вернуться к старым договорённостям, слегка их подкрутив.

План Конналли был прост, как удар топором: заморозить цены и зарплаты на девяносто дней, ввести десятипроцентную пошлину на любой импорт, урезать помощь другим странам, да так, чтобы все заткнулись. И главное — выйти из Бреттон-Вудской системы, но подать это не как бегство, а как взятие великой Америкой финансовую ситуацию под свой контроль.

И уже через два дня, пятнадцатого августа, Никсон вышел к телекамерам и объявил о новом курсе. Говорил про борьбу с инфляцией, безработицей, про светлое будущее. А по сути — похоронил одну систему, чтобы дать жизнь другой. Системе, где бумага стала дороже золота, а доверие стала разменной монетой. И все эти умники в дорогих костюмах, собравшиеся тогда в Кэмп-Дэвиде, даже не подозревали, какие демонов они выпускают на волю. Демонов, которых в итоге пришлось бы хоронить таким парням, как Роберт Полсон.

Как только объявили об отказе доллара от привязки к золоту и о том, что Америка вовсе не собирается менять свои фантики на драгоценный металл, я дал команду начинать Великую революцию. Сотни телеграмм полетели в разные концы света.

В этот день «Фракция Красной Армии» захватила Бундестаг, взяла под арест Вилли Брандта и Густава Хайнемана. Временным исполняющим обязанности президента стал Гийом Гюнтер. После его речи по телевидению вышедшие на улицы студенты и рабочие неожиданно из буйной толпы превратились в организованные органы самопорядка.

Полицейские в ФРГ сложили оружие и отказались выступать против своего народа. Генералы армии, которые были не согласны с перестановкой сил, тоже оказались под арестом. Немецкие силовые структуры не стали препятствовать своему народу строить своё будущее.

Итальянские «красные бригады» тоже захватили правительство, типографии, телеграфы, телевидение. Дисциплина поддерживалась среди огромной вышедшей толпы почти что военная. Провокаторов тут же отсекали, отводили в сторону и успокаивали. Не обошлось без мафии, но против тех выступили полицейские, тоже принявшие сторону демонстрантов. Лидер коммунистической партии Италии Энрико Берлингер выступил по телевидению с речью, в которой обрисовал происходящее в мире, а также в частности в Италии.

Во Франции Французскую Коммунистическую Партию возглавил Жорж Марше. Отстранённый от власти Жорж Помпиду даже не пытался сопротивляться, когда в его кабинет вошли вооружённые люди. Был бы жив де Голль, то этот железный старик мог бы доставить неприятностей с армией, но вот у генералов оказалась тонка кишка дать соответствующие указания. То же самое произошло и с жандармерией. Люди в погонах просто смотрели, как мимо них проходят демонстранты, несущие красные флаги. Жандармы не стреляли. Они просто смотрели. Некоторые — со слезами на глазах, другие — с каменными лицами. Но не стреляли.

А дальше — понеслось, как пожар по сухой степи. В Канаде поднялись украинские общины — не для сепаратизма, а с требованием справедливости. Конечно, их пытались подавить, но куда там! Люди дрались как черти, ведь им обещали новую Украину на месте Канады. Как удалось англичанам построить новую Англию на землях индейцев… Правда, времена сейчас уже другие, но вот для отвлечения и рассеивания внимания эти восстания очень пригодились.

В Японии студенческие протесты, которые власти годами подавляли полицейскими дубинками, вдруг обрели железную организацию и конкретные цели: национализацию ключевых отраслей, разрыв кабальных договоров со Штатами.

В Латинской Америке хунты, которых Вашингтон кормил и лелеял, одна за другой стали трещать по швам. Не от партизанских атак, а от того, что их собственные генералы, видя, как рушатся старые скрепы, вдруг вспомнили, что они, чёрт побери, тоже латиноамериканцы. И они тоже любят свою родину больше, чем какие-то зелёные фантики!

Но самый сладкий момент настал тут. В Штатах. Когда по всем каналам, которые ещё не успели захватить, пошла трансляция не каких-то марксистских прокламаций, а… сухих цифр. Списков офшорных счетов, имён, сумм. Документов, доказывающих, как Ротшильды, Рокфеллеры и иные банкиры годами готовили этот «Никсон-шок» не для спасения экономики, а для личного обогащения. Как они скупали золото, играли на будущей девальвации. Как они, по сути, обокрали свой же народ. И всё это — с пометками, подписями, номерами счетов. Ту самую папку, которую я вынес из того ада на острове, пустили в дело.

И тогда на улицы вышли не только хиппи и не только «Чёрные пантеры» — на улицы вышли обычные американцы. Рабочие с заводов, клерки, домохозяйки, фермеры. Они шли не под красными флагами. Они шли под флагами США, но перевёрнутыми — сигналом бедствия. И скандировали:«Верните наши деньги!».

Это и была Великая революция. По телеканалам транслировались программы, подготовленные Хершем Сеймуром и его знакомыми телевизионщиками. Они били по умам холодным, расчётливым разоблачением самой гнилой сути системы. Революция ударила не по народу, а по банкирам. Она показала всем, что король-то голый. Вернее, что его роскошные одежды сшиты из фальшивых банкнот, тех самых «кукол», которые Киссинджер хотел использовать.

Уолл-стрит лихорадило так, что редкий день обходился без выпрыгнувшего из окна работника в белом воротничке. Президент Никсон сам подал в отставку, не дожидаясь, пока ему вынесут импичмент или пока он «нечаянно» не споткнётся на собственной лестнице, свернув шею.

Ха! Почти как тот король, который основал Банк Англии, Вильгельм III, принц Оранский. Тот умер, упав с лошади, а вот Ричард Никсон мог умереть, поскользнувшись на банановой кожуре на своей лестнице. Однако, он не стал этого дожидаться, а тихо слинял.

На арену вышел Эдвард Кеннеди. Тот самый Эд, которому я обещал президентское кресло в обмен на сдвиг в отношениях с СССР. И я выполнил своё обещание. Эдвард уже успел отметиться в войне за независимость Бангладеш с хорошей стороны, так что его восприятие, как миротворца благоприятно повлияло на принятие американским народом.

Конечно, были массовые волнения. Банкиры не хотели просто так уступать свои наворованные активы. Наёмные войска в лице частных военных кампаний не давали подступиться к забаррикадированным в своих замках. Были жертвы… Конечно, были. Когда рубят лес всегда летят щепки. И не только щепки.

Помню, как на третий день, когда сенат под дулами винтовок морпехов (тех немногих, что остались верны присяге, а не долларовым счетам) голосовал за чрезвычайные полномочия Кеннеди, по радио передали о стычке под Гринвичем. Там, в одном из неприметных особняков, засели парни из «Академии» — частной военной конторы, которую на полную катушку финансировал один очень известный банкирский дом.

Они отстреливались, как черти. Два броневика с национальными гвардейцами подожгли. Пока не подвезли огнемёты. Говорят, крики оттуда были слышны, даже когда пламя уже вовсю лизало каменные стены. Жутковатая музыка для нового мира. Но что поделать — старый мир уползал в небытие, яростно цепляясь за каждую пядь.

Но самое интересное началось потом… Эд Кеннеди, оказавшись в Овальном кабинете не по милости спонсоров, а по воле… ну, скажем так, обстоятельств, повёл себя не как марионетка. Он и правда поверил, что может всё изменить. Или сделал вид. Неважно. Первым делом он накрыл медным тазом одну частную лавочку — Федеральную резервную систему. Объявил её активы, золотые слитки в Форт-Ноксе (те, что ещё не успели растащить по сейфам Цюриха и Лондона), достоянием нации.

Удачно пережил два покушения, а потом, глядя в камеру своими пронзительными голубыми глазами, сообщил своему народу, что предложил СССР, Китаю и Западной Европе сесть за один стол переговоров. Нет, вовсе не для разделения сфер влияния. Для того чтобы придумать новые правила. Правила без золотого тельца на пьедестале.

И знаете, что было самым смешным? Рейган. Его, как и всю калифорнийскую неоконсервативную братию, подмяли под первую же чистку. Не арестовали — просто лишили микрофонов и денег. Я видел его последнее интервью в каком-то провинциальном эфире. Он говорил что-то о «коммунистической заразе», но взгляд у него был пустой, потерянный. Как у человека, который проснулся и обнаружил, что его костюм, роль и весь спектакль — уже не нужны. Зрители разошлись. Театр закрылся.

А в это время по другую сторону океана… В Британии коммунисты, которых все считали ручными, вдруг вышли из-под контроля. Под давлением народа они провели национализацию Банка Англии и всех ключевых шахт, сталелитейных и доков — всё, что было продано с молотка после войны.

Королева, говорят, ничего не сказала. Просто удалилась в Виндзор, словно почуяла, что время монархов, которые царствуют, но не правят, подходит к концу.

В Японии студенты обнаружили, что за ними идут не только профессора-идеалисты, но и профсоюзы крупнейших дзайбацу. И шуруют с требованиями, написанными не на плакатах, а на официальных бланках. Требованиями о передаче контрольных пакетов акций в руки трудовых коллективов. «Самсунг» и «Мицубиси» пали под натиском народа. Они начали тихо перетекать в другие руки под аккомпанемент сухих юридических заключений и притихших телефонов в кабинетах главных акционеров. Телефонов, по которым больше не звонили из Уолл-стрит.

Да, это была немного не та революция, о которой писали Маркс или Ленин. Не было штурма Зимних дворцов. Была тихая, методичная работа тысяч людей по всему миру — инженеров, железнодорожников, телефонисток, докеров. Людей, которые вдруг осознали простую вещь: мир держится на их труде, а не на котировках биржи. И что, если они остановятся, и скажут «нет капитализму» — остановится всё.

Постепенно весь мир разворачивался в сторону коммунистических взглядов. Трудно, тяжело, с великим напряжением, но разворачивался. В сторону, где будет провозглашен девиз «Свобода. Справедливость. Жизнь».

Я смотрел на это всё из своего нового, скромного кабинета в Нью-Йорке. Обычная комната с хорошим сейфом и прямой связью. Иногда я вспоминал лицо Киссинджера в клубах дыма и мальчишку-кедди, Роберта Полсона. Его жертва не прошла даром. Он подорвал не просто машину. Он подорвал миф о Великой Америке. А я только направил образовавшуюся трещину в нужном направлении, чтобы рухнула вся стена.

Теперь будет новый мир. Не идеальный, о нет. Со своими проблемами, подлецами и героями. Но мир, где цена человека будет определяться не количеством фальшивых долларов на его счету, а чем-то иным. Чем именно — это уже им решать. Моя работа почти закончена. Самое трудное было сделано, теперь нужно только строить новый мир на осколках старого.

Вот только иногда, по ночам, мне кажется, что я слышу тот самый звук — негромкий щелчок, а потом тихий, нарастающий рокот обрушивающейся финансовой пирамиды. И в этом рокоте мне чудится смех Роберта Полсона.

— Ну что же, пришло время выпить немного чая, — послышался за спиной голос Светланы. — Мистер Вилсон, не желаете ли отпить чашку-другую?

— Мы снова на «вы»? — усмехнулся я в ответ. — Можно уже и без официоза.

— После того, что ты провернул и что сделал… Ну, как-то язык сам собой хочет сказать «вы», — улыбнулась она, подходя ближе и ставя поднос с двумя чашками на стол.

— А что я такого сделал? — поднял я бровь. — Всего лишь оказался в нужном месте и в нужное время. Делов-то.

— Ну да, делов-то. Всего лишь поставил мир на уши, а теперь его трясёт и лихорадит во всю.

— Что же, без тряски роды не проходят, — вздохнул я. — А новый мир уже рождается. Такой мир, в котором будет хорошо не только кучке лжецов, воров и убийц, а такой, в котором от каждого будет браться по способностям, а даваться по потребностям.

— Думаешь, что такой мир будет хорошим? — Светлана задумчиво посмотрела в окно.

— Да лет через десять-двадцать увидим, — усмехнулся я в ответ. — Сама видишь, что когда скоропостижно скончалась верхушка преступной группировки, грабящей мир, стало жить немножечко легче. А что будет дальше?