Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 5

Ребята подвезли меня к отелю «Шеротон», где я и вышел. Майлз предложил составить компанию, но я отказался. Ни к чему привлекать излишнее внимание. И если семейная парочка, которая решила скоротать вечер за приятной беседой и относительно вкусным ужином ещё может выглядеть нормальной, то темнокожий детина рядом с ними поневоле вызовет задержку взгляда.

Как ни крути, а чернокожий человек в ресторане отеля может или подносить напитки, или принимать заказ. Но никак не сидеть за столом наравне с белыми людьми.

Почему так? Ну, на это есть несколько причин. И вспоминая их, я улыбаюсь, потому что в моём времени начиналось всё с точностью до наоборот. Пока я ждал Лану, то прикидывал — где же история сделала виток и обернулась лентой Мёбиуса, показав другую сторону?

После того как в США в 1865 году закончилась Гражданская война, которую отдельные упрямые южане до сих пор называют «Вчерашними неприятностями», негры получили свободу. Но, как быстро выяснили недавние рабы, в мире действительно свободных людей их никто не ждал. Ни победители-северяне, ни побежденные южане не собирались давать неграм равные с собой права. «Ниггеры — другие, не такие как мы», — гласило общее мнение. И в штатах потихоньку начали приниматься законы о сегрегации цветных (цветными признавались те, в ком была как минимум тридцать вторая часть негритянской крови).

По этим законам запрещались межрасовые браки, вводилось раздельное обучение и проживание, сегрегация при найме на работу, и до того воспринимавшаяся как норма, получила официальное признание. Без фанфар и барабанов разделение по расовому признаку вошло буквально во все сферы жизни — от отдельных фонтанчиков с питьевой водой и туалетов до пользования общественным транспортом и свободного времяпрепровождения.

В 1896 году Верховный Суд США постановил, что принцип separate but equal («разделенные, но равные»), конституции не противоречит. Полвека спустя на другом конце света, в ЮАР, такое положение назовут апартеидом, но в конце девятнадцатого столетия в США для подавляющего большинства граждан это казалось нормальным. Разделение не мешало США посылать негритянских атлетов на Олимпийские игры, чтобы они там получали медали во славу «страны свободных и земли героев», формировать из негров отдельные войсковые части и посылать их на фронт, чтобы они с оружием в руках защищали демократию, но о том, чтобы негр и белый могли сесть в автобусе на одно сидение, речи не было!

Не должны были чёрные и белые жопы касаться одних сидений!

Окончание Второй мировой войны, в которой солдаты-негры и солдаты-белые сражались плечом к плечу (в том числе и против расизма), никак не повлияло на положение негров в стране-победительнице. «Негр должен знать свое место…», — эта фраза звучала по всему Югу, от Каролин до Техаса. «…И его место — в конце очереди», — добавляли старики, еще помнившие ночные буйства хулиганов в белых балахонах в двадцатые годы. Молодежь воспринимала слова стариков как нечто само собой разумеющееся.

Подавляющее большинство чёрных мирилось с этим положением. Смирялось. Тлело. Но, к вечному раздражению белых, находились и тлеющие угольки, готовые вспыхнуть.

Искра, зажегшая костёр, появилась вечером, в первый день декабря пятьдесят пятого года, когда простая швея, возвращавшаяся домой после трудового дня, услышала расслабленное, привычное: «Уступи место». И не двинулась с места. Своим отказом она повергла в ступор всех — и пассажиров, и водителя, и даже копа, вызванного на место этого неслыханного доселе инцидента. Обыденный апокалипсис в салоне городского автобуса свершился.

Её, злостную нарушительницу спокойствия, препроводили в камеру. К вечеру новость гуляла по городу, раскалывая его надвое: белые роптали и негодовали, чёрные — шептались со сдержанным восторгом и опаской. Отказ Розы Паркс подчиниться закону о сегрегации вызвал неподдельное восхищение у главы профсоюза проводников спальных вагонов Эдварда Никсона. Он позвонил малоизвестному за пределами своих прихожан проповеднику. Молодому, но с репутацией человека несгибаемой веры. Его звали Мартин Лютер Кинг.

Из той ночной беседы, пахнущей дешёвым кофе и тревогой, родилась простая, как молоток, идея — бойкот. Статистика оказалась их главным оружием: семьдесят процентов пассажиров городских автобусов составляли как раз те, кому приказывали уступать место. И было решено бойкотировать перевозки автобусов. Даже однодневная забастовка должна была достаточно ощутимо ударить по карману транспортных компаний.

И в назначенный день, пятого декабря, ни один чёрный житель города не сел в автобус. Это была тихая, тотальная операция во воздействию бездействием. В тот же день суд, сохраняя лицо, оштрафовал ту самую швею на четырнадцать долларов за «нарушение порядка».

На этом инцидент можно было бы и закрыть, если бы Роза Паркс не оказалась женщиной с стальными яйцами. Её следующий шаг поверг в изумление даже её сторонников — была подана апелляция. На все увещевания «благоразумных» старейшин она отвечала одним вопросом: «Объясните, по какой причине я должна подчиняться этим законам?». Община задумалась. Бойкот решено было продолжить.

Он растянулся на многие месяцы. Чёрные граждане проявляли упрямство, ставшее их новой формой протеста, продолжали ходить пешком. Взаимовыручка превратилась в оружие: таксисты-негры возили своих по цене автобусного билета. В ответ мэрия, защищая интересы бизнеса, запретила скидки, а копы принялись аннулировать лицензии у подобных таксистов. Система отвечала привычными методами.

Проснулся и Ку-Клукс-Клан. По ночам загорались кресты, а по чёрным кварталам начали курсировать грузовики, из которых для острастки палили в воздух. Полиция внезапно поголовно слепла и глохла, стоило появиться белым капюшонам, зато зорко отслеживала мелкие провинности у чёрных водителей.

Пока одни тушили кресты, другие подали иск в федеральный суд. И здесь закон, этот холодный и беспристрастный механизм, сработал. Судьи, что бы они ни думали на самом деле, вынесли вердикт: местные законы о сегрегации неконституционны. Шах и мат. Взбешённые власти Монтгомери потянулись к Верховному суду, как к последней инстанции, и получили по рукам. Высшая судебная власть страны оставила решение в силе. Победа негров была невероятной!

А дальше… дальше была уже история. Победа в Монтгомери стала прологом к большой волне. Десегрегация автобусов обернулась волной белого террора — взрывами, обстрелами, избиениями.

Проявился Мартин Лютер Кинг, превративший локальный протест в общенациональное движение. Появился губернатор, лично преграждавший путь двум поступившим чёрным студентам в университет. В дело вступила верховная власть — восемьдесят вторую воздушно-десантную дивизию Кеннеди бросил на защиту чёрных граждан от местных властей, не желавших починяться федеральным законам. Были марши, была знаменитая речь Кинга о мечте. И был Закон о гражданских правах, поставивший точку в этой истории.

Но, несмотря на Закон о гражданских правах, к неграм продолжали относиться как к существам низшего порядка. И нахождение рядом с двумя белыми господами потомка бывших рабов не могло не вызвать интерес. А нам со Светланой посторонний интерес был не нужен.

Мокрый снег за окном номера «Шератона» растягивал огни Вашингтона в грязные, жирные полосы. Я сидел в номере, глядя вниз на промокшие крыши, и потягивал кофе. Вода, огонь и крепкий помол — идеальный рецепт для размышлений о тщетности любых усилий.

Вошла Светлана. Или Лана, как её называли на местный манер. От нее пахло дорогим парфюмом и лёгкими мандариновыми нотками. Сбросила мокрый плащ на кресло, оставила в нем темное пятно.

— Ну, здравствуй, — я не обернулся, следя за ее отражением в стекле. — Как дела?

— Засланного казачка не ожидали, сэр? — ее голос был ровным, без эмоций, без наигрыша.

Эмоции были нужны для профессиональной работы, а со мной можно было и расслабиться.

Она подошла к мини-бару, налила себе минеральной воды, отпила медленно, с наслаждением. Облизнула губы и посмотрела на меня. Весьма сексуальный жест, должен вам сказать. Такое должно побудить меня вскочить и заключить её в объятия. Однако, я продолжал сидеть, наблюдая за ней сквозь стекло.

Изображал из себя Недотрогу пополам с Нехочухой.

— Как прошло твоё небольшое путешествие? — спросил я неторопливо.

— Все как вы и предполагали. Гнилье на гнилье и гнильем погоняет. Сидят в своих редакциях «Свободы» и «Гомона», пьют горилку, ностальгируют по Карпатским лесам, которых большинство в глаза не видело, и ненавидят друг друга больше, чем Москву.

Я повернулся, облокотившись о подоконник. Она была хороша. Чудесная молодая женщина, которую могла ждать слава телезвезды, если бы она не выбрала для себя другую работу. И всё же, в ней была та самая холодная красота скальпеля, которая заставляла сильных мужчин чувствовать себя рядом с ней неловко, а из слабых мужчин делала рабов.

— Конкретику, госпожа Лана.

— Конкретика… — она усмехнулась, села в кресло, закинув ногу на ногу. — С бандеровцами-стариками все просто. Они засели в «Лиге». Живут прошлой войной, как реликвиями. Их можно пугать только одним — что их святыни превратятся в музейный экспонат. Мы их и пугаем. Подкидываем идеи, что молодежь, которую они так лелеют, их же и сдаст при первой возможности. Что их борьба никому не нужна. Сеем паранойю. Они пожирают себя сами.

Понятно, что Лана работала не одна. То, что она была послана за мной, советским парнем Петром Жигулёвым, я узнал ещё до конца нашего морского путешествия. Мне удалось её частично перевербовать. Почему частично? Потому что она и так работала на благо СССР, так что мы в этом моменте оказались с ней коллегами. Единственно, что она не стала сдавать меня наверх, своему непосредственному руководству, а это уже немало.

Пусть Семичастный и Шелепин занимаются своими делами. До меня им не должно быть дела. Пропал и пропал, светлая память Жигулёву…

Однако, у меня получилось направить Светлану в Канаду, снабдив необходимыми инструкциями, а также контактами, лояльными по отношению к СССР. Несколько людей из Квебека, несогласных с действующей властью, согласились работать вместе со Светланой.

— А молодежь?

— А молодежь… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Молодежь еще проще. Им скучно. Им не нужны лозунги про «соборну Украину», им нужны деньги, карьера и власть. Мы им это и даем. Через подставные фонды. Одним даём деньги на «изучение наследия Бандеры», другим отсыпаем на «критику тоталитарного национализма». Третьим вообще заводим пластинку про «европейские ценности» и «права человека». Играем на их самом главном чувстве — уязвленном тщеславии. Каждому второразрядному поэтишке или недоучившемуся историку кажется, что он — новый Мессия, заточённый в провинциальном Эдмонтоне или Торонто. Мы даём ему сцену, микрофон и скромный, но стабильный грант. Он начинает визжать, доказывая свою нужность, и в первую очередь — своим же соплеменникам. Они грызутся за кость статуса, а мы наблюдаем и при необходимости — подбрасываем дров в эту дружную семейную ссору. Мы создали три новых молодежных организации за пару месяцев. Все они борются за одно и то же — за наши деньги. И ненавидят друг друга лютой, чистой ненавистью. Скоро они начнут громить митинги друг друга. Я почти уверена.

В ее глазах читалось удовлетворение хищницы. Она провела блестящую работу.

— Церковь? — спросил я.

— Раскол доведен до абсурда. Теперь это даже не вопрос юрисдикции Константинополя или Москвы. Теперь это личная война двух восьмидесятилетних архиереев, которые делят приход в Саскатуне. Мы обеспечили пиар-поддержку обоим. В местной прессе это уже называют «битвой динозавров». Паства разбегается.

Она допила воду, поставила стакан со звонким щелчком.

— Итог? Они сейчас больше заняты выяснением, кто из них «правильный украинец», а кто «агент Кремля» — и то, и другое определение, кстати, мы же и вбросили в обиход. Диаспора как единая политическая сила мертва. Вся их диаспора — клубок змей в банке.

Я кивнул, подошел к небольшому бару, налил бокал вина. Протянул. Поднял своё полуостывший кофе:

— Поздравляю. Вы не просто выполнили задание. Вы провели деликатную хирургическую операцию.

Она взяла бокал, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные. Захотелось их отогреть в своих ладонях. Светлана улыбнулась:

— Не благодарите, господин Вилсон. Я просто дала им то, чего они хотели. Они всегда хотели врага. Я просто помогла им его найти.

Мы чокнулись. Звяк стекла прозвучал как эпитафия. За окном по-прежнему падал мокрый снег, рисуя по стеклу грязными разводами.

Почему я послал Светлану в Канаду? Чтобы она под моим чутким управлением могла начать вносить разлад в местное сообщество. Чтобы расшевелила муравьиную кучу СС «Галичины». И ей это удалось.

Хотя разные источники и говорят о том, что наша Красная армия практически полностью их уничтожила, это тоже не совсем так, потому как была часть карателей, успевших бежать в Европу, подальше от фронта. На момент капитуляции Германии таких оставалось, по разным данным, около четырнадцати тысяч человек.

Когда капитуляция фашистов была официально объявлена мировой общественности, часть из них просто рассеялась на европейских просторах под другими именами и фамилиями, часть бежала за океан, некоторые смогли вернуться к себе домой, где их потом долгие годы вычисляли сотрудники НКВД. Но, основное ядро оставшихся в живых карателей решили сдаться в плен британцам, что и произошло десятого мая сорок пятого года.

Британцы тоже были не дураки и сразу выдавать пленных Советской стороне не стали, разместив их в лагере военнопленных итальянского города Римини. А не стали по одной простой причине — такие кадры в возможной будущей борьбе с Советским Союзом нужны были самим. Кстати, интересный момент. Одним из самых активных заступников против того, чтобы выдавать пленных СССР, был папа Римский, утверждавший то, что все они — католики, и им не место в «безбожной» стране.

Был и еще один момент — часть пленных карателей были официально гражданами Польши. Родились на территории Западной Украины, которая на тот момент принадлежала Польше. Так вот, в связи с этим за них уже вступился генерал польской армии по фамилии Андерс. С юридической точки зрения он был прав, с моральной — нет.

В сорок седьмом году произошел вообще уникальный случай — большую часть военнопленных британцы таки отпустили. Но, отпустили не по домам, а отправили их в Великобританию, предоставив жилье в различных провинциальных городках и оформив вполне официальное гражданство.

С этого самого момента бывшие каратели, уже как новоиспеченные граждане Великобритании, стали практически неприкасаемы для международного права. Но и здесь, уже будучи гражданами «Туманного альбиона» они далеко не сразу перебрались на вполне легальных основаниях в Канаду, образовав там позже довольно крупную диаспору, которая действует и по сей день.

С годами многие историки станут называть Канаду своеобразным «заповедником» для бывших карателей СС. Если немцы старались эмигрировать в Аргентину, где у них сформировалось тоже довольно крупное представительство, то вот такие, наши бывшие сограждане, ехали уже в Канаду.

Почему СССР не пытался активно привлечь к ответственности бывших военных преступников? На самом деле, пытался. Но, на дворе была так называемая «Холодная война» и никто никого нам выдавать естественно не собирался. Как не собирался и предоставлять сведения о них. Вся информация о месте проживания, жизни и деятельности бандеровцев, скрывающихся на территории Канады, была засекречена вплоть до окончания «Холодной войны».

Более того, только в девяносто девятом году, благодаря журналистам ВВС удалось узнать очень многие подробности об этой вехе истории. Правда большой документальный фильм, который они сняли, предоставив в нем кучу архивных документов, был запрещен для показа в нашей стране. Запрещен, как вы понимаете, не нашей стороной.

А ещё Хрущёв подложил огромную свинью государству, когда начал выпускать всех этих ребят из зон заключения. В принципе, он много хренового сделал, пока его не попросили тихо успокоиться на даче.

И с помощью Светланы я сейчас исправлял то, что планировало сделать США, запустив орду крайне мотивированных и злых реваншистов обратно на историческую родину.

— Но зачем вам это? Зачем так настраивать бандеровцев? — спросила Светлана.

— Зачем? Это одна из моих небольших точек, которая должна в скором времени сработать. Ты же слышала про акупунктуру?

— Это когда китайцы друг друга иголками тыкают?

— Можно и так сказать, — улыбнулся я в ответ. — Так вот, с помощью этих игл оказывается воздействие на нужный орган. И сейчас ваша небольшая операция воздействует как раз на один из самых нужных органов!

— Да? И что же будет дальше?

— Только выздоровление общества! Всё работает исключительно для этого. Кстати, у меня заказан столик внизу. Вижу по глазам, что вы голодны, госпожа Лана.

— Бизона бы съела, — хмыкнула она в ответ. — Только… мне нужно переодеться.

— Да-да, конечно. Без вопросов. Мне выйти?

— Зачем? — пожала Светлана плечами. — Что ты у меня ещё не видел?

— Тогда я могу помочь переодеться, — я отставил кофе в сторону.

Её руки тут же охотно легли мне на плечи:

— Я буду просто счастлива.

Наши губы соединились в жарком поцелуе. И этот момент тоже был одним из тех причин, почему я не хотел, чтобы Майлз шёл вместе со мной.