Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 24

Пока ехали к Кремлю, Алекс так вертел головой, что мне даже на миг показалось, что ещё немного и она отвернётся, как крышечка с зубной пасты. Конечно, посмотреть было на что.

После того, как Хрущёв воспротивился украшательству домов различными статуями и лепниной, посчитав это буржуазными излишками, дома стали строить однообразными коробками. Постановление от пятьдесят пятого года об «устранении излишеств» превратил дома в места для ночлега. Они стали строиться однообразными. Безликими, похожими один на другой, как две капли воды.

Да, после войны, когда шло восстановление страны, эти меры годились, но потом, когда вопрос о застройках не стал стоять так остро, можно было вновь вернуться к украшению, чтобы радовать разнообразием глаза наших людей. В моём времени разнообразие в домах начало проявляться после двухтысячного года. До этого же момента панельные дома вырастали один за другим. Серые, неприглядные, суровые и мрачные.

Не дома, а прямо-таки камеры для заключения под стражу семейств.

Сейчас же я видел, что Шелепин вновь ввёл в оборот украшения стены домов. И стены украшались не лозунгами, а мозаикой. Затейливой кирпичной кладкой, при которой образовывались картины. Гагарин, Сталин, Ленин, Маяковский смотрели с глухих стен на проезжающие машины и идущих пешеходов.

Портреты, пейзажи, космические просторы — всё это не могло не радовать глаз при рассмотрении. Туристы приезжали уже не в серые застенки, где росли чахлые деревца на широких проспектах, а в весёлый и солнечный город. В котором люди работали, влюблялись, мечтали и трудились ради высокой мечты. Ради светлого будущего.

Конечно же, лозунги и транспаранты не исчезли, но стали менее навязчивыми. Вроде бы как они есть, но не лезут вперёд и не мозолят глаза.

Были проведены крупные реконструкции площадей, парков, улиц и мостов, а также созданы новые виды общественного транспорта, что сделало передвижение по городу более комфортным и удобным для жителей и гостей столицы. Москва также стала больше зеленой благодаря посадке новых деревьев и кустарников. В целом, благодаря усилиям администрации и граждан Москва стала более привлекательным и приятным местом для проживания и отдыха.

— Как похорошела Москва при Шелепине, — хмыкнул я, когда мы завернули на Софийскую набережную. — Прямо-таки расцвела!

— А то, — улыбнулся с переднего сидения служебной Волги майор. — Считается одним из самых красивых городов мира. Туристы даже переделали известную поговорку и теперь она звучит так: «Увидеть Москву и умереть!»

— Действительно, похорошела, — кивнула Светлана. — Нужно хотя бы пару недель, чтобы всё обойти и объехать.

— Это только малая часть нашей Родины, — проговорил майор. — Другие города тоже не забываем. И в каждом городе есть своя изюминка, которую он стремится подчеркнуть.

— Папа, а мы пойдём в Большой театр? — спросил Алекс. — Я столько слышал про «Лебединое озеро».

Перед глазами вспыхнули воспоминания о тех днях, когда на экранах всех телевизоров этот балет транслировался безостановочно. И что потом случилось, когда «Лебединое озеро» прекратилось…

— Безусловно. Как же без знаменитого на весь мир балета? — заставил я себя улыбнуться.

Вскоре мы въехали в ворота. Машину проверили, выяснили причину посещения, пропустили. После небольших бюрократических проволочек нас провели в один из кабинетов Кремля.

В кабинете за огромным столом, сидел человек, чье имя в моем старом мире значило немного, а здесь, в этом новом, звучало как имя архитектора эпохи. Шелепин, Александр Николаевич, не был похож на своих предшественников — ни на хмурого вождя всех народов, ни на бурного Никиту, ни на сонных преемников из моих воспоминаний. Он выглядел скорее как утомленный, но невероятно сосредоточенный инженер, столкнувшийся с задачей космического масштаба. Он поднял на нас глаза — светлые, очень внимательные, лишенные привычной партийной маслянистости.

— Товарищ Вилсон и его семейство! — улыбнулся он. — Как же я рад вас видеть. Вы даже не представляете себе… Товарищ Светлана, а вы совсем не изменились с той поры, как мы с вами виделись в последний раз.

— Вы мне льстите, Александр Николаевич, — покачала головой Светлана. — Годы всё-таки берут своё.

— А это ваши дети? Очаровательные создания. Очень хочу познакомиться с ними поближе, но… оставим это для ужина. Ничего, если вас займут на полчаса мои коллеги? Мне нужно перекинуться парой слов с вашим мужем, а потом мы присоединимся к вам. Как раз накроют на стол, и мы поболтаем обо всём на свете. Надеюсь, вы отпустите мужа на такой краткий период?

Светлана взглянула на меня с тревогой. Похоже, она не совсем доверяла тем, на кого работала раньше. Да и как можно доверять тем, кто правит народами? У царей и правителей на уме может быть что угодно.

Я подмигнул в ответ, мол, всё будет нормально. Потрепал Алекса по макушке:

— Отвечаешь за девчонок. Смотри, чтобы не заблудились тут.

— Будет исполнено! — вытянулся тот во фрунт и отдал честь.

— Ну, с таким охранником вашим девушкам ничего не будет. Я за своих боюсь ребят, как бы им бока не намяли, если вдруг нечаянно не так посмотрят, — улыбнулся Александр Николаевич и тоже отдал честь Алексу.

Тот в ответ важно кивнул. После этого мои роднульки усвистали прочь. Мы остались с Генеральным секретарём партии один на один. Он устало вздохнул, стёр ненужную улыбку с лица и показал на кресло:

— Присаживайтесь, товарищ Вилсон. Вас же так теперь зовут? Фамилия Жигулёв вам же не приглянулась…

Я даже бровью не повёл. Конечно же про мои похождения всё знали. Не такие уж дураки в КГБ, чтобы их можно было провести как щенят. Они специально отпустили меня…

И мне не показалось, что я слишком легко всё провернул — была ещё и поддержка с советской стороны. Не только Светлана, но и другие агенты. Гийом не исключение. Со мной и моими людьми из «Фракции Красной Армии» работали профессионалы. Они поддерживали, подсаживали, убирали ненужных людей, которые могли помешать исполниться моей задумке.

Не зря же в своё время скоропостижно скончался Бжезинский. Это было инсценировано, как смерть от наркоманской руки, но на самом деле… Всего лишь очередную фигуру сняли с Великой шахматной доски.

Скрываться теперь? Что-то отнекиваться и пытаться заискивать? Да вот не стоит. Можно просто быть тем, кто я есть. И я улыбнулся в ответ:

— Я всегда чувствовал, что рядом есть поддержка. Спасибо вам и Партии за помощь. Без вас я вряд ли бы смог справиться.

— Ну-ну, ведь основное всё принадлежит вам. И революция вряд ли бы смогла осуществиться без вас. И даже обвинение в изнасиловании не смогло вас остановить.

— А! Вы про то объявление? Ну, оно уже стало всего лишь дурным воспоминанием. К тому же, я слегка отомстил этой барышне за её ложь.

— Слегка отомстил? Каким же макаром, если не секрет? — Александр Николаевич даже подался вперёд.

— Ну, если глянуть фильм с её участием, то на тридцать первой минуте и шестнадцатой секунде можно сделать стоп-кадр и рассмотреть моё маленькое хулиганство на заднем фоне, — улыбнулся я.

— Так что, мне теперь не уснуть? Придётся искать фильм и смотреть? Я же так от любопытства помру! — сказал Шелепин.

— Просто дайте распоряжение вашим помощникам. Пока мы общаемся, они посмотрят и найдут, — усмехнулся я в ответ.

— Ну что же, так и придётся сделать.

Шелепин в самом деле взял телефон, набрал номер и проговорил просьбу про стоп-кадр. Потом положил трубку и взглянул на меня:

— Ладно, это всё шутки, а если всерьёз. Что дальше, товарищ Вилсон-Жигулёв. Есть мысли?

— Есть. У меня мысль одна — не допустить вновь капитализм к власти. Ведь весь этот строй ведёт планету в никуда. Всё мировое правительство мечтает только об одном — править единолично. Но у них тоже свои дети, которые будут мечтать о том же. Мечта о власти не приводит никуда, кроме как в небытие. Ради наживы и власти люди будут убивать друг друга. Вместо развития будет отупление. Во главу угла встанут материальные ценности, но… Ведь всё это конечно. Нам на планете Земля дано не так много времени, чтобы развиться и поискать новое пристанище для человечества. Дрязги, войны и сумасшедшее потребление только приблизит конец людского общества.

— А вы думаете, что скоро человечеству придёт конец?

— Если капитализм возьмёт всё в свои руки, то да. Возможно, у тех, кто будет обладать доступом к природным богатствам, хватит финансов построить ракету и улететь прочь. Но остальная масса народа… что будет с ними? Земля при помощи капиталистической жадности рано или поздно исчерпает свои внутренние резервы и после превратится в одну из пустынных планет, которых мириады по Галактикам. Ведь какая цель у капитализма? Накопление капитала и получение прибыли. Вовсе не построение идеального общества, а только нажива. Но ведь люди, как пришли в этот мир голые, так голые и уходят из него. Даже у фараонов не получилось забрать с собой богатства на тот свет. Мы можем после себя оставить только знания. Информацию, чтобы отталкиваясь от неё наши дети могли сделать большее. Могли развиться и стать лучше. Капитализму этого не нужно. Капиталисту наплевать на рабочих, он заботится только о себе и о родных. На остальных ему насрать. С таким направлением в социальном обществе мы далеко не уедем.

— В этом вы правы, как прав был Маркс, — Шелепин медленно провёл ладонью по полированной столешнице, будто проверяя её на отсутствие изъянов. — Но вы говорите о капитализме как о чудовище, которое пришло извне. Ошибка. Оно рождается внутри. Внутри каждого человека есть свой червячок, который нудит на ухо: «Своя рубаха ближе к телу».

Он замолчал, давая словам осесть. В кабинете было тихо, только едва слышно гудела вентиляция.

— Вы построили революцию. Это невероятно для одного человека. Да, конечно, вы были не один и мы помогали, как могли. Даже Светлану отпустили. Отпустили-отпустили, не смотрите так. Она теперь свободная женщина и не работает на СССР. Капитализм… — он сделал легкий, брезгливый жест, — это плесень. Она прорастает там, где есть пустота. Где у человека нет ничего, кроме его желудка и телевизора. Перед нами поставлена задача заполнить эту пустоту. Не лозунгами, а делом, смыслом. Красотой, в конце концов. Чтобы утром, глядя в окно, человек видел не просто дом напротив, а… произведение инженерного гения. И чувствовал себя не винтиком в системе, а соавтором.

Шелепин пристально посмотрел на меня.

— Сейчас американцы похожи на ребёнка, который сломал старую игрушку. Теперь им нужно собрать новую. И главная опасность не в том, что они захотят вернуть старую, — они её уже забыли. Опасность в том, что они, не зная как, могут начать лепить уродца. Из зависти. Из пошлости. Из того самого мелкого «я». И это будет страшнее любого сборища капиталистов. Потому что будет сделано с энтузиазмом неофитов. И с этим нужно будет очень серьёзно работать.

— Я думаю, что мы будем работать над этим вместе, — ответил я.

— Да, такие люди очень нужны не только СССР, но САСШ. Я рад, что познакомился с вами, а также рад, что вы на нашей стороне. Позвольте пожать вам руку, товарищ Жигулёв.

— Всегда рад работать на благо и процветание народа, — пожал я протянутую руку.

Рукопожатие оказалось твёрдым. Прямо-таки комсомольским.

Он откинулся в кресле, и тень от настольной лампы легла на его лицо резкой чертой:

— Вы говорили о космосе… Верно. Но чтобы строить корабли, нужны не только инженеры. Нужны мечтатели, которые будут смотреть на звёзды не как на месторождение полезных ископаемых, а как на… ну, скажем, на новую «Сикстинскую капеллу». Капитализм звёзд не видит. Он видит только ценник. Наша система, если мы сделаем её правильно, должна порождать именно таких мечтателей.

— Что ж, тогда вряд ли за этим дело встанет. Когда люди не станут задумываться о том, что будут есть на завтрак и обед, то у них появится свободное время для иных мыслей. И задача коммунизма как раз направить эти мысли на развитие, Александр Николаевич.

— Скажите, а вы собираетесь вернуться в СССР?

— Пока что ещё рано, Александр Николаевич. Позже, когда основная часть работы будет выполнена, я вернусь. Примете?

— Для вас границы СССР всегда открыты, — кивнул он в ответ.

В дверь тихо постучали. Вошёл секретарь с папкой.

— Товарищ Генеральный секретарь, касательно поручения… Кадр обнаружен. На заднем плане действительно есть… граффити. Только… Тут ещё один кадр. Это уже с места приземления «Аполлона 14».

— Это там, где Алан Шепард играл в гольф? — усмехнулся Шелепин.

— Да, в нашем научном центре сначала думали, что это такие плохие съёмки, но вот как вы сказали и мне сразу же вспомнился тот эпизод. Смотрите, тут похоже на…

Я знал, на что там похоже ночное небо. Когда Джеймс Бонд угонял «космический багги», то по моей просьбе было сделано небольшое хулиганство. Плотники поржали сначала над моей просьбой, но когда каждый обогатился на пятьсот баксов, то согласились выполнить просьбу странного чудака.

В итоге в фильме появилась на ночном небе надпись на русском. Если не присматриваться, то её и не видно. Однако, если знать, куда смотреть, то можно обнаружить. Такая маленькая мелкая мстя.

Правда, плотники не убрали эту надпись, и она же проявилась ещё в одном месте. На кадрах с места высадки американских космонавтов, в тот момент, когда Алан Шепард гордо взмахивает клюшкой для гольфа, на заднем фоне на русском языке виднелась смутно различимая надпись:

Джилл — пизда!

Когда я вернулся в СССР спустя тридцать лет, то со мной были два внука и три внучки. Светлана тоже поехала с нами. Мы прогулялись по Москве, проехались по Золотому кольцу. Посетили несколько разных городов. Запечатлели себя в разных позах и на разных памятных местах. На машине с антигравитационной подушкой дорога не чувствовалась вообще. Мы долетали до нужных точек за считанные часы.

С развитием технологий коммунистического общества наука шагнула далеко вперёд. Бувально перепрыгнула через пропасть, в которую заглядывало всё моё старое время.

Первое, что бросалось в глаза — никаких проводов. Нигде. Война с частной собственностью плавно переросла в войну с физическими ограничениями. Ещё при Шелепине приняли «Доктрину эфирной связи», и к 2010-му последний километр медного кабеля был сдан в утиль как музейный экспонат.

Энергия передавалась по воздуху, тихо и невидимо, как солнечный свет. Дома, машины, даже карманные гаджеты моих внуков питались из единой сети — «Вихрь-Токамак», сеть плазменных реакторов на замкнутых орбитах. Децентрализованная, вечная. Капитализм мог мечтать о беспроводной зарядке для телефона. Мы отменили само понятие «розетка».

Медицина… Тут я чувствовал себя динозавром. Помнил очереди в поликлиниках, бумажные карточки, запах карболки. Теперь же в каждом микрорайоне стоял «Кибер-Асклепий» — не больница, а скорее мини-парк с белыми коридорами. Диагностика занимала минуты. Биосканирование на квантовом уровне, нанодроны курсировали в крови по первому сигналу организма и чинили поломки по запросу операторов.

Мне, старику, провели процедуру «Оммаж» — мягкий обратный ход клеточных часов. Не бессмертие, нет. Шелепин называл это «гуманным долголетием». Смысл, говорил он, не в том, чтобы жить вечно, а в том, чтобы отведённое время прожить в полном здравии разума и тела. Сам он, к слову, уже отошёл от дел, но, говорят, пишет мемуары где-то на алтайской биостанции, наблюдая за экспериментом по развитию телепатии среди волков.

Ах да, телепатия! Её назвали «Конкордией». Принцип открыла группа нейролингвистов и физиков ещё в девяностых, изучая работу зеркальных нейронов в условиях коллективного творчества. Оказалось, при определённом внешнем резонансе и должной этической подготовке группа людей может формировать «единое смысловое поле». Не словами, а чистыми образами, идеями.

И да, это стали использовать не для шпионажа (как бы взвизгнули в моём старом ЦРУ!), а для решения сложнейших научных задач. Самые яркие прорывы в термояде и квантовой биологии родились именно в «Конкорд-сессиях». Капитализм бился над искусственным интеллектом. Мы мягко усилили естественный, направив его не на конкуренцию, а на кооперацию.

Но главное чудо ждало нас за городом. Мы поехали на бывшее ВДНХ, теперь — Парк Осуществлённых Утопий. Там, среди зелёных аллей, парили «Левитроны» — персональные летательные аппараты, похожие на прозрачные капли росы. То самое летательное средство для перемещения из «Гостьи из будущего». Внуки упросили прокатиться. И вот, плавно оторвавшись от земли, я смотрел вниз.

Москва лежала, как живой организм. Здания, увитые вертикальными садами, дышали. Мосты сияли самозатягивающимся биостеклом. А вдалеке, на месте бывших промзон, зеленели «Аграрные небоскрёбы» — многоярусные фермы, дающие урожай круглый год. Проблему голода решили не расширением полей, а уходом ввысь, освободив миллионы гектаров для лесов и парков.

И я подумал о Шелепине. Он говорил: «Мы будем строить отношения человека с миром». Вот оно. Наука перестала быть служанкой индустрии или войны. Она стала архитектором новой этики. Открытия перестали измеряться количеством прибыли. Они начали измеряться «коэффициентом гармонии» — тем, насколько они уменьшали страдание, увеличивали понимание, укрепляли связь между людьми и планетой.

Коммунизм наступил. У людей теперь появилась одна общая идея — завоевание космоса. И вот-вот должен будет состояться полёт с высадкой на новую планету, схожую с нашей Землёй, но находящуюся в соседней галактике. Мой сын Алекс будет руководить этим полётом. И мне было чем гордиться.

Мой «Левитрон» приземлился возле небольшой лавочки, которую занял один старичок благообразной наружности. Я заметил его сверху и увидел, что он задумчиво смотрит на шахматную доску. На старую шахматную доску с шахматными фигурами. Да, это может уже считаться раритетом, ведь на смену деревянным доскам и фигурам пришли проекционные модели. То есть небольшая шайбочка, при нажатии на которую раскрывается поле и фигуры. Двигать же их можно сенсорно, всего лишь проводя пальцем по головке фигуры и увлекая её за собой.

Но нет, у мужчины был артефакт из прошлого. И конечно же я не мог пролететь мимо такого.

Я подошёл ближе и поздоровался:

— Добрый день, разрешите составить вам компанию?

— Добрый день. Почему бы и нет. Хорошему сопернику всегда рад! — улыбнулся старичок и в этой улыбке я узнал себя.

Того самого старика, который когда-то находился в Пермском «Белом лебеде». Только тогда я выглядел гораздо хуже. Прямо вот-вот отправлюсь на тот свет, а этот старикан… Да что там старикан? Всего лишь крепкий пожилой мужчина. Пусть и убелённый сединами. Но крепкий, как арматура в железобетонном блоке.

— Простите, а вы случаем не Матвеев Александр Петрович? — спросил я.

— Матвеев, Александр Петрович, — кивнул он в ответ. — А мы разве знакомы? Вроде бы я где-то вас видел…

— Генри Вилсон, — протянул я руку. — А вас узнал, так как читал в гидролёте статью про великих инженеров Советского Союза.

— Да так уж и великих, — отмахнулся старик в ответ, и продолжил расставлять фигуры. — Всего лишь работал и делал своё дело. Ну, я разрешаю вам сделать первый ход. Посмотрим, какого мастера ко мне ветром занесло.

Ведь это же я! Только «я» не тот, который в тюрьме доживал свой век, а который на свободе совершил ряд больших открытий. Тот, который счастлив в браке, и у которого было уже десять внуков и семь внучек от трёх сыновей и двух дочерей. Надо же, вот такой вот сюрприз — встретить самого себя в настоящем.

— Всего лишь делал своё дело, — эхом повторил я и сдвинул пешку вперёд. — Е2-Е4. Начнём же игру, гроссмейстер.

— Да ну, какой я гроссмейстер, — усмехнулся старик. — Всего лишь люблю шахматную партию. Тут же думать надо. Соображать. Успеть победить прежде, чем тебя самого победят.

Я усмехнулся в ответ. Мне, старому революционеру, показалось, что мы всё-таки успели. Мы успели передумать. Уничтожили американский капитализм и все силы направили на развитие. И в этом, наверное, и была самая большая наша победа!