Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 2

— Не пугайтесь, это всего лишь дань традиции, — тут же сообщил мне человек в маске.

— Да я и не из пугливых, — улыбнулся я в ответ. — Да и чего пугаться? Если жив и пули не свистят, то стреляли не по мне.

— Ваша храбрость нам очень импонирует. Прошу вас следовать за мной.

За мной наблюдали. Фиксировали каждое движение, каждую эмоцию. Поэтому я сделал каменную рожу, как будто слышать выстрелы для меня не в новинку. Да что там говорить — я как будто без пистолетной пальбы вообще уснуть не могу!

Мы вышли в Зимний сад отеля. Всё чисто убрано, растения подстрижены аккуратнее пуделя президента. Дорожки проложены как по линеечке — камешек к камешку. Деревья горделиво тянутся к большому стеклянному потолку. Играла негромкая музыка. Я заметил, что рояль спрятан за кустами орешника. За ним сидел мужчина в костюме и негромко наигрывал мелодию вальса.

Рояль в кустах… Хм, оригинально.

Люди в чёрных шёлковых балахонах и белых масках столпились полукругом возле дальнего конца сада. Там явно происходило что-то интересное. Было какое-то движение. Уверен, что выстрел прозвучал именно оттуда. Мы двинулись в ту сторону.

— А вот это самый один из самых дорогих цветков мира. Орхидея «Золото Кинабалу», стоимость которой может достигать пяти тысяч долларов за одно цветущее растение, поскольку она начинает цвести только на пятнадцатый год жизни, — показал провожатый на один из кустов орхидеи, с окраской колорадского жука. — Весьма красивое растение…

— Ну да, его ещё называют «башмачком Ротшильда», — выказал я свою осведомлённость. — Достойное украшение такого места.

Маска склонилась, а потом сделала жест продолжения движения. Мы двинулись даьше.

Дорого, богато, красиво и… таинственно. Таинственно настолько, что мурашки по коже побежали. Усилием воли прогнал их прочь. Мысленно усмехнулся. Вряд ли это поступление в сам клуб для богатеев и вершителей судеб. Скорее, это всё декорации одного большого спектакля для проверки кандидатов на вступление.

Проверочка на вшивость…

В принципе нечто подобное я и ожидал. Не думаю, что это было сборище самого Бильдергберского клуба. Скорее, это одна из фаз на вступление в этот самый клуб.

Почему я так решил? Потому что слишком слабая охрана была у этого отеля. Пусть ребята и серьёзные, в пиджаках и при оружии, но… Для охраны одних из самых богатых людей этого мира их слишком мало.

Да и встреча в Зимнем саду, где всё могло просматриваться снайперами извне, тоже была очень большой глупостью. На подобной встрече могли задумать устранение конкурента и достаточно будет всего лишь приблизиться к нужному человеку и сделать незаметное движение пальцами, чтобы снайпер взял цель. Тем более, что лес вокруг отеля располагал неизмеримым количеством тихих местечек, где запросто мог спрятаться человек с винтовкой и прицелом.

А так… куча пафоса, океан роскоши и целая пустыня для пускания пыли в глаза. Бутафория, как она есть.

При нашем приближении я заметил, что из толпы шелковых балахонов справа вывели человека без маски и одежды. Мужчина в дорогом костюме. Причёска сбита, шаг неровный. Ещё один кандидат на вступление в клуб? Вполне может быть.

Его повели в сторону от нас. Мы на миг встретились глазами, в следующую секунду его лицо заслонили чёрные капюшоны провожающих. Даже несмотря на расстояние между нами, я сумел разобрать растерянность и испуг во взгляде.

Боялся, что провалился? Тоже вполне может быть.

Мы подошли к полукругу. Маски повернулись ко мне одновременно, словно куклы в жутковатом театре по движению кукольника. Шорох шелковых балахонов тоже раздался одновременно.

Репетировали? Или по команде какого-то заводилы?

Маски смотрели на нас провалами глазниц. Ни глаз, ни эмоций — только гладкий, белый фарфор. Музыка из кустов орешника смолкла.

Нагнетание напряжения? Тоже хороший ход.

Мой провожатый сделал приглашающий жест рукой, показывая на центр полукруга. Балахоны одновременно шагнули назад, открывая мне путь. Краем глаза заметил, что справа кто-то выбрался за пределы шелковых балахонов. Кто-то, кого я не должен был видеть. Впереди возвышалась стена с пятью подвешенными кашпо. Растения внутри были вполне обычными. Только чуть покачивались, как будто только что повесили.

Я прошёл и развернулся у белой кирпичной стены. Пока шёл, то имел возможность быстро рассмотреть стену. Один из кирпичей на уровне головы показался мне чуть светлее остальных.

Может, так падал свет?

За моей спиной снова раздалось дружное шуршание шёлка. Я развернулся к балахонам.

— Ваше имя было рассмотрено Собранием, — раздался голос справа. Голос был ровным, без интонаций, словно его синтезировали. — Вы доказали свою полезность. Но полезность — это всего лишь фактор приглашения. Мир разделён на три класса людей: очень маленькая группа, которая делает дела, более большая группа наблюдает, как дела делаются, и большинство, которое никогда не знает того, что происходит. И только человек решает — к какому классу он будет принадлежать. Вы готовы решить?

— Я всегда был готов, — ответил я, чувствуя, как прохладный воздух сада прошёлся по шее. Как будто лезвие гильотины примерилось к месту падения. — Иначе бы не пришел.

— Осознаете ли вы, что, сделав этот шаг, вы можете отречься от возможности быть «как все»? Что ваши решения отныне будут оцениваться не по законам толпы, а по высшему закону — закону целесообразности?

Закон целесообразности. Звучало изящно. Куда изящнее, чем «преступление» или «беззаконие». Я кивнул.

— Осознаю.

— Скажите, есть ли у вас враги?

— Как и у каждого делового человека — есть! — кивнул я в ответ.

— А если этот враг будет среди постоянных членов клуба?

— Тогда придётся найти способ примириться. Ведь мы будем делать одно дело, а вражда может этому помешать.

Из разных концов полукруга посыпались подобные вопросы. Я старался на все отвечать «правильно». То есть так, как в своё время отвечал один из членов клуба, чьи записи мне удалось прочитать в моём времени при подготовке к отправке в прошлое.

«Допрос» тянулся минут пятнадцать. Ничего сверхъестественного и сверхзаумного. Скорее всего меня в это время испытывали и прощупывали. Пару раз вопросы повторялись. Я давал прежние ответы.

Из полукруга раздался новый голос, на этот раз женский, низкий и властный:

— Мы говорили про целесообразность… и вы упомянули, что готовы примириться с врагом ради общего дела. А готовы ли вы пожертвовать союзником, если этого потребуют интересы клуба?

Вопрос завис в воздухе, тяжелый и острый, как лезвие недавно упомянутой гильотины. Я вспомнил досье на человека, который проходил посвящение. И то, как он ответил на этот вопрос.

— Союзники являются активами, — ответил я, глядя на белую маску, из-под которой доносился голос. — А любой актив имеет свойство обесцениваться. Если его стоимость для… общего дела становится отрицательной, его надо списывать. Без сантиментов, — сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. — Но не менее важен и метод списания. Шумный скандал вредит репутации любой компании. Тихая отставка по состоянию здоровья выглядит куда предпочтительнее.

В саду воцарилась тишина, нарушаемая тихим шуршанием шелковых балахонов. Я почувствовал, что попал в точку. Именно такой циничный прагматизм они и хотели услышать.

— Что же, тогда осталось последнее испытание. Вам нужно показать, как вы будете относиться к врагам нашего дела. И на что вы готовы пойти ради союзников, — послышался голос.

— Я на многое готов! — ответил я.

— Тогда докажите это. Прошу, приведите врага!

Через минуту ожидания балахоны слева расступились и двое мужчин в костюмах, но с масками на лицах, протолкнули вперёд какого-то чернокожего мужчину. Мужчина был невероятно грязен. Одежда рваная, на разбухшей роже следы всех возможных пороков. Таких в будущем будут называть бомжами, а сейчас просто зовут бездомными.

Мужчина сделал несколько неверных движений. Встал у стены и чуть прикрыл глаза. Блаженно улыбнулся и показал осколки почерневших зубов во рту. Да он чем-то накачан! Наркотой? Или пьян в зюзю?

И что с этим бомжом делать? Причесать и придать человеческий вид? Да его даже касаться противно.

Внезапно общий ритм дыхания в полукруге изменился. Маски слегка повернулись к центру, давая дорогу высокой фигуре в таком же черном балахоне. Движения скупы и уверенны. В руках он держал небольшой ларец.

— Мы здесь ради улучшения мира, — произнес он тихо, но так, что слово прозвучало на весь сад. — Докажите, что вы тоже способны улучшить мир! Уничтожьте грязь, которая напрасно отнимает деньги налогоплательщиков! Сотрите с лица белого мира этот мерзкий нарост! Только подарив смерть отребью вы сможете облегчить жизнь хороших людей!

Крышка ларца откинулась. Внутри, на бархате темно-синего цвета лежал револьвер. Он протянул его мне.

— Подтвердите ваш выбор. Свяжите себя кровью с истинными ревнителями традиций и вершителями судеб.

Я посмотрел на человека в маске вопросительно.

— Убейте его, — последовала инструкция.

В воздухе повисла тягучая ватная тишина. Шуршание шелка прекратилось, и теперь сад наполнился лишь звуком моего собственного сердца, отчаянно стучащего в груди. Взгляд скользнул с блестящей стали револьвера на жалкую фигуру у стены. Бомж что-то невнятно бормотал, улыбаясь своим гнилым ртом какому-то внутреннему видению. Он был не человеком, а пародией на него, сгустком грязи и порока.

Именно так они и хотели, чтобы я на него смотрел. Не как на человека, а как на проблему. Как на симптом болезни мира, который нужно прижечь.

«Я всегда был готов», — прозвучали в памяти мои собственные слова.

Сейчас они были не пустым бахвальством. Это была цена входа. Цена власти.

Ну что же, цена вхождения вполне осознанна. Если бы я не знал, что это всего лишь спектакль, то должен был испугаться. Всё-таки убийство человека сдвигает кое-что в мозгу человека и делает его сообщником.

Должен был испугаться. Но это лишь спектакль, в финале которого уничтожается чёрный раб. Непременный атрибут вступления. Словно кандидат мажется кровью убитого и становится с другими заодно. Круговая порука, мать её…

Бильдергбергский клуб никогда не допускал в свои ряды негров. Этот клуб, созданный нацистом и при поддержке других нацистов, всегда отличался расизмом самой чистой воды. Даже в моё время Барака Обаму пригласили с очень большой натяжкой. Скорее всего потому, что он является полукровкой, а не чистокровным негром.

Я медленно, почти церемониально, протянул руку и взял револьвер. Рукоять была холодной и невероятно тяжелой. Не столько от металла, сколько от того, что она символизировала. Вес выбора. Вес точки невозврата. Убей и замажешься навсегда…

Я поднял оружие. Мужик у стены, поймав движение, мутно взглянул на меня. В его глазах не было страха, лишь пустота и наркотический туман. Он не понимал, что происходит. Для него это было просто еще одним странным сном.

И это ещё один акт спектакля. Сколько его раз убивали за время приёма? Сколько кандидатов, столько и убийств. В него стреляют, он картинно взмахивает руками и падает… падает на кирпич, который светлее остальных!

Из-под него брызжет заложенная кровь, а потом тело картинно сползает по стене, оставляя красный след.

— Не надо, сэр, — проговорил приговорённый невнятно, с трудом выталкивая слова. — Прошу вас… у меня дети… Пощадите…

Что это? Его голова прояснилась? Или всё также не выходит из образа?

— Мир улучшается не благотворительностью, а решительными действиями, — сказал я, и постарался, чтобы голос прозвучал чужим, металлическим, идеально вписавшись в риторику действия. — Сострадание к слабому — это роскошь, которую не может позволить себе сильный. А слабость — это порок, который нужно искоренять.

Вроде достаточно пафосно. Нести чушь с пафосно-напыщенной харей — вот чем занимались европейские руководители в моём времени. Так что мне было у кого поучиться.

Я прицелился. Направил ствол в грудь, в ту самую «грязь», о которой они говорили. Чтобы стереть нарост. Чтобы очистить мир.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам, разорвав тишину сада неестественным, чудовищным звуком. Эхо раскатилось меж деревьев. Тело у стены дёрнулось и безвольно осело, на темной одежде быстро расползалось еще более темное пятно. За падением последовало картинное рисование красным на стене.

В эту же секунду снова заиграл вальс в кустах орешника. Словно музыкант ждал команды и вот она прозвучала.

Я не почувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни триумфа. Лишь ледяную пустоту и удовлетворение от правильно выполненной задачи. Я опустил руку с дымящимся револьвером.

Затем все фигуры выставили перед собой кулаки. Как по команде они раскрыли сжатые кулаки. На ладонях лежали небольшие белые шары, размером с вишню. Только у одного был чёрный шар.

После трёхсекундной паузы кулаки сжались. Руки опустились. Что это значило? Я принят? Мне сейчас вручат значок Бильдергбергского октябрёнка?

Высокая фигура в балахоне сделал шаг. Из-под капюшона на меня взглянули не глаза, а два океана абсолютного, безразличного спокойствия.

— Добро пожаловать в круг избранных, — произнес он, беря у меня оружие и возвращая в ларец. — Ваша решимость доказана. Теперь ваши враги — наши враги. Ваши цели — наши цели. И помните: сила, которую вы обретаете сегодня, проистекает из готовности делать то, на что другие не способны.

Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было таким же холодным, как рукоять револьвера.

— А теперь пойдемте. На сегодня ваша проверка закончена. С вами свяжутся и обязательно просветят о дальнейшем месте собрания.

Справа балахоны расступились, давая нам дорогу. Мы двинулись по той же траектории, по которой недавно прошёлся ещё один кандидат. Я шёл спокойно. Слышал, как за спиной раздалось шевеление. Не стал оборачиваться. И так понятно, что это «убитый негр» подготавливал стену к новой казни. Зачищал, убирал, подготавливал новый заряд краски.

Двери вдалеке распахнулись. Похоже, что заводили ещё одного кандидата. Что же, конвейер по проверке работал на отлично. Без сбоев и проволочек. Только это вовсе не был клуб. Это была всего лишь его прихожая. Актёры, подсадные утки.

Вряд ли богатеи и властители умов будут заниматься такой хренью. Время для них слишком ценно, чтобы делать такие глупости.

Меня провели коридорами до выхода, где уже ждал подготовленный чёрный автомобиль. Думаю, что за время моего отсутствия в него напихали жучков столько, сколько клопов в матрасе грязной ночлежки.

А что? Это всего лишь первый эпизод. Проверка Генри Вилсона только началась. Эх, если бы знал настоящий Генри Вилсон, что его именем и его жизнью будут так распоряжаться — тогда не стал бы сворачивать шею в своём винном погребке. А может и стал бы.

Когда я его нашёл, то он уже лежал три дня без дыхания. Нет, он сам умер, без моей помощи. Просто споткнулся на ступеньке и неудачно упал. О его смерти я тоже узнал заранее, когда готовился к перемещению сознания. Пришлось прокрасться в дом этого человека, чтобы спрятать тело, а самому нанести должный грим и взять личину предпринимателя.

Теперь Генри Вилсон тихо покоится под яблоней в своём саду, а под его именем и фамилией вступает в клуб властителей земли советский гражданин. На моё счастье Генри к этому моменту успел развестись с женой, а детей они не заимели. С родителями он давно не общался, поэтому раскрыть мою легенду было некому.

А я знал про Генри многое… Ведь именно под его маской мне предстояло наносить решающие удары. И я подготовился.

И теперь, направляя свой автомобиль в сторону Вашингтонского отеля, прикидывал дальнейший план действий. Задумался настолько, что не заметил, как за мной увязалась полицейская машина. Только когда врубился «матюгальник» и засверкали проблесковые маячки.

— Водитель Бьюика Ривера, съезжайте на обочину и заглушите мотор! — послышался громкий голос.