Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 18

Мои связи помогли с помощью телефонного звонка выторговать одиночную камеру задержания. Не очень сильно хотелось встречать утро в компании обоссанного наркомана и трёх размалёванных проституток.

Не то, чтобы я считал себя выше их, но лучше провести ночь в относительной тишине, чем в беспокойных выкриках на отходняке и бесконечной болтовне шалав.

Когда я улёгся на узкую койку первую ночь за решёткой, то невольно вспомнил великого и ужасного Майка Тайсона. Как того обвинили и засадили на шесть лет за похожее «изнасилование». Вспомнилось растерянное лицо Железного Майка. Вроде бы только вчера он держал этот мир за яйца боксёрской перчаткой, а сейчас его хотят упечь за решётку лет на шестьдесят. Да-да, ему грозило шестьдесят лет!

Летом девяносто первого года у Майка Тайсона был лишь ветер в голове и кулаки, снова ставящие мир на колени. После победы над Раддоком он уже чувствовал вес чемпионских поясов на плечах, хотя те пока пылились у других. Жил на разрыв: ночи в клубах, пойло и порошок по ноздре, девушки, липли к нему, как мухи к мёду.

Восемнадцатого июля его занесло на «Мисс Чёрную Америку», сказать пару казённых слов в камеру. А вокруг тут же завертелась стая красоток, глаза блестят, улыбки слишком белые. Самой настырной была Дезире Вашингтон, юная, свежая, прямо персик. Позже Тайсон вспоминал: «Во время перерыва я обнял её, предложил пересечься после конкурса. Она хихикнула и согласилась. Я даже ляпнул: захвати соседку по номеру, устроим тусовку на троих».

Не знал ещё Железный Майк, что эта ночная «тусовка» станет петлёй, которая затянется на шее.

За полночь Тайсон подкатил за знакомой, и они рванули прямиком в его отель. По словам боксёра, они начали обниматься ещё в лимузине. А что? Тёплое, тёмное заднее сиденье, город за стеклом мелькает огнями. Прямо романтизьм в его дорогом проявлении.

В номере же был неспешный разговор, скользящий по поверхностям, а потом нарисовалась постель. И вряд ли девушка сама сняла трусики и не знала, что что будет дальше. Но точно одно: Майк действовал как слон в посудной лавке. Когда Дезире попросила отвезти её обратно в гостиницу, уставший, раздражённый боец огрызнулся и послал её куда подальше.

Девушка выскочила из номера, как пробка из шампанского. Внизу, у лимузина, она, по словам водителя, буквально сотрясалась от злости, шипя, что Тайсон «вообразил себя невесть кем». Через неделю на Майка упало обвинение в изнасиловании.

Дезире сразу подала в полицию и стала медиа-звездой: первые полосы, интервью, сочувствующие взгляды. Промоутер Тайсона, вездесущий Дон Кинг, пообещал всё утрясти. Попытка закидать деньгами провалилась и во многом по вине самого Кинга. Дело набирало обороты, и Майку срочно понадобилась серьёзная защита.

И здесь снова вступил Кинг. Пользуясь тем, что Тайсон в судах не разбирался, он протолкнул своего адвоката Винса Фуллера. Тот был acом в финансовых делах, но в окружном суде никогда не работал. Просто Кинг был должен Фуллеру денег и решил убить двух зайцев — отдать долг работой.

Судя по всему, даже обвинители сами до конца не верили в историю про изнасилование. Картинка не сходилась вообще! Слишком много странностей висело в воздухе. Дезире сама приехала к нему глубокой ночью, в номер, но потом клялась, что ни о чём таком даже не думала. Чувствовала исходящую от него угрозу, но почему-то не сбежала сразу, а осталась поболтать. И самое главное — на ней не было ни царапины, хотя её собеседником был человек, способный одним ударом разбить камень.

К тому же, Вашингтон играла свою роль слишком уж старательно — каждый раз добавляла в показания новые сочные детали, работала на публику с мастерством голливудской звезды. И публика велась. Девушку выставили невинной жертвой, а Тайсона — исчадием ада, чья репутация и без того пахла серой. Всё теперь должно было решиться в зале суда, где девятого сентября того же года началась игра, ставшая для Майка боем не на жизнь, а на смерть.

Тайсон уже почти смирился с тюрьмой. Ему светило до шестидесяти лет! Да-да, такую цифру выписали обвинители, накрутив «извращенные действия» и «удержание силой». Судили его в Индианаполисе, городе, где к чернокожим испокон веков относились со сдержанным холодком. А над процессом стояла судья Патриция Гиффорд, которую за бескомпромиссность звали Вешательницей. Обвинение работало чётко, как швейцарские часы, ведь для них это был шанс войти в историю. В составе присяжных чернокожий был всего один, что лишь укрепило Майка в мысли: его травят за цвет кожи.

Его же защита просрала всё, что можно. Миллионы долларов ушли в пустоту. Адвокат Фуллер, с первого взгляда возненавидевший подзащитного, даже не пытался его контролировать. Тайсон наговорил с трибуны такого, что только затянул петлю. Сам Фуллер, получая бешеные гонорары, за глаза называл Майка «животным и дураком». Ключевых свидетелей защиты к делу не допустили, зато обвинение виртуозно сыграло на публику. Прокурор Грег Гаррисон разыгрывал из себя праведника, клялся, что дело вызывает у него «священную дрожь».

Когда присяжные ушли совещаться, исход был предрешен. Вердикт: виновен по всем пунктам. Гиффорд, учтя формальные смягчающие обстоятельства, вынесла приговор: шесть лет. Апелляцию отклонили. Великий боксёр отмотал три года и вышел по УДО. Он вернулся в ринг, снова стал чемпионом, но прежний Майк, что держал мир за яйца боксёрской перчаткой, остался в тюремной камере.

Он потускнел, потерял ту дикую скорость и мощь, что была раньше. Впереди были позорные укусы Холифилда, новые проблемы с законом, долги и распад. В моём времени у Железного Майка вроде бы всё относительно наладилось: он легально выращивает коноплю и хочет вернуться в спорт ради выставочных боёв. Он до сих пор утверждает, что невиновен: «Я буду утверждать это до конца своих дней: я не насиловал Дезире Вашингтон. Ничего такого не было. Она знает это, и Всевышний знает это, и это останется на её совести до конца её жизни».

Вот и я знаю, что никакого изнасилования не было, но вот как это всё доказать судье?

Впрочем, это уже была отчасти не моя забота, а забота адвоката Роя Кона. А уж в успехе этой «большой белой акулы» в мире юристов можно было не сомневаться. Тем более, что я рассказал ему на встрече всё, что только мог о нашем «загадочном ночном происшествии» после ужина с боксёром Джо Фрейзером и его тренером. Конечно же не мог не упомянуть и Генри Киссинджера в этом ключе.

Рой мне не раз говорил, как в своё время молодому Дональду Трампу: «Атакуй, контратакуй и никогда не извиняйся!» В основном на этом строились многие его защиты. Бескомпромиссный и скандальный адвокат семидесятых. Мы с ним быстро сошлись на волне понятий о чести и достоинстве. С Роем мы познакомились уже давно, почти сразу же, как я вступил на земли, прежде принадлежавшие индейцам. Я посчитал важным свести знакомство с таким нужным человеком. Ведь дела, которые я собирался проворачивать в Америке трудно назвать законными, так что мне поневоле пришлось «подстилать соломку».

И отчасти это «подстилание» дало свои результаты — полицейские узнали, что я на короткой ноге с Джоном Бойлом, которого уже успели прозвать «охотником на маньяков». Да-да, тем самым полицейским, напарник которого осматривал мой украденный «Бьюик» с жучками. Джон Бойл сказал за меня своё веское слово и в среде полицейских за мной закрепилась метка «неприкасаемого». То есть, меня не били, не вытаскивали необходимые сведения, не привязывали к стульям и не загоняли иглы под ногти. Полицейские тоже люди, и они умеют быть благодарными за помощь.

Со стороны преступников, с которыми я сидел в одной камере и дожидался вызова на суд, тоже ничего не прилетало. Ну, с этой стороны уже постарались распространить информацию «Чёрные пантеры». Никому не хотелось связываться с ребятами, у которых очень хорошая память и которые вряд ли забудут оскорбление своему другу.

В общем и целом, ожидание суда было для меня своего рода небольшим отпуском. Да, было давление со стороны прокурора, были попытки подсадить человека в камеру, чтобы тот меня разговорил, но… Мой преступный опыт в прошлом щёлкал этих ребят как семечки. Особо мне гордиться нечем, но для выживания приходилось обучаться существовать в разных сферах.

Как и в случае с Тайсоном СМИ начало раздувать этот случай с невероятным размахом. Однако, к делу подключились не только продажные СМИ, но также и те, кто желал мне добра. Статьи с разоблачением и новыми обвинениями приносили в камеру регулярно. Ребята в камере даже начали делать ставки на то, что журналисты придумают дальше.

Допросы, расспросы, вызовы, побудка и отход ко сну. Рутина жизни за решёткой, к счастью, была недолгой. По всей видимости, кое-кто ускорил процесс и всего через месяц меня привезли на суд.

В зале суда скопилось немало народа. Может быть сотня, если не полторы сотни. Я заметил среди сидящих и полицейского Джона Бойла, и боксёра Джо Фрейзера с его тренером. Иные знакомые лица смотрели, как я вхожу в двери.

Бывший швейцар, а нынешний мой водитель Гарри приветственно помахал рукой, когда меня ввели в зал суда. Я подмигнул ему в ответ.

Перед судом я тщательно побрился, меня подстригли, привезли нужный костюм. В общем, выглядел я ничуть не хуже сногсшибательной Джил Сент-Джон. Не так ослепительно, как эта рыжеволосая фурия, но по крайней мере презентабельно и вовсе не как злостный насильник, так и норовящий куда-либо пристроить свой агрегат.

Представляющий мою защиту Рой Кон со своим носом-картошкой тоже был одет с иголочки. Нам ведь нужно было соревноваться в обаянии, а также очаровании с одной из голливудских красоток. А это, скажу я вам, задачка не из лёгких.

Я скользнул взглядом по двум рядам присяжных заседателей. В основном женщины старшего и преклонного возраста. Это не есть хорошо. Если миссис Джилл разыграет свою партию чересчур успешно, то я могу и вернуться в камеру. А у меня на этот счёт другие планы. У меня мир скоро должен вспыхнуть. Чего же я за решёткой-то отсиживаться буду?

Нет, господа присяжные заседатели, у меня на этот счёт совсем иные мысли!

Явился судья и началось цирковое представление, только без коней и прочей живности. А вот клоунов и жонглёров репликами было предостаточно…

Итак, началось…

Миссис Джилл Сент-Джонс словно ожившая обложка журнала. Рыжие волосы уложены в идеальную волну. Глаза, подведённые так, чтобы подчеркнуть опухшие от «бессонных ночей» веки, блестят неестественной влагой. Она не говорит, а будто вещает, голос то дрожит, как струна, то обрывается в театральном шёпоте, и судебный пристав вынужден просить говорить громче.

— Он… он казался таким галантным за ужином. С мистером Фрейзером и тем… дипломатом. Я думала, он человек чести. А потом, в его номере…

Она описывает тени, страх, насилие. Её пальцы, тонкие и изящные, сжимаются в кулачки, будто вновь пытаются дать отпор. Она демонстрирует эти самые ногти — орудие её «отчаянной борьбы». Под ними, говорит она, остались частички его кожи.

И кожа с остатками крови является одной из самой значимой улик! Капли и кусочки моего грешного тела!

— Он был как зверь. Сильный, неумолимый. Я пыталась кричать, но звук застревал в горле. Я царапала его спину, плечи… Он только смеялся сквозь стиснутые зубы!

Каждое слово проходит ударом кисти по холсту преступления. Миссис Сент-Джон пишет картину, где она является невинной жертвой, а я — чудовище из ночных кошмаров. Вздохи сочувствия катятся по рядам, особенно со стороны почтенных матрон из состава присяжных. Одна даже вытирает слезинку платочком.

А я сижу. И наблюдаю.

Мои руки сложены одна на другой, ладонь на ладони. Дышу ровно и глубоко, как учил меня один старый карточный шулер — чтобы сердце не выскакивало из груди и не выдавало блефа. Я смотрю на Джилл не с ненавистью, а с холодным, почти научным интересом. Вот она заламывает руки — классический жест, позаимствованный из мелодрам пятидесятых. Вот её голос срывается на самой высокой ноте обречённости — явно отработанно перед зеркалом. Она хорошая актриса. Очень хорошая. Но сегодня она играет не ту роль.

Прокурор, паладин в дешёвом костюме, вскакивает после её показаний, будто получив благословение свыше. Его речь вряд ли уступает по экспрессии предыдущему оратору.

— Высшая мера наказания! — гремит он, и его палец, обвиняющий и прямой, как шпага, направлен на меня. — Общество должно быть защищено от таких, как Генри Вилсон! Он использовал своё положение, свои связи, чтобы заманить, осквернить и сломать невинную женщину! Он — волк в облике человека! И от него должно было избавлено наше общество! Только электрический стул станет уроком для остальных прохиндеев, которые решат покуситься на самое святое — на женщину!

Он говорит о морали, о святости женской чести, о том, что даже мои «благородные» знакомства — лишь фасад, скрывающий подлинное, животное нутро. Он требует, чтобы суд сделал из меня показательный пример для остальных мерзавцев! В общем, только электрический стул и никак не меньше!

Мой взгляд скользит к Рою Кону. Он не записывает, не суетится. Он откинулся на спинку стула, его лицо выражает лишь скучающее равнодушие, лишь в уголках глаз прячется хищный, понимающий блеск. Он ловит мой взгляд и едва заметно подмигивает. Спокойно, Генри. Пусть воют. Скоро будет наша песня.

Я не волнуюсь. Во мне нет ни дрожи, ни сожаления, ни даже гнева. Есть только абсолютная, ледяная ясность. Я знаю, что под ногтями этой «невинной жертвы» — не моя кожа. Я знаю, что в тёмном номере был не я. Я знаю, что настоящий зверь, оцарапанный её ногтями, сейчас нервно курит у служебного входа, готовый по моему сигналу войти и разнести этот карточный домик в клочья.

Пусть прокурор требует хоть десять электрических стульев. Пусть Джилл льёт слёзы, от которых пахнет глицерином. Их спектакль всего лишь гром во время грозы. А в кармане Роя Кона притаилось безмолвная, но беспощадная молния.

Пока она, всхлипывая, демонстрировала суду образцы с «кожей насильника», извлеченные из-под её ногтей, Рой Кон только снисходительно поправлял галстук. Он ждал своего часа, как старый пёс, позволяющий щенкам налаяться вдоволь.

В качестве свидетелей были приглашены Джо Фрейзер, который описал тот вечер. Боксёр с присущей ему прямотой описал, что никаких поползновений с моей стороны не было и что всё прошло мирно и тихо. А также охарактеризовал меня как весьма положительного и полезного для общества персонажа. В общем, не надо меня на электрический стул, я ещё пригожусь.

Потом были показания прислуги отеля. Люди не рискнули говорить неправду — к ним обратились с «очень убедительной просьбой» говорить только правду и ничего, кроме правды.

Когда настал наш черёд, то Рой поднялся неспешно, с театральной усталостью человека, которому предстоит разоблачить жалкий фарс.

— Госпожа Сент-Джонс утверждает, что в темноте отчаянно сопротивлялась, — его голос, грубый и нарочито медлительный, заполнил зал. — Царапалась, как кошка. И, якобы, оставила на своём обидчике следы. Весьма убедительные следы.

Он сделал паузу, давая присяжным в очередной раз мысленно взглянуть на эти жалкие соскобы в пробирке.

— У моего клиента, как видите, лицо чистое. Спина тоже без следов царапин. Осмотр в участке это подтвердил. Возникает простой вопрос: а что же, собственно, она царапала? Может, потолок?

В зале прокатился сдержанный смешок. Судья стукнула молотком, но смущённая улыбка уже мелькнула на лицах нескольких присяжных.

— У обвинения есть вещественное доказательство, — продолжил Рой, и в его тоне появились стальные нотки. — У защиты оно тоже есть. И оно куда нагляднее.

Он кивнул мне и вытащил конверт, извлёк увеличенную фотографию. На ней была спина. Мускулистая, чёрная, испещрённая свежими, красными полосами — точь-в-точь как от женских ногтей.

— Это Том, — сказал я громко и чётко, пока Рой проносил снимок перед присяжными. — Парковщик отеля. Снимок сделан на следующее утро после вечера, который миссис Сент-Джонс так ярко описала. Я в тот вечер не стал задерживаться с пришедшей в номер актрисой, а попросил заменить меня Тома в постельных делах. Брезгую я как-то заниматься сексом с актрисами. У многих вся карьера проходит через постель, так что…

В зале повисла гробовая тишина. Джилл побледнела.

— И раз уж мы заговорили о «вещественных доказательствах», — Рой вернулся к столу и взял в руки официальный бланк, — то вот результат экспертизы. Группа крови в образцах из-под ногтей миссис Сент-Джонс… — он снова сделал драматическую паузу, — не совпадает с группой крови моего клиента. Зато идеально совпадает с группой крови мистера Томаса Джексона, того самого парковщика.

В зале вспыхнул гул. Прокурор вскочил, что-то крича о недопустимых доказательствах, но было поздно. Рой уже вызвал в зал самого Тома. Тот, смущённо потупившись, подтвердил: да, была девушка в номере. Да, было темно, и женщина, которая сама пришла, уже лежала в постели совершенно обнажённая. Да, мистер Вилсон попросил оказать ему услугу и подменить в постельных утехах его самого. Да, Том думал, это просто надоедливая поклонница его босса, которая хочет забеременеть и женить его на себе. Так сказал Генри Вилсон, когда платил сотню долларов. И да, Том не ожидал, что та окажется такой… дикой.

И что после соития она почти сразу же оделась в потёмках и выскользнула из номера, даже не поцеловав на прощание. Неблагодарная такая, а ведь Том старался!

Лицо Джилл Сент-Джонс из белого стало землисто-серым. Её великолепная игра рухнула в одно мгновение, рассыпалась, как карточный домик от правды, которая оказалась грязнее и пошлее любой выдумки.

— Ты! Ты! Негритянская сволочь! Я… я была под негром… — женщина упала на свои сложенные руки, её плечи затряслись в рыданиях.

Судья Малфорд смотрела на этот цирк с каменным лицом, но даже в её глазах читалось холодное презрение — теперь уже к обвинению. Прокурор вытаращил глаза и даже забыл ими хлопать от поворота. Когда присяжные с ледяными глазами удалились, я уже понимал, что возвращаться в камеру мне не придётся. Они совещались меньше получаса.

— Не виновен!

Слово прозвучало как хлопок двери камеры, открывающейся наружу. Я вышел из зала суда на свободный воздух, который пах не тюремной сыростью, а бензином, пылью и бесконечными возможностями. Мир, который должен был скоро вспыхнуть, ждал меня.

А Джилл Сент-Джонс и её карьера медленно и верно отправились туда, куда она так старалась отправить меня, — в небытие позора. И вот ни капли её не было жалко. Ни капелюшечки!