Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР

Глава 23

Десять лет понадобилось нам с Эдвардом Кеннеди, чтобы навести более-менее относительный порядок. Мы пережили около тридцати покушений, причём не все обошлись без повреждений. Увы, Эдварду пришлось распрощаться с кистью левой руки, когда сработало взрывное устройство, заложенное в стоящую рядом машину.

Однако, это не испугало «Стального Эда», как окрестили его американцы. После выписки из больницы он с утроенной энергией принялся перекраивать устоявшийся порядок. Продолжил дело своих убитых братьев.

Эти десять лет стали годами «Великого Перелома». То, что мы называли реформами, было мирной революцией, плавной, но необратимой, как течение могучей реки, меняющей русло. Сенат, где ещё недавно заседали лоббисты от сталелитейных корпораций и Уолл-стрит, теперь был ареной жарких споров о нормативах для только что созданных рабочих советов на заводах «Дженерал Моторс».

Мы проводили национализацию шаг за шагом, сектор за сектором, выкупая акции у акционеров по справедливой, установленной государством цене. Сопротивление капитала было ожесточённым, но уже не вооружённым. Воровской капитал, как вода, искал щели, чтобы утечь. Многие утекли. Мы не препятствовали. Нам были нужны не деньги убегающих, а их заводы, их земля, их железные дороги.

Именно в это время проявился истинный, стальной характер Эда. Он провёл через Конгресс «Акт о народном образовании», который увеличивал финансирование школ, и также ломал их элитарную структуру. Теперь дети рабочих и фермеров из Айовы учились по тем же программам, что и отпрыски бостонских браминов. Университеты, эти цитадели старого порядка, открыли свои двери и библиотеки для всех, кто мог и хотел учиться. Эдвард, с его пустым левым рукавом, закатанным ниже локтя, стал живым символом этой новой, суровой справедливости. Его имя было на устах у каждого — одни произносили его с благоговением, другие — с ненавистью, стиснув зубы.

А я занимался другим. Пока Эдвард перестраивал страну, я работал с людьми. Объездил всю страну, от забастовочных пикетов в Питтсбурге до обнищавших хлопковых плантаций Алабамы. Наша сила была в пробуждении сознания. Мы создавали сеть народных комитетов — на фабриках, в доках, в университетских городках. Они были глазами, ушами и руками революции, её живой тканью, которая постепенно замещала собой отмирающую плоть старого государства.

Однажды поздно вечером, когда мы с Эдом в его кабинете подводили итоги очередной бурной сессии, он вдруг отложил папку с документами и посмотрел на меня усталыми, но острыми глазами.

— Знаешь, Пол, что самое сложное? — спросил он, глядя на огни ночного Вашингтона за окном. — Не только сломать старое. А ещё построить новое так, чтобы оно не стало зеркальным отражением старого. Чтобы власть народа не превратилась в тиранию большинства. Чтобы справедливость не стала унылой уравниловкой. Мы идём по лезвию бритвы.

— А что держит баланс? — спросил я.

— Конкуренция идей, — без раздумий ответил Эд. — Не капитала, а именно идей. Открытые дебаты. Право на ошибку и право её исправить. Может, это и есть наша новая конституция. Не на бумаге. В умах людей. Эх, а тут ещё с космической программой затык пошёл… Денег туда нужно вбухать огромное количество, а вот будет ли толк от этого? А как раз сейчас деньги нам нужны…

Именно тогда я вызвал к себе Джона Гленна, чьё имя, как и имя Эда, было овеяно славой. Правда, славой несколько иного рода — славой покорителя космоса, общенационального героя. Эх, если бы можно было его свести с Гагариным, то такие бы дела стало бы возможным проворачивать с этими двумя космическими героями, но увы, Юрий Алексеевич к этому времени погиб.

— Джон, — сказал я, глядя на его умное, иссечённое морщинами лицо. — Ракеты пока больше не станут летать на Луну. У нас другая миссия.

Он понимающе кивнул. Его давно глодала тоска от бесцельности — что покорять, когда земные дела в таком запустении? И даже сенаторство не так сильно увлекало, как полёт в космос. Поэтому мы с Эдвардом решили, что лучшее применение Джон получит как раз в космической области.

— Мы перепрофилируем НАСА, — продолжил я. — Из орудия престижа переделаем в инструмент выживания. Нам нужны спутники, которые будут следить не за русскими ракетами, а за нашими урожаями, за движением кораблей, за лесными пожарами. Нам нужны технологии, которые дадут энергию и пищу каждому, а не флаг на безжизненном грунте. Нашей новой фронтовой линией стану научные лаборатории и опытные поля.

— Мистер Вилсон, а как же космос? — спросил тогда Джон.

— Космос от нас пока никуда не денется. Мы ещё в него вернёмся. Наберём разбег и прыгнем так высоко, что пощекочем пятки Богу.

— Ха-ха, славно сказано, мистер Вилсон. Я сам в своё время говорил, что присоединился к проекту, потому что это, скорее всего, единственный раз, когда меня хоть как-то подпустят к раю.

Да, это был рискованный ход. Мы отказывались от звездной гонки, что многие сочтут капитуляцией. Но я видел дальше. Нашей революции нужен был прочный фундамент. Нужно было накормить, одеть, дать работу и надежду миллионам человек, которые смотрели на нас с ожиданием.

А «Стальной Эд» в это время вёл свою битву в Конгрессе, превращённом в подобие древнеримского форума. Его оппоненты, поначалу уверенные в своём красноречии и связях, дрогнули под напором его непоколебимой логики и той тихой, леденящей страсти, с которой он говорил о социальной справедливости. Он уже был не просто сенатором. Он был совестью нашего движения, его моральным стержнем. Его пустой рукав был самым громким аргументом в любой дискуссии.

Самые страшные покушения были позади. Впереди была будничная, титаническая работа по созиданию. И мы были готовы к ней. Все люди: от Эда с его стальной волей до последнего шахтёра из Западной Вирджинии, который впервые в жизни голосовал не за «джентльмена от сборища богатеев», а за своего же товарища по участку.

Надо сказать, что к этому времени в СССР развилась промышленность. Колхозы взяли пример с китайских коммун и перестали быть разваливающимися образованиями, а превратились в крепкие хозяйства, где каждый мог считать себя равноправным собственником, а не просто временным рабочим.

Даже автомобилестроение наладилось так, что могли соревноваться с немецкими заводами. Вот что значит — не начислять себе полуторамиллиардные бонусы в бытность директором «Автоваза», а всю прибыль распределять между людьми и вкладывать в производство.

Да и другие отрасли тоже начали развиваться и расти, когда с капиталистической стороны перестали возникать препоны. Америка сама встала на коммунистические рельсы, так что, худо-бедно, но развитие народов продолжалось.

Произошло это не в одночасье и не по указу сверху. Мирная революция в Америке стала тем толчком, что выбил пробку из законсервированного сосуда. Когда исчез образ внешнего врага в лице «империалистических Штатов», а вместо них возник Союз Американских Социалистических Республик, вся идеологическая надстройка СССР начала тихо, но необратимо трещать по швам.

Первыми это почувствовали не в Политбюро, а в цехах и НИИ. Новость о том, как рабочие советы в Питтсбурге модернизировали сталелитейный цех, сократив вредность и в полтора раза подняв зарплату, передавалась из уст в уста. Эти истории были как глоток свежего, запретного воздуха. Идея, что инициатива может идти снизу, перестала быть крамолой. Она стала предметом жаркого обсуждения на собраниях и съездах.

Местные советы народного хозяйства вдруг начали оживать. Стали говорить о том, что действительно нужно, а не просто передавали бесконечные отписки и накрученные отчёты.

Учёные и инженеры из разных областей страны требовали права создавать свои опытные лаборатории, не дожидаясь месяцами разрешения из Москвы. Колхозы Украины и Кубани, окрылённые успехами китайских коммун и американских сельхозкооперативов, начали объединяться в агро-комбинаты, сами налаживая переработку и сбыт, минуя бесконечные инстанции Министерства сельского хозяйства.

Партийная верхушка сначала покачала головой, но потом, взвесив все «за и против», решили пойти на эксперимент. А всё почему? Потому что глобальный враг исчез. А значит, исчез и главный аргумент для жёсткой централизации — «осаждённая крепость». Да и молодая американская Коммуна, с её экономической и технологической мощью, открыто предлагала сотрудничество, а не конфронтацию.

Нет, остались небольшие островки капитализма, но они были настолько чахлыми, что даже не стоило им уделять много внимания. Однако, окончательно выпускать из-под надзора их было нельзя. Таким только дай волю… Закрутится по новой и пойдёт коту под хвост вся работа по совершенствованию человека.

К тому же в СССР на полную раскрутился проект «ОГАС», предложенный в этом времени Виктором Глушковым и погребённый под бюрократией в моём времени. Советская модель интернета начала действовать и приносить свои плоды. Да, многим бюрократам это не понравилось, так как им было предложено или работать, или покинуть насиженное место. Приписками и преувеличениями уже не позанимаешься — суровый рунет на раз-два вычислял подобные извороты. В итоге большинство чиновников предпочло вкалывать, а не просто делать вид и штамповать никому не нужные отчёты.

Неожиданным сюрпризом стал неформальный визит Джона Гленна и группы американских учёных в закрытый академгородок под Новосибирском. Они привезли с собой чертежи и расчёты. Расчёты по совместной разработке новых материалов и систем жизнеобеспечения для лунной базы — проекта, который теперь стал общим, а не предметом гонки.

И это было шоком для всего мира! Шок от осознания, что лучшие умы стран, могут работать не из-под палки, не на оборону, а на общую мечту, на равных с коллегами из-за океана.

С этого момента лёд тронулся с невероятной скоростью. Плановая экономика не была отменена — она была гибридизирована. Появились «зоны свободного поиска» — целые научно-производственные кластеры, где учёные, инженеры и рабочие могли сами определять направления разработок и делиться прибылью. Эффект был подобен цепной реакции. «Застой» сменился бумом изобретательства. Знаменитые советские «шарашкины конторы», наконец, получили прямой выход в свет.

Но самое главное изменение произошло в людях. Исчезла та самая настороженная пассивность, которую мы с Эдом заметили в первых поездках. В магазинах, пусть и без капиталистического изобилия, исчезли унизительные очереди — систему распределения перевели на умные карты и логистику, позаимствованную у американских кооперативов.

На улицах появился цвет, индивидуальность в одежде — не как вызов системе, а как будто так и надо. Телевидение перестало быть унылым рупором агитпропа, в эфир вышли острые дискуссии, молодые рок-группы, независимое кино. Под надзором соответствующих органов, конечно. Ведь если есть христианский рок, то почему не может быть коммунистического?

Под влиянием Шелепина и Семичастного СССР не стал копией американской Коммуны. Он сделал нечто большее — он собрал в себе всё лучшее, переработал и на выходе начал давать слегка иное, улучшенное формирование. Он взял от прежней системы её мощь, дисциплину ума и социальную справедливость, привил к этому стволу дикий, свободный побег инициативы, предприимчивости и горизонтальных связей. Получился гибрид невиданной прочности и жизнеспособности.

Так как людям надо показывать пример, то я женился. Да-да, женился на боевой подруге по имени Светлана. Мы договорились о том, что не будем узнать прошлое друг друга. Что было в прошлом, то в прошлом и осталось. Конечно же я знал, что у неё была вся информация на Петра Анатольевича Жигулёва, под личиной которого я вошел в этот мир. Вот только я ничем не выдавал, кто на самом деле скрывается внутри бывшего советского инженера. Просто человек, который захотел изменить мир.

Взял и захотел изменить мир…

Такая версия была удобна для всех и Светлана сделала вид, что её это вполне устраивает.

Про любовь никто не заикался. Мы были людьми стреляными, прожжёнными и повидавшими многое. Зато было огромное взаимоуважение и готовность в любой момент прийти на помощь. Мы были боевыми товарищами, а это уже немало. К тому же, хороший секс вносил немало приятных моментов в напряжённый график.

И график стал ещё напряжённее, когда на свет появился Александр. Алекс Вильсон был крикливым и непоседливым мальчишкой. Зато он стал самым дорогим на свете созданием, которое мы с женой взялись опекать. Правда, спустя три года родилась ещё и Анна, так что часть опеки от Александра перешло к Анютке.

Да, мы специально выбрали такие имена, чтобы они были нормальными как для американцев, так и для русских.

Когда же Анне исполнилось четыре года, мы решили в свой отпуск съездить в СССР. Тем более, что нас уже пару раз приглашали посетить его. Приглашения были не совсем официальными и направлялись по своей сути Светлане, но я тоже о них узнал. Она сама и рассказала.

Ведь мы решили, что между нами не должно быть никаких тайн. Кроме прошлого…

Самолёт приземлился мягко. Во время пути успели поспать, так что вышли на родную для нас со Светланой землю полными сил, хотя слегка и утомлёнными от перелёта. Алекс и Аня

Нас встретил живой, шумный, стремительный мегаполис, где пахло не только бензином и шашлыком, но и свежей краской от бесчисленных ремонтов, кофе из новых кофеен и пылью от стройплощадок новых, светлых жилых комплексов. Город, наконец-то распахнувший свои ворота в будущее. И самый сладкий запах в этом воздухе был — запах свободы, которая перестала быть абстрактной идеей и стала таким же насущным хлебом, как и сама справедливость.

Мы первым делом решились пройтись по ВДНХ. Сразу же, как только оставили вещи в гостинице «Космос», рванули смотреть на выставку достижений народного хозяйства. Благо надо было пройти всего ничего.

Сколько же всего надо было посмотреть, сколько всего надо было увидеть. Анюта и Алекс вращали головками с такой скоростью, что я даже порой боялся — как бы не отвинтились. С лица Светланы не сходила улыбка, когда мы заходили в различные павильоны и смотрели, смотрели, смотрели…

Возле павильона с надписью «Белоруссия» ко мне подошёл человек в сером костюме. Он был настолько серым и неприметным, что его лицо запросто забывалось, стоило только отвести взгляд. Он кивнул Светлане, как старой знакомой, потом посмотрел на меня. Я видел, как улыбка сползла с лица жены. Похоже, что это кто-то из прошлого.

— Добрый день, товарищ Вилсон. Рады приветствовать вас, вашу жену и ваших детей в Советском Союзе, — проговорил полуофициальным тоном серый человек. — Как вам нравится у нас?

— Весьма неплохо, — кивнул я в ответ. — Местами даже удивительно. А с кем имею честь общаться?

— Майор Филимонов, Геннадий Константинович, — ответил мужчина и вытащил корочки, на которых пропечатывалась аббревиатура «КГБ». — Простите, что подхожу вот так, но вы с семьёй приглашены на ужин в Кремль. Мне поручено доставить вас лично. Если вам будет удобно, то мы сможем отправиться прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — растерянно отозвалась Светлана. — Но мы ещё не всё осмотрели… Да и дети… Они же там заскучают.

— Не беспокойтесь. В ваше распоряжение завтра поступит один из лучших гидов по нашей столице, он покажет во всей красе все места и достопримечательности, а также расскажет обо всём, что только пожелаете. Во время ужина детей будут развлекать народные артисты Юрий Никулин и Михаил Шуйдин. Так что скучать им не придётся, — майор подмигнул Алексу и Анне.

Анютка уткнулась лицом в подол матери. Спряталась. Алекс же серьёзными глазами смотрел на подошедшего. Не пытался отойти или скрыться. Смотрел открытыми глазами на того, кого мы не ожидали увидеть.

— Ну что же, если нас приглашают, то грех отказываться, — подмигнул я Светлане. — Поедем, поужинаем?

Она кивнула в ответ.