Японская война 1905. Книга девятая

Глава 10

— Новости из Сент-Луиса? — Рузвельт встретил открывшуюся в его кабинет дверь, ожидая увидеть секретаря или на крайний случай Тафта, если тот решит доставить что-то слишком важное лично.

Но там оказался лишь Джордж Мейер. Именно этот плотный господин с бледной шевелюрой передавал президенту пожелания от финансовых кругов восточного побережья в моменты слабости Рузвельта. Последние недели он, словно оценив инициативу и жажду крови президента, старался держаться подальше. Но вот снова явился.

Неспроста. И Рузвельту очень не нравились возможные совпадения.

— Вы спросили про Сент-Луис, — Мейер плотно прикрыл за собой дверь и, не обращая внимания на появившийся на столе президента пистолет, продолжил. — Увы, пока все по-старому. Гумилев только объявил о начале атаки на город, потом были переданы фотографии поезда, кораблей на фоне городского моста и… Тишина.

В кабинете тоже повисла тишина. Оба мужчины буравили друг друга взглядами, ожидая, кто же сдастся и продолжит разговор первым.

— Господин президент, к вам прибыл английский посол… — в дверь заглянул секретарь Уильямс и растерянно замер. Значит, не он пропустил сюда Мейера, уже легче.

— Не сейчас, — Рузвельт помахал рукой и снова вернулся к своему гостю, но игра уже закончилась. Ничья. Впрочем, для первого раунда тоже неплохо.

— Мы думаем, что если бы Макаров победил, то уже сообщил бы об этом, — продолжил Мейер. — По радио, чтобы похвастаться победой. Или вашей дочери, чтобы укрепить сделку между вами и русскими.

Кажется, он ожидал, что сумеет смутить Рузвельта, но тот лишь усмехнулся. Конечно же, как только президент и его люди начали действовать, часть правды выплыла наружу. Но вот то, что Мейер и его хозяева посмели угрожать его семье — это было уже лишнее. Особенно для тех, кто ничего не понимал в военном деле. Может быть, напомнить?

— Вы идиот? — Рузвельт смерил взглядом своего гостя. Раньше образ посланника банкиров казался ему даже в чем-то инфернальным, но сейчас… Он видел замазанные синяки под глазами, неровные пятна пудры под волосами и капельки пота по границе волос. Обычный человек, который слишком много о себе возомнил и, кажется, начинал догадываться об этом.

— Как вы смеете…

— Говорить правду?

— Оскорблять!

— Говорить правду!

— Но…

— Вы идиот, если не видите разницы между этим сражением Макарова и прошлыми. А вот русские совсем не идиоты. Они транслируют свои триумфы не ради славы — им ее хватает — а чтобы усилить эффект от победы. Смутить умы, заставить сомневаться, дрогнуть… Сейчас захват Сент-Луиса никого бы не удивил, но детали могли бы позволить догадаться, чего ждать дальше. Какие потери понесли русские, долго ли они еще будут зачищать город, есть ли еще шанс спасти и вытащить дивизии, идущие с Огайо. Молчание — это часть войны. Вам бы стоило это запомнить.

Рузвельт замолчал, давая Мейеру осознать второй слой сказанного.

— Что ж, для меня и моих заказчиков время молчания прошло, — тот все понял, но все равно продолжил давить свою линию.

— И чего же вы хотите?

— Никакого мира. Вы сможете рассчитывать на поддержку американского и английского капитала. У вас есть люди — Крамп и ему подобные доказали, что они способны стоять до последнего даже без подготовки. Мы же дадим броневики, орудия, снаряды. Вы разгромите своих врагов. Заставите русских и германцев бежать с поджатыми хвостами.

Рузвельт на мгновение прикрыл глаза. Бравурная речь, но, отдавшись на волю пафоса, Мейер сказал слишком много. Конечно, желание втравить САСШ в бесконечную войну президент мог понять — почему нет, если недавно он и сам видел в этом возможность для своей страны достичь истинного величия. Он мог бы даже простить угрозу Элис: все-таки иногда слова — это только слова. И угрозы себе… Потому что упоминание Крампа было именно угрозой. Но вот остальное!

— Значит, вы понимаете, что главная цель ваших покровителей — это не наша победа, а поражение Германии и России? — спросил Рузвельт.

— Разве это не одно и то же? — попытался увильнуть Мейер.

— Вам повторить про идиота? Конечно, нет. Чтобы их победить, их сначала нужно будет втянуть в настоящую войну. Не одним коготком, а всей тушкой! Держать на грани, заставляя истекать кровью — вместе с нами истекать! — и только когда враг вольет сюда как можно больше сил, нанести смертельный удар… Впрочем, отвлечение двух великих держав и превращение третьей фактически в колонию хорошо уже и само по себе. Поэтому лично я бы еще десять раз подумал, а стоит ли в итоге даже пытаться доводить дело до формальной победы, рискуя уже чем-то помимо денег.

— Значит, вы говорите «нет»? — Мейер начал разворачиваться к двери. — Я передам ваши слова… Но не рассчитывайте, что это останется без ответа.

— Знаете, — голос Рузвельта заставил посланца банкиров замереть на месте, — генерал Макаров этой своей победой подал мне одну идею…

— Он не победил!

— Он победил. Вы же сами сказали, что моя дочь с ним на связи. То, что вы не смогли перехватить сообщение, вовсе не значит, что его не было.

— Но почему вы не действуете?

— Я действую, впрочем, не вам судить.

— Не мне, — Мейер начал потеть еще больше, но решил задержаться и собрать побольше информации для своих хозяев. — Так что за идею вам подал Макаров?

— Что иногда нужно не пугать, а просто лишить своих врагов достоверной информации.

— Вы…

— Думаю, вашим хозяевам стоит еще немного побыть в неведении.

Рузвельт поднял пистолет на уровень груди Мейера. Он не стрелял в людей с тех самых пор, как водил в бой своих Руф-райдеров на Кубе, но… Тело помнило. Мышцы напряглись, принимая отдачу, сознание отстранилось, пропуская смерть мимо себя. Перед ним лежал не человек, а враг, который хотел лишить его страны — так что не страшно.

— Господин… — в дверь снова заглянул секретарь, побледнел, но не отвел взгляд. — Мне прибраться?

— Будьте добры, — кивнул Рузвельт, проходя мимо лежащего Мейера.

Он выиграл себе немного времени, но, чтобы это было не зря, требовалось начинать действовать как можно быстрее. Заключить мир, остановить войну, и тогда, когда его врагам станет гораздо сложнее что-то изменить, можно будет встретиться еще раз. То, что он сейчас сказал «нет», вовсе не значит, что он позже откажется хорошенько поторговаться на своих условиях.

Степан Сергеевич Шереметев в последнее время полюбил вечера за возможность слушать новости. Удивительно, как же быстро он пристрастился к этой привычке.

— И чего ты австрияков включаешь, они же врут постоянно? — заметила Вера, подходя к перилам борта и пристраиваясь рядом с генералом.

Их корабль шел четвертым в строю, поэтому Шереметев позволял такие вольности. Если впереди покажется опасность, ее заметят раньше, чем она станет угрожать им. Если же их кто-то станет нагонять, тоже. А пока можно было просто наслаждаться моментом. Тем более, с тех пор как Вера стала ночевать в его каюте, отказать ей стало гораздо сложнее, чем раньше. Как будто это и тогда было просто.

— Тренирую мозги, — улыбнулся вслух Шереметев. То ли шутке, то ли своим собственным мыслям. — Они врут, а я учу себя эту ложь замечать. Почему-то мне кажется, что чем дальше, тем больше этого вранья станет и тем хитрее оно будет.

— Забавно, — Вера потянулась. — Когда другие страны начинали свои трансляции, многие считали, что время радио Макарова быстро пройдет. Новое оборудование било сильнее, позволяло говорить с людьми раньше, первыми создавая нужное впечатление, но… В итоге все сначала слушают их, но потом все равно сверяют с тем, что скажет Маньчжурия или Санкт-Петербург. И ведь те не стесняются сразу опровергать какие-то самые очевидные гнусности, что порой вбрасывают радиостанции других стран.

— Я слышал, что некоторые пытались сдвинуть свои трансляции на наше время. Надеялись, что смогут перетянуть внимание, но…

— Девять часов вечера по Санкт-Петербургу — это время, когда весь мир слушает голос России.

— Кстати, ты уже слышала последнюю глупость, что придумали австрийцы? — подобрался Шереметев. — Они рассказывали, что Макаров специально задержал свои новости о победе под Сент-Луисом, чтобы его филиппинцы успели поднять пару миллионов на Нью-Йоркской бирже. Представляешь, генерал и филиппинцы — надо же было до такого додуматься!

— Теоретически на него работают японцы, а те вполне могли бы выйти на филиппинскую общину в САСШ, — задумалась Вера. — Но все же… Кажется, некоторые готовы любые свои неприятности приписать генералу.

— Возможно, этот образ в том числе и помог Вячеславу Григорьевичу в итоге заключить мир.

— Да, сейчас все только и говорят, что о мире, — кивнула Вера. — Вот только сколько тысяч километров пришлось пройти генералу, чтобы это стало возможно? Сан-Франциско, Тусон, Эль-Пасо, Новый Орлеан — этой дороги хватило бы, чтобы несколько раз прогуляться до Парижа и обратно. Порой пытаешься представить, и даже страшно становится.

— Не только тебе… Вена не говорит это прямо, но толки, что царь может вызвать Макарова назад, их пугают.

— Если переговоры между Новой Конфедерацией и САСШ пройдут успешно, это вполне возможно.

Оба помолчали. Слухи, что президент Рузвельт и принцесса Такамори должны встретиться на границе Сент-Луиса и территории САСШ для подписания мирного договора, гуляли по всем газетам и радиостанциям. Подпишут ли, на каких условиях и, главное, чем все это обернется для всего остального мира. Все эти темы были очень интересны и каждый вечер собирали все больше и больше людей у домашних и уличных радиоприемников.

— Скучаешь по нему? — спросил Шереметев и неожиданно понял, что ревнует.

— За некоторыми делами издалека следить даже интереснее. Можно больше заметить, — Вера ответила немного непонятно, а потом резко перевела тему разговора. — Ты обратил внимание, что река начала сужаться?

Девушка ткнула пальцем в подходящие все ближе к воде горные склоны.

— Железные Ворота, — кивнул Шереметев. — Значит, мы уже почти на границе с Румынией. Скоро австрийцам будет уже не достать нас.

— Конечно, им не достать нас, даже сейчас, — фыркнула Вера. — Но я про другое. Ты когда-нибудь думал о том, что это не просто красивое место?.. Тут река пробила себе целую дорогу через горы. Представляешь, горы! Огромные Карпаты, которые когда-то были еще больше, пали перед непреклонной волей реки.

— Люди могут менять мир не меньше, чем реки, — задумался Шереметев. — Тут где-то рядом есть ущелье, а там таблица Траяна, римского императора, который точно так же пробил горы, построил тут дорогу и оставил память о себе и своих титулах, которая стоит тут уже почти две тысячи лет.

— Меньше тысячи девятисот даже!

— Все равно очень много.

— Да, люди, которые меняют мир, тоже бывают невероятны, — кивнула Вера, а потом, словно почувствовав сомнения, начавшие одолевать Шереметева, добавила. — Вот только любят-то все равно не за это. Великие дела великими делами, но близкий человек — это тот, рядом с кем твоя душа может успокоиться.

Шереметев улыбнулся.

И он улыбался, когда они высаживали броневики, чтобы захватить Сипский обходной канал и пройти пороги.

Он улыбался, когда заметил офицера в русской форме на борту встретившего их румынского дебаркадера.

Но когда этот офицер передал генералу письмо от министров Сахарова и Ламсдорфа, то улыбка исчезла с его лица.

— Что-то случилось? — встрепенулся сопровождающий генерала капитан Носков. Раньше Шереметев был уверен, что это звание уже скоро останется в прошлом, но прочитанные строки заставляли сомневаться вообще во всем, что он думал и знал.

— Вы знаете содержание письма? — посмотрел он на офицера.

Теперь было очевидно, что тот не военный, а из министерства иностранных дел.

— Вам приказано оставить все ваше оружие, технику и снаряды в ближайшем румынском городе. Его Императорское Величество пообещал, что мы не станем подвергать сомнению нейтралитет Румынии.

— То есть все-таки нас интернируют, пусть и не в Сербии!

— Будь это так, на вас было бы наложено обязательство не участвовать дальше в войне.

— Войны нет.

— Но вы же сражались… — мидовец пожал плечами. — И о вашем рейде еще будут слагать легенды, хоть вы и не станете ничего подтверждать официально. Особенно про события в Будапеште.

Взгляд офицера стал еще холоднее, чем раньше.

— Значит, разоружаться.

— Если вам будет легче, то я специально снял для этого склады в Дробета-Турну-Северине. Все ваше оружие и техника не будут потеряны, а просто дождутся, когда этот кризис разрешится.

Шереметев сжал зубы, но кивнул. Это было еще не так плохо. Вот только потом мидовец продолжил. Как оказалось, если об оружии он позаботился, то вот солдаты должны были добираться до России своим ходом. Причем одни. Чиновник в военном мундире почему-то решил, что Шереметев обрадуется, когда ему передадут тощую стопку железнодорожных билетов. Через Крайову и Бухарест он мог бы добраться до Бессарабии меньше чем за сутки.

Вот только бросать своих генерал не собирался.

— Ваше право, — мидовец как будто ни капли не удивился. — Тем не менее, надеемся, что вы не станете задерживаться слишком уж сильно. На Родине вас ждет еще одно письмо, которое, к сожалению, тут не могу вам никак передать.

— Секретность?

— Рад, что вы понимаете, — на этом не самый приятный гость раскланялся с генералом и отбыл обратно на румынский берег.

— Думаете, правда? — осторожно спросил Носков, который краем уха слышал весь разговор. — А вдруг обман? Вдруг румыны встали на сторону австрийцев?

— Письма настоящие, — Шереметев был предельно спокоен. — В любом случае, прежде чем принимать окончательное решение, я лично запрошу подтверждение у Санкт-Петербурга.

— А потом сдаваться и позорно пешком до России? — Носков постарался незаметно хлюпнуть носом.

— Сдаваться — да, но вот всего остального не будет, — мозг Шереметева, представив все происходящее как часть боя, уже нашел выход.

— И что ты придумал? — со спины к Степану Сергеевичу подошла Вера и крепко обняла.

— Я скорее просто посчитал. Билет от Дробета до Бухареста будет стоить от 8 до 30 леев в зависимости от класса вагона. Будем считать в среднем двадцать. Дальше Яссы, Унгены — еще 400 километров и еще столько же в леях…

— А сколько это в рублях?

— Курс примерно один к трем, так что в среднем билет на одного человека обойдется чуть больше десяти рублей. И еще от рубля до четырех за дорогу до Кишенева.

— Итого по пятнадцать рублей на человека с учетом еды.

— Всего тридцать тысяч рублей за весь полк, — подвел итог Шереметев. — Немалая сумма даже для человека моего положения, но генерал когда-то выделил немного денег под это назначение, так что… хватит. Люди заслужили с честью вернуться домой!

Шереметев прикинул, что все это, конечно, займет время. Все-таки в один и даже в десяток поездов ему всех будет не посадить… Но рассчитать отправку и стоянку всего по четырем станциям было проще, чем продумать логистику перед не самым большим сражением.

— Как господа поедем… — неожиданно до генерала донесся чей-то окающий говор.

Кажется, их разговор уже дошел до чьих-то ушей и начал распространяться среди нижних чинов, а те… оказались не слишком-то и расстроены подобным финалом.

Санкт-Петербург не спал, Санкт-Петербург гудел, Санкт-Петербург обсуждал последние новости, которые были тем интереснее, что в любом случае жизнь должна была стать немного лучше. Оставалось только понять как.

— Элис Рузвельт приехала на переговоры в новом платье из китайского шелка, — шептались у входа в «Мюр и Мерилиз».

Сегодня покупателей обычных тут английских товаров больше интересовали сплетни, чем блеск банок и упаковочной бумаги.

— Я слышала, что у нее синее платье, а Казуэ Такамори приехала в модели такого же фасона, только красной.

— У них обеих хороший вкус.

— При чем тут вкус! Такие платья можно было заказать, только если бы они общались до этой встречи. А раз общались, то значит и дела уже давно все обсудили. Быть миру.

— Тогда, выходит, правда, что генерал вернется?

— Жалко, что не один. А то у меня такая внучка-красавица подрастает, а он только на простушку Гагарину и смотрит.

— Не стоит так, все же Гагарины князья.

— Титул без людей, что его носят, ничего не стоит. Вот кто из Гагариных сейчас в высоких званиях? Максимум начальник какого-то университета, а это совсем не уровень.

— Вот выйдет Татьяна за Макарова, будет у них генерал.

— Если выйдет…

— Что вы имеете в виду?

— Ради блага державы царь может героя посватать и за кого-то более полезного.

— А вы что-то знаете?

— Возможно, слышала, что умные люди хотели зайти и поговорить на эту тему с Александрой Федоровной. Жена царя хоть и немка в душе, но некоторые вопросы как женщина все равно сразу понимает.

Этот разговор затих, но продолжались другие. У черного хода взятой под полицейский надзор книжной лавки Вольфа собралась совсем другая публика. Одетые попроще, больше мужчин, чем женщин, и вопросы, которые их интересовали, касались совсем не одежды или чьих-то семейных планов.