Японская война 1905. Книга девятая

Глава 5

В глубине души Шереметев очень гордился своим прорывом. Они смогли обойти условия австрийского ультиматума, не подставили сербских союзников, и теперь только и оставалось, что добраться до Родины. А если повезет, то услышать, что дипломаты Ламсдорфа смогли разрешить все недоразумения, и можно и вовсе больше не таиться.

— Трансляций из Петербурга или Маньчжурии не слышно, — связист помрачнел. — А вот Вена работает! Включать?

— Включай, — кивнул Шереметев. Он понимал, что враг может приукрашивать ситуацию в свою пользу, но тишина и неизвестность уж слишком давили. Как будто они вернулись в 19 век, когда солдаты уходили в поход и могли годами не знать, что творится в это время у них дома.

— Включаю… — связист обошел треск, писк и помехи, которые идущие за ними австрийские части нагоняли на доступные полку Шереметева частоты.

— Хш… Пш… Император Франц-Фердинанд выражает искреннюю поддержку народам Южной Америки, которые решили начать освободительную борьбу против тирании Северо-Американских Штатов…

— Вот же неймется им обсуждать другой континент, — покачал головой Шереметев. — Как будто своих дел нет!

— Также император присоединяется к протесту Лондона против милитаристской политики России…

— Это, наверно, про нас, — из соседней машины высунулся капитан Носков, отвечающий за передовой отряд.

— Генерал Макаров снова показал свою кровожадную натуру, продолжив нападения на мирные города САСШ. Тысячи трупов, разрушенные улицы и заводы, угнанные в трудовые лагеря пленные солдаты и даже обычные мирные жители. Может ли цивилизованный мир продолжать мириться со столь варварским поведением?

— Почему они говорят про генерала? Может, это какая-то старая передача? — Шереметев переглянулся с Носковым.

— Еще недавно Мемфис был мирным городом, где тысячи простых людей трудились на благо Северо-Американских Штатов и своих семей, — продолжал диктор. — Но потом пришли русские! При этом им теперь не хватает силы для честной победы, но они готовы опуститься и до подлостей. Подосланные предатели проникли на радиостанцию Мемфиса, заблокировали проходы и запустили через городские динамики свои собственные пластинки. Солдаты, которые должны были встретить врага еще на подходах, вместо обычной вечерней программы неожиданно услышали паническое сообщение, что их обошли, что город взят. Им приказывали бросать позиции и бежать! При этом десятки рот, полков и даже дивизий отправлялись на одни и те же дороги, в итоге огромная толкучка, смерти от рук своих же, потеря времени… А русские спокойно заходили в оставленные окопы, а кое-где еще и успевали подогнать броневики, окружая самые крупные столпотворения. Вот только все ли так однозначно? Мы попросили Конрада фон Хетцендорфа, которого прочат на пост начальника Генерального штаба, дать комментарий по этой победе, и он точно так же, как и мы, отмечает смену стратегии Макарова. Переход от силы к хитрости как признак слабости и будущего поражения. Возможно, Мемфис в итоге станет той первой костью, что застрянет в горле у этого царского пса!

— Да! Я знал! — Шереметев не удержался и даже подпрыгнул, потрясая кулаками. — Не мог генерал нас оставить! Не мог!

— А это что-то меняет? — осторожно спросил Носков. — Я имею в виду для нас. Все-таки Макаров где-то там, далеко. А мы здесь!

— Очень даже меняет, — Шереметев потянулся ногтями к зубам, словно планируя добавить им модный френч, но в последний момент одернул себя. — Раньше мы были одни. Раньше не было того, на кого бы я мог положиться на все сто процентов. А теперь…

Взгляд генерала повернулся с севера, куда они до этого все время уходили, на юг.

— Вы что-то придумали?

— Хитрость. Подлую хитрость, которая только подтвердит нашу слабость, — фыркнул Шереметев, послюнявил палец, поднял его и многозначительно кивнул.

— И какую?

— Мы пойдем назад. Будем считать, что все это время мы заманивали врага, усыпляли его бдительность, а теперь нанесем удар. Наша задача — уничтожить, а лучше захватить те станции, которыми они нас глушат. Если сделаем все быстро, то уже до утра генерал сможет нам ответить.

— И поможет, несмотря на расстояние?

— Генерал? Конечно.

Шереметев не стал тратить много времени на планирование. За эти дни они уже неплохо узнали возможности тех австрийских полков, что шли за ними по пятам. Хорошо надрессированные части со строгими офицерами, которые день за днем выполняли выданные им приказы и инструкции от первой до последней буквы… Слишком предсказуемо.

А вот Шереметев собирался удивлять. Одна-единственная рота при поддержке обоза, который создавал иллюзию массовости, пошла дальше. Остальные же свернули на запад. Ровно через километр от той точки, где враг с учетом его скорости должен был остановиться на ночевку. И австрийцы не подвели: все четко, все предсказуемо.

А броневики Шереметева уже обходили их десятикилометровым кругом, нацелившись на тыловые позиции, где вдали от передовых отрядов и даже основных сил, чтобы уж точно не попасть под удар врага, должны были ехать связисты. Походную башню, поднятую почти на сорок метров, было видно издалека — оставался последний рывок.

— И все же не понимаю, — тихо спросил Носков, которого Шереметев на этот раз оставил в резерве. — Почему они не используют шары? То они есть, то их нет.

— Ветер — 9 метров в секунду, — хмыкнул Степан Сергеевич. — По инструкции аэростаты можно запускать при скорости до 8 метров в секунду. Сегодня перебор, и рачительный дисциплинированный офицер, ясное дело, не будет просто так рисковать ценным имуществом.

— Так вы поэтому тогда ветер проверяли? — Носков вспомнил, с чего именно начинался этот маневр. Сначала просто пальцем, потом с каким-то прибором Шереметев на самом деле подошел к этой операции с хитростью.

— Удачно сложилось, глупо было не использовать, — Шереметев поморщился, когда сразу четыре передовых «Артура» застряли в первой линии австрийских укреплений.

Еще повезло, что сейчас зима и хотя бы грязи не так много, а то все было бы еще хуже. Эх, будь у них «Громобои», как у Макарова, насколько было бы проще. А так из-за колес они были привязаны к дорогам, а это значило — идти в лоб на самые крепкие баррикады. И мины…

Еще две машины встали — эти уже навсегда. Но австрийцы с тыла сделали всего лишь одну минную постановку, и теперь в ней зиял провал, куда медленно начали втягиваться остальные броневики Шереметева. Пулеметы ударили прямой наводкой — по пытающимся выскочить им навстречу солдатам. Пушки — по тем, кто пытался вести огонь из укрытий. Минометы — по хитрецам, что догадались спрятаться и попытаться сначала собраться.

— Аэростат сорвало! — выругался Носков, глядя, как ветер утаскивает в сторону один из двух их собственных наблюдательных шаров.

— Все-таки сильный ветер для них — это на самом деле непросто, но… — Шереметев не договорил.

Все и так было понятно: именно наведение и координация с воздуха, даже без возможности использовать радио, сделали эту операцию возможной. По проводам, иногда флажками еще чуть ли не времен турецкой войны, но офицеры-наблюдатели задавали цели для каждой из рот… И австрийцы не успели не то что вывести своих связистов, но даже уничтожить оборудование.

— Ставьте наши кристаллы, — принялся командовать Шереметев, оказавшись на месте всего через десять минут после передовых частей. — Мне нужна связь хотя бы с Кишиневом. Лучше с Петербургом, но… Как получится! И помните, время!

Несмотря на то, что они все сделали очень быстро, их просто не могли не услышать. А дальше… Обычно ночные операции не рекомендовались, и, скорее всего, у них было время до рассвета. Но как же сложно полагаться на чужие слабости! Шереметев следил, как стучат ключами связисты, как расходятся дозоры, часть из которых должны будут подготовить пути отступления, а другая — как можно раньше заметить движение врага.

Десять минут, и первый результат.

— Есть Кишинев. Они готовы передавать наш сигнал дальше.

Еще десять минут.

— Есть Санкт-Петербург.

Еще полчаса.

— Есть Маньчжурия. Правда, не Инкоу, какая-то другая башня. И у них вроде сложности, но они обещают в любом случае за час организовать связь с Америкой. Нужно просто подождать.

— Кто отвечает с той стороны?

— Шифр Лавра Георгиевича Корнилова.

— Разведка? — Шереметев улыбнулся. — Эти умрут, но сделают. Ждем!

Хотя, конечно, интересно, что же там у них такого творится.

Когда Хорунженков вытащил Дроздовского, и они повели всего два механизированных полка и четыре тысячи добровольцев навстречу шести китайским дивизиям, Корнилову казалось, что это конец. Он все равно собирался бороться, но шесть дивизий пусть и устаревшей китайской армии — это шесть дивизий.

Вот только в процессе очень быстро всплыли новые детали. И если полнокровные русские дивизии насчитывали по 18 тысяч человек, то в китайских не всегда набиралось и трех тысяч. В итоге преимущество все равно оказалось за врагом, но оно вышло совсем не подавляющим. А дальше сработала география. Из-за гор в Мукден из Пекина можно было пройти либо дав большой крюк на север, либо через низину провинции Ляонин.

По факту по одной-единственной дороге, где подстеречь врага и нанести фланговый удар оказалось просто делом техники. Аэростаты помогли вывести передовые роты, которые блокировали движение китайцев. Их артиллерия в походном порядке не успела даже развернуться, когда попала под удар основных сил, а потом Дроздовский просто предложил китайцам сдаваться.

Те мужественно отказались — пришлось еще двое суток обстреливать все очаги сопротивления, потом брать половину в плен, а половину отправлять в развернутые специально для них госпитали. Получилось кроваво, быстро и… без санкции Санкт-Петербурга — бесполезно. Как победа Дроздовского над англичанами в итоге закончилась его же заключением и новой атакой, так все было бы и в этот раз. И поэтому Корнилов предложил действовать дальше.

Отключить дальнюю радиосвязь, чтобы их не смогли остановить, а потом идти наводить порядок прямо в Пекин. По-макаровски: чтобы не просить разрешения, а просто извиниться, когда все будет сделано. Ну, или понести ответственность. Ради России было совсем не жалко. Так считал Корнилов, так считали и все остальные, и их отряд, разросшись до небольшой дивизии, усиленной захваченными английскими пушками, двинулся на запад.

Где-то там между столицами наверняка летали телеграммы и проклятья, но достучаться до пошедших в свой последний поход солдат 2-го Сибирского они никак не могли. А те без всякого сопротивления со стороны местных катили в сторону Пекина. И вот впереди показались массивные восточные ворота внешнего города. Арки, башни, вынесенные вперед барбаканы, сложенные из камня и утрамбованной земли. Во время боксерского восстания все это было частично разрушено, но к 1905 году восстановительные работы были почти завершены, и вот под флагами с желтым драконом по стенам бегали тысячи цинских солдат, готовые защитить столицу любой ценой.

И не только они. Разведчики на аэростатах заметили, как в глубине улиц появляются коробочки английских, германских и даже французских рот — позволять русским захватывать город никто не собирался. Несмотря на любые симпатии, неприязни и прочие договоренности. Как будто они планировали на самом деле подмять под себя столицу Китая… Нет, конечно, но ситуация чем дальше, тем больше начинала выходить за рамки.

Вместо дерзкого налета, который должен был разрубить узел всех азиатских противоречий, их как будто только больше стало. Тогда-то Корнилов и предложил отложить штурм на пару дней. Раз уж их все равно ждут, будет же не страшно, если они сначала прогуляются на юг и для начала возьмут под контроль порт Тяньцзинь. А вместе с ним и новую китайскую радиобашню, чтобы вернуться в эфир и согласовать свои следующие шаги хотя бы с Мелеховым…

И вот, стоило Лавру Георгиевичу получить первый отчет о том, что связь настроена, как к ним прилетело сообщение от… Шереметева. Причем Степан Сергеевич просил связать его не с кем-нибудь, а с генералом Макаровым, слухи о смерти которого, судя по всему, оказались сильно преувеличены. И это меняло если не все, то очень много… Как минимум, Корнилов и сам не отказался бы от совета, что же им делать дальше.

Штурм Мемфиса оказался самым кровавым за всю американскую кампанию. Несмотря на то, что Казуэ удалось устроить диверсию на радио и открыть нам дорогу в город, его жители все равно сопротивлялись как сумасшедшие.

— Дальше пока нельзя, — мой броневик остановили на въезде на Риверсайд-драйв.

Здесь, рядом с Миссисипи, еще встречались отряды противника, окопавшиеся в подвалах домов. И пока с ними не разберутся, посторонних под удар никто не собирался пускать. Даже меня.

— Не сдаются? — спросил я у незнакомого подпоручика из местных.

На груди у него солдатский Георгий, которые мы начали раздавать от имени Новой Конфедерации, а значит, он начинал в рядовых и сам дослужился до офицерского звания. Мнение такого точно стоит послушать.

— Нет, господин генерал. И даже хуже.

— А как может быть хуже? — заинтересовался я.

— Мы сдаемся! — из подвала ближайшего дома донесся хриплый крик. — Только, если выйдем, нас свои же из других домов подстрелят. Прикройте, братцы!

— Вот, — подпоручик поморщился.

— То, что свои в своих стреляют?

— Если бы…

По сигналу немногословного офицера его солдаты подползли ко входу в дом со сдающимися врагами, а потом высунули в дверной проем заранее собранное чучело. Я только подумал, что на фоне солнца изнутри было видно только его силуэт, как тут же загремели выстрелы… Из того самого дома, откуда только что просили о помощи! Чучело пробило около десятка пуль, а удерживающий его солдат катнул внутрь гранату и, пригибаясь, побежал назад.

— И часто так? — я покачал головой, пытаясь понять, что же должно было щелкнуть в головах, чтобы местные были готовы врать и умирать ради… Ради чего?

— В каждом втором доме, — прапорщик вздохнул. — Мы иногда берем пленных, так те сначала лаются словно собаки, а потом будто пелена с глаз спадает. Приходят в себя и понять не могут, как такое творили. Будто дьявольское помешательство.

— Или просто первый смертный грех.

— Гордыня?

— Они поверили Крампу, они поставили всю свою жизнь на его слова… Очень сложно признать, что был неправ, когда уже столько потеряно. Иногда кажется, что лучше просто умереть, но да… Это просто гордыня и высокомерие.

— Жалко их.

— Вас мне жалко гораздо больше, — я покачал головой. — Так что не спешите со штурмами. Время у нас есть, а к вечеру сюда подтянут пушки, и уже с ними каждый получит то, что хочет.

— Город тоже жалко, — прапорщик снова вздохнул. — Центральная улица же вся в руинах будет. Некрасиво.

— А вот дома точно жалеть не стоит. Во-первых, тут одни банки и особняки, которые обычным людям не очень подходят. Во-вторых, половина домов деревянные. А мы построим каменные, да этажей побольше — только красивее станет. Представьте: набережная, закованная в гранит, вдоль нее фонари и зеленая аллея, а над ними дома… В каждом этажей десять, так что там может до сотни семей жить, и по вечерам они все — мужчины, женщины, дети — выходят на улицу и гуляют, дыша свежим речным воздухом.

— А на окраинах по вечерам только дым и пепел от заводов, — тихо выдохнул кто-то из солдат.

— Заводы — отдельно, жизнь — отдельно. Мы же сражаемся не просто чтобы кого-то убить, а чтобы жить…

Вроде бы ничего такого не сказал, но тяжелая атмосфера на набережной как будто стала полегче. На лицах солдат начали мелькать мечтательные улыбки, а хмурый прапорщик долго смотрел на тот самый дом, где местные кричали про сдачу, а потом попытались застрелить тех, кто пришел им на помощь.

— И я смогу тут жить? — наконец, спросил он.

— Будет зависеть от решения совета города, — честно ответил я. — Согласится ли Мемфис выдавать квартиры военным, но… Пока еще никто не отказывался. Мы за эти преференции даем свободным городам торговые льготы. Подкупаем, так сказать, во имя справедливости. Так что выживите, ребята! И все у вас обязательно будет!

Меня проводили уже совсем в другом настроении, и только я было решил, что сегодня уже ничего интересного не случится, как меня нагнали сразу два сообщения. Первое от Шереметева, который продолжал забег по австрийским лесам и просил совета, как бы ему оттуда выбраться. И самому, и людей с техникой спасти. А второе от Корнилова, который вместе с Дроздовским и Хорунженковым собрался штурмовать Пекин! Вот же психопаты! В хорошем смысле слова, но… Все равно психопаты!

— Мы можем им как-то помочь? — рядом со мной у развернутой в Портер Билдинг башни связи стояли Огинский и Казуэ.

16 этажей позволяли нам без проблем добивать до Нового Орлеана, а оттуда до Сан-Франциско и дальше через океан до Китая… Вот же цепочка. Но именно она сейчас тонкой нитью связывала меня и моих попавших в очень непростую ситуацию офицеров. Ушедшие в самоволку полки; делающий вид, что ничего не замечает, и ждущий, чем же все закончится, Санкт-Петербург… Как их спасти и в то же время не навредить России?

— Можем ли мы им помочь? — я искал выход. — Мы должны им помочь…

Выход! Он должен быть! Он всегда есть. Если же его не видно, нужно просто сделать шаг назад и покрутить головой. Например, в Китае можно действовать не через нашу армию, а через тех, с кем мы общались раньше… Им ведь тоже этот конфликт совсем не на руку. А в Австро-Венгрии? Там нет ни контактов, ни рычагов влияния. На востоке Шереметева ждут… На западе можно было бы попытаться уйти во Францию, но по пути будут Германия, Швейцария или Италия — никто из них не захочет принимать участие в этом инциденте.

Еще шаг назад. Шереметев увел войну из Сербии, обманул австрийцев, устроив рейд по их тылам, но… Если ему нужно было просто уйти оттуда, был вариант и попроще. И, учитывая их маршрут, он все еще доступен. Дунай как дорога, где случайные гарнизоны никак не могут сдержать хорошего командира с парой десятков броневиков — доказано Людендорфом. Нужно просто найти ближайший крупный порт, собрать достаточно кораблей с припасами и…

— Готовьтесь передавать, — я взял лист бумаги, чтобы набросать и зашифровать сразу несколько сообщений.