Японская война 1905. Книга девятая

Глава 2

Элис пришла в себя пару часов назад. Ее только успел осмотреть отказавшийся отвечать на вопросы доктор, а потом в гости неожиданно заглянул Макаров. Тоже весь перевязанный, но живой. В памяти, словно в этих новомодных кинолентах, заново прокрутились все события того дня, и генерал, будто почувствовав это, сразу же спросил, что же тогда случилось.

И взгляд такой внимательный, умный и… добрый. Как будто он и не обратил внимания на те жесты, что Элис показывала человеку отца. О, как же наивна она была! Думала, что капитан Смоллет помогает ей, но тот всегда делал только то, что было нужно ему и его начальнику в Вашингтоне.

— Простите, я очень смутно помню тот день, — Элис отвела глаза в сторону.

На самом деле она помнила каждую деталь. Как сначала Смоллет выдал ей пистолет, но Макаров следил за каждым ее движением, и она не решилась на выстрел. Как потом Смоллет предлагал собрать бомбу, но тут сработали Огинский и Казуэ. Особенно чертова японка не стеснялась устроить Элис обыск при попытке зайти в одно здание с Макаровым. А устроишь скандал, так она делает невинные глаза: мол, не хочешь унижений, не иди на территорию военных. И ничего не скажешь.

Пришлось снова менять план. Капитан Смоллет начал искать союзников среди раненых артиллеристов и ремонтников из старых семей. Элис же не задавала вопросы, что происходит с теми, кто отказывается от этих предложений. В итоге они составили список мест, где часто бывает генерал, сняли рядом с одним из них помещение и начали таскать туда запчасти от сломанных броневиков. По ночам, дрожа от страха, что их в любой момент раскроют.

Элис, зная, что за ней присматривают, никогда лично не бывала в этом месте, но Смоллет рассказывал, что они собрали шасси, поставили передний бронещиток и восстановили одну побитую пушку. Ствол у нее, конечно, могло и разорвать, но капитан считал, что на один выстрел прямой наводкой его уж точно хватит. Вот только нужно было спешить. Несмотря на военный хаос, к их людям и к снятому помещению в любой момент могли начать возникать вопросы.

И тут в дело должна была вступить Элис. Кажется, можно было бы обойтись и без нее, но… Опять люди Огинского и Казуэ. Стоило Макарову куда-то собраться, как на всех перекрестках появлялись якобы случайные прохожие или сломанные экипажи, из которых в любой момент могли вытащить снайперскую винтовку, миномет или даже пушку. Нет, полагаться на случайность в такой ситуации было глупо. А вот отвлечь внимание Элис вполне могла: ей даже делать для этого ничего не нужно было, просто появиться рядом и быть собой. А в нужный момент незамеченный наблюдатель в толпе передавал сигнал по цепочке и… Все будет кончено.

Вот только, когда Элис услышала предложение Макарова договориться по-честному, она неожиданно поняла, что это на самом деле будет сделка среди своих. Русские, японцы, Конфедерация и даже чертов Новый Орлеан — они все были врагами, но своими врагами. Сколько времени она провела среди них? Вполне достаточно, чтобы понять: с ними можно договориться. По-своему!

И она попыталась остановить Смоллета, но тот плевать на нее хотел.

— Воспоминания есть только с того момента, как побежала к вам… — Элис не выдержала взгляда Макарова и заговорила. — Как в меня стреляли. Если что, я понимаю, что мисс Казуэ выполняла свой долг, и не испытываю к ней обиды.

— Я буду рад, если вы сможете помириться, — Макаров все еще буравил ее взглядом.

— Но как я смогла до вас добежать? Доктор говорит, что у меня было проникающее ранение груди, — Элис попробовала сменить тему, хотя ей и вправду было это интересно. Ей уже успели рассказать, как в случае стресса самая обычная женщина может перевернуть телегу голыми руками, чтобы достать ребенка, но… Вдруг Макаров знает больше.

— Шок, — пояснил тот, словно на самом деле в этом не было ничего необычного.

— Я часто бываю в шоке, но не замечала за собой суперсил, — попробовала пошутить Элис.

— Я имею в виду медицинский термин. Его начал разбирать еще наш русский врач Пирогов.

— Кажется, слышала о таком. Но в чем суть?

— Он заметил, что при попадании пули организм впадает в особое состояние выживания, и некоторые обычные для наших тел процессы просто останавливаются. Сердце сначала ускоряется, потом резко замедляется, сужаются сосуды, ток крови падает, и как будто это должно помочь нам спастись… Вот только тело не слишком точный и не слишком умный механизм, чтобы подумать о последствиях. В итоге органы просто начинают отключаться, и ситуация становится только хуже, так что чаще всего задача врача — не порадоваться шоку, а, наоборот, поскорее его купировать, пока он не перешел в терминальную стадию. Чем Николай Иванович и попытался научиться управлять.

— Значит, у меня был именно такой шок? — Элис задумалась.

— Бурденко, когда вас осматривал, отметил, что ваше сердце почти не билось, из-за чего вы и смогли так долго продержаться и потеряли даже не так много крови. При этом остальные органы не пострадали, так что вы попали в ту незначительную группу людей, которым… везет.

— И как он меня спас?

— Не он, — Макаров покачал головой. — Повязку вам наложил обычный фельдшер, а дать обезболивающее, запустить сердце и заклеить дырку в легком догадалась уже моя невеста. Так что вы теперь в какой-то мере ее названная сестренка. Не помните?

И снова этот взгляд. Словно он все понимает, но почему-то готов дать ей время самой все рассказать… Чертов Макаров. И его чертова невеста! Ну вот куда она полезла? Элис почувствовала, как щеку словно обожгло кипятком. Чертовы слезы!

В итоге американка так и не созналась. То ли на самом деле не помнит, то ли пока не готова, но подождем, и от ее решения будет зависеть, как мы станем дальше общаться. К счастью, для расследования ее показания были не так уж и нужны. Огинский с Казуэ успели выйти на всех исполнителей: повязать и допросить каждого, от сына бывшего владельца сахарного завода, считающего, что мы украли у него будущее, до гостя из Вашингтона с характерным северным акцентом и умением молчать даже в руках японских умельцев.

Возможно, будь я в сознании, получилось бы сработать с ними всеми помягче, но, пока я отыгрывал богатого родственника в коме, Казуэ и Огинский даже не подумали сдерживаться. Расследование провели жестко, предателей прилюдно расстреляли. Впрочем, в городе лишь недавно отгремевшей революции это было встречено с пониманием. Наоборот, в том числе и эта жесткость помогла им и Буденному сдержать толпу и не допустить худшего сценария.

Но хватит думать о прошлом, меня ждало будущее.

Я вытер выступивший на лбу пот — увы, не сегодня. Прийти в себя, вернуть силы — всем этим тоже нужно было заниматься. А пока гораздо больше, чем раньше, приходилось полагаться на своих друзей, на тех, кому я мог доверить не только свои тайны, но и будущее всего мира.

Я неспешно дошел до выхода во внутренний двор. Свежий воздух и легкая нагрузка — это то, что доктор прописал. А чтобы не замерзнуть, нужно просто потеплее одеться. Еще один плюс: несмотря на то, что двор и отделение закрыты для посторонних, во время прогулки можно было почти случайно столкнуться с нужными людьми и провести еще пару полезных разговоров.

— Вячеслав Григорьевич, — первым меня встретил Буденный. — Как вы себя чувствуете?

Семен, несмотря на погоны полковника, ничуть не смущаясь, по-простому перебрался через забор и, оглядываясь по сторонам, пристроился рядом.

— Хорошо, — я улыбнулся. Такое чувство, что рядом со мной заботливая мамочка, а не легендарный кавалерист, а в этом времени не менее легендарный броневой командир.

— А у вас тут, в больнице, как-то по-другому пахнет, — в начале разговора мы всегда немного говорили не о деле.

— И как?

— Как будто землей. Это же не из-за близости смерти? — Семен перекрестился.

— Нет, конечно, — я невольно рассмеялся в голос и тут же закашлялся. — Просто обычные дома в Луизиане из сосны строят, там смолой пахнет, почти как дома. А больницу делали из более дорогого лысого кипариса. Это как у нас, в России, на севере строят из кело, высушенной сосны.

— Кажется, я слышал. Стоят такие, почти черные стволы десятки лет — их рубят, кладут дома, и им все равно и на снег, и на дожди.

— Вот-вот. Люди живут на другом конце света, а идеи в голову похожие приходят… — я немного помолчал. — Как на фронте?

— Отогнали Макартура, но дальше, как вы и сказали, пока не идем. Держим оборону, собираем резервы.

— Как Петр Николаевич?

У меня, конечно, были и свои источники о ситуации в Калифорнии, но то, что Врангель расскажет мне или Лосьеву и чем поделится с Семеном, может сильно отличаться.

— Держится. Благодарен, что ему доверили тайну о вашем спасении. Тоже готовит резервы. Говорит, что немцы почти все ушли. Из мексиканцев — точно половина, но остались самые боевые, которые под Панчо Вильей ходят. Японцев осталось больше всего, но почти все из уехавших — офицеры, с ними явно работали точечно. Еще немецкие и японские конвои с товарами давно не приходили, даже те, что мы уже оплатили.

— А наши мексиканские запасы?

— Один раз туда пытались прислать из Мехико своего управляющего, но ему под ноги стрельнули разок, и все вопросы пропали.

— Это правильно — когда союзники наглеют, им можно и в зубы дать.

— Так, может, немцам с японцами тоже пора ответить? — Буденный нахмурился. — А то мы их составы пропускаем во Флориду, а они… Только нос от данного слова воротят!

— Поверьте, им еще придется ответить, и мы спросим вдвойне.

— А лучше поболе.

— Можно и поболе, — я улыбнулся. — Но пока они и так нам помогают.

— Тем, что силы оттягивают на себя? Так вроде и не уезжал никто от Макартура или Першинга на восток.

— От них нет, но все новые пополнения теперь едут не против нас, а во Флориду, а это немало. А еще американцы перебросили туда свой флот, чтобы ловить новые корабли с южанами, если те соберутся по морю быстро усилить свою группировку. Что в свою очередь позволило нам быстро перегнать сотни тонн грузов из порта Хьюстона в порт Нового Орлеана. Вроде бы мелочь, но мы полностью справились с дефицитом продуктов, снарядов, а после отката к городу и потери дороги на запад со всем этим было непросто.

— Интересно, — Буденный закивал, беря на вооружение новый прием.

Мы успели поболтать еще минут десять, и я начал высматривать следующего случайного гостя. Вот только оказалось, что Огинского успела перехватить Татьяна. А потом и мне пришлось возвращаться в палату и ложиться спать. Непросто быть больным при таком начальнике медчасти. И ведь даже не поругаешься!

Впрочем, мне недолго осталось… Неделя, и я буду готов официально воскреснуть. На весь мир!

Теодор Рузвельт-младший в последние дни пил все больше и больше. Тогда, две недели назад, когда враг пер вперед, когда бывшие союзники загнали его в угол, ему показалось, что дать дочери совершить подвиг — это хорошая идея. И она действительно стала героем нации, вот только исправило ли это хоть что-то? Нет! Его как держали за яйца, так и продолжали это делать. А врагов так и вовсе стало лишь больше! А вот Элис…

Он посмотрел на бокал в руке, на стену, на которой темнело уже около десятка пятен от разбитых стаканов. Надо было брать себя в руки. Но для кого? Потеря дочери неожиданно ударила его гораздо сильнее, чем он сам ожидал.

— Что еще? — он встретил Тафта взглядом исподлобья.

В последние дни военный министр взял за привычку заглядывать к нему в кабинет даже без стука.

— Вы просили доложить, как пройдут переговоры с Британией. И все, как я и говорил.

— Они ударили в спину, как только выдалась такая возможность?

— Это вы говорили.

— А вы что-то мямлили, что они нам не враги.

— Теодор, попрошу вас! — Тафт нахмурился, но быстро взял себя в руки. — Вы потеряли дочь, но она совершила подвиг! Стоит гордиться ей, а не позорить память Элис.

— Не смейте называть ее имя! — Рузвельт все-таки запустил стакан.

Тот пролетел в считанных сантиметрах от головы Тафта, а сам президент, словно ничего и не случилось, рухнул в кресло:

— Так что англичане?

— Они… — Тафт скрипнул зубами. — Они дают обязательство не мешать нам продолжать набор добровольцев или вести торговлю с севером. Их единственная цель — обеспечить безопасность своих территорий. Как только угроза чужаков на континенте будет ликвидирована, и мы докажем, что снова сильны и контролируем ситуацию — они уйдут.

— Еще бы им не уйти, если мы станем сильны, — Рузвельт хмыкнул. — Но пока они будут пить из нас все соки.

— Они не вмешиваются…

— Не пытайтесь выглядеть тупее, чем вы есть, Уильям! Они пользуются тем, что залезли к нам на задний двор, они не платят ни цента пошлин, они скупают все, что можно, давая в лучшем случае десятую часть цены… Если мы позволим им так похозяйничать хотя бы год, даже не знаю, сможем ли мы оправиться и не превратиться в очередной Китай.

— Господин президент! — Уилки тоже ворвался в кабинет без стука.

Этот в отличие от Тафта еще верен Рузвельту, но вот уважения ему уже явно не хватает.

— Что-то срочное? — президент смерил разведчика тяжелым взглядом. Верный-то он верный, но Элис погибла именно из-за него.

— Луизианцы переходят в наступление.

— Они постоянно пытаются атаковать, — фыркнул Тафт. — Стратегия у них такая, изображать активность, тратя силы на всякую мелочь.

— На этот раз идет наступление по всему фронту. Сотни атак, и в случае малейшего успеха в брешь бросаются даже не роты, а полки и дивизии. А главное, поддержка новой радиовышки в Новом Орлеане. Они отправили корреспондентов на передовую, и те ведут репортажи о наступлении в прямом эфире!

— Передача с поля на всю страну? Невозможно.

— Они передают на свою башню. Там, судя по всему, делают запись на пластинки, а потом ведущий пускает в эфир самое интересное.

— Атака отчаяния? — нахмурился Рузвельт.

— Не думаю, — покачал головой Уилки. — А еще… Позвольте включить эфир, сейчас как раз будет ровно одиннадцать часов дня, а значит, они будут повторять…

— Что?

— Лучше послушайте! — и Уилки, не дожидаясь разрешения, подбежал к приемнику и попытался настроить его на второй канал.

Увы, когда Рузвельт его включал последний раз сегодня ночью, он рванул провода от злости, и теперь пришлось потратить время, чтобы привести все в порядок. В итоге, когда радио все-таки заработало, в эфире стоял только странный писк.

— И что это за чушь? — Рузвельт начал злиться.

— Мы пропустили описание, что ж, я расскажу сам, — Уилки был предельно собран и сух. — Русские назвали это радиографией. Они делают фото на месте прямо во время наступления, потом разбивают его на точки и передают их по радио. Есть сигнал — черный цвет, нет сигнала — белый цвет. Картинка получается очень упрощенная: двадцать точек в ширину, двадцать в высоту, итого четыреста знаков, которые они передают примерно за четыре минуты. И любой человек — любой! — может записать их на пластинку, а потом расчертить лист бумаги и зарисовать!

С этими словами Уилки вытащил из сжатой подмышкой папки листы бумаги. На одном был схематично изображен ведущий огонь броневик, на другом — бронепоезд на простеньком фоне, где даже в корявых немногочисленных точках угадывалась переправа в Батон-Руже.[1]

— То есть они передают, а люди рисуют? — Тафт только головой покачал. — И не ошибаются?

— По инструкции нужно пропустить первые 8 символов, потом в конце каждой строки из 20 знаков идет контрольная сумма, чтобы проверить, правильно ли ты все закрасил. Если же зарисовка идет прямо в процессе передачи, как сейчас делают мои люди, то в это же время можно немного выдохнуть. Очень удобно.

— Какая-то непонятная чушь, — Рузвельт еще раз осмотрел рисунки, показанные Уилки. Интересно, необычно, но пока было совершенно непонятно, какая от этого может быть польза.

В этот момент передача писка закончилась, и радио снова заговорило простым человеческим голосом.

— Итак, поздравляем всех, кто зарисовал лицо нашего командующего, ведущего в бой войска Луизианы и Новой Конфедерации! И напоминаем, что специальные машины, которые смогут раскрасить для вас фотографии, передаваемые хоть с другого конца мира, уже поступили в продажу! Причем они будут работать уже в разрешении 100 на 100 точек, и мы обещаем каждую ночь передавать для вас уникальные снимки! Спешите заказать и купить. В любом торговом представительстве Новой Конфедерации всего за 49,99! Новая передача радиофотографии будет ровно в 12.00, а пока вернемся на поле боя…

— Ненавижу Гумилева. Этот его вечно бодрый голос, — Тафт скрежетнул зубами.

— Это вы еще его стихов не читали, — настроение Рузвельта вдруг скакнуло вверх. Почему-то после появления неожиданной технической новинки и, главное, после того как русские тут же попытались ее продать… Хотя почему попытались? Сколько людей уже сейчас от руки рисует картинки войны? Сколько их еще появится ночью, когда станция сможет работать не только по Америке, но и по другим континентам? Миллионы! И все они захотят прикоснуться к очередному русскому чуду.

А кто такое постоянно придумывал раньше? Кто мог бы устроить шоу из своего спасения? Только один человек…

— Господин Уилки, новая фотография готова, — в кабинет заглянул незнакомый лейтенант, и в его взгляде была самая настоящая паника.

Рузвельт усмехнулся, отодвинул Уилки в сторону и сам первым взял фото. Действительно, закрашенные квадратики. Вблизи — чушь, но если отодвинуть, то никаких сомнений. С листа линованной бумаги на президента смотрел живой и здоровый генерал Макаров. А если жив он, то и Элис тоже могла… Обязана была уцелеть!

Рузвельт улыбнулся.

— Господин президент, — Тафт заглянул ему через плечо. — Это может быть уловкой.

— Господин президент, — в дверь заглянул секретарь, — к вам господин Херст. Он уверяет, что ему в редакцию кто-то анонимно прислал фотографии живого генерала Макарова. И он спрашивает: можно ли пустить их в печать?

— Кажется, не уловка, — Рузвельт улыбнулся еще шире.

А потом расхохотался. От осознания того, какая паника начнется среди шакалов, что раньше времени решили отпраздновать смерть русского льва, на душе стало легко. И да, ему и Америке придется непросто, но теперь-то не только им!

[1] Выбрали такое разрешение с учетом того, что 16 на 16, считается, минимум необходимого, при котором обычный человек может узнать знакомое лицо. Особенно если его подписать.