Японская война 1905. Книга девятая

Глава 7

Самым нежелательным вариантом для нас был бы отзыв назад Макартура — и ладно бы это сводило на нет смысл всех последних маневров. Что хуже — это фиксировало бы потери САСШ во Флориде, усиливало союз Германии и Японии и, главное, сохраняло бы общую конфигурацию сил. К счастью, обошлось без этого. Следующий неприятный вариант, при котором Вашингтон полностью отдавал бы себя на волю Лондону — это северные дивизии. Тоже пронесло.

Дальше начинались варианты, с которыми уже можно было работать. Первый: вытягивание из прозябания в мертвой обороне по реке Колумбия частей генерала Шафтера. Даже интересно, это он сам решил положить все силы на защиту Портленда с Сиэтлом или же местные дельцы нашли путь к сердцу и кошельку покорителя Кубы. Второй: ослабление Першинга. Третий: усиление мобилизации. Я дочитал сообщение и откинулся на спинку своего рабочего кресла.

Вашингтон решил пойти по второму и третьему путям одновременно с добавлением горьких ноток Крампа.

— Кажется, янки вдохновились тем, сколько людей погибло в Мемфисе, — Огинский поджал губы.

— Скорее тем, что мы тут застряли, — я задумчиво покачал головой.

Самое неприятное — когда мы закончим зачистку, город еще и не на кого будет оставить. До этого всегда находились те, кто хотел и, главное, был готов взять власть в свои руки. Здесь же после поднятой Крампом волны просто не осталось людей, кому можно было бы доверить Мемфис. Даже найденные Казуэ филиппинцы при относительной лояльности интересовались исключительно деньгами…

— Знаете, Вячеслав Григорьевич, — неожиданно признался Огинский, — у меня после всего увиденного тут иногда возникают мысли: а может, плюнуть? Оставить Мемфис, блокировать его, чтобы другим не мешали — и пусть они тут сами делают, что хотят. Жрут друг друга… Но ведь нельзя.

— Нельзя, — согласился я.

Слишком много у нас было сдерживающих причин. Мораль и вера с одной стороны, железные дороги и артерия Миссисипи с другой — прям единство материального и нематериальных начал.

— Но хочется.

— Хочется, — я задумался. — А еще вы точно правы: с примером Мемфиса нужно что-то делать. Враг увидел, как, бросая в топку гражданских, он может получить то, что не давала ему армия.

— Сакральные жертвы, чтобы поднять тех, кто считает, что это не их война. И потери — времени, людей, техники, боевого духа — с нашей стороны.

— А почему мы теряем дух? Мы же все равно побеждаем.

— А вы думаете, нашим солдатам эта бойня легко дается? Одно дело размотать врага на поле боя, а другое — когда на тебя бросаются из каждого дома… Невольно задумываешься, а на той ли ты стороне. И еще подлость… Подлость врага ведет к смертям наших солдат, обидным, ненужным. И она рождает похожие хитрости в ответ, но…

— Я понимаю, — кивнул Огинский. — Это может разрушать душу.

— Бывают войны, когда нужно просто убить врага, бывают… — я невольно задумался о будущем. — Но это на самом деле очень тяжело. И мы просто не имеем права сделать вид, что ничего не случилось. Враг начал свой маневр, неприятный, грязный, но надо отвечать…

— В средние века, если крепость или город не сдавались, их отдавали на разграбление. Это неплохо остужало горячие головы соседей.

— Значит, вот и первый вариант. Ответим на жесткость жестокостью, на террор — еще большим террором…

— Значит, нет?

— Почему же! Это вполне рабочий вариант, но все же хотелось бы понять, а нет ли другого способа.

— Чего-то, способного прочистить мозги людей, которые ничего не хотят слушать? Которые стреляют в нас?

— Давайте оставим Мемфис, — я задумался. — Те, кто стреляли — ответят жизнью, никакого сожаления. Но вот для тех, кто только собирается сражаться… Неужели мы не сможем предложить им ничего, что смогло бы перебить сказки Крампа?

— В Новом Орлеане очень хорошо сработал «Декрет о земле», — потер лоб Огинский. — После него в Луизиану столько людей рвануло, но… Даже вздумай мы что-то подобное предложить другим городам, то кто же даст им нас услышать. Пара слухов, сотня-другая листовок — нам не перебить голоса рупоров Крампа и других дельцов, которые уже почувствовали и вошли во вкус новой власти.

— А вот зря вы так думаете, — у меня начала складываться картинка. — Некоторые слухи тем и хороши, что чем больше их пытаются заглушить, тем больше их разносят и тем больше им верят.

До этого я как-то не рассматривал вариант распространения революционной практики на другие города, считая, что это разом переведет местных дельцов на сторону врага… Тех, кто на юге очень хорошо влился в ряды Новой Конфедерации. Но если их же собратья на севере сами стали нашими врагами, так чего на них оглядываться⁈

— Значит… — Огинский прищурился.

Ему тоже понравился план, осталось только договориться о деталях. Ну и ждать новостей из Вашингтона. Несмотря на готовность к резким шагам, я все еще надеялся, что у Элис что-то может получиться. Тем более что ее отец точно был не из тех, кто был бы доволен поднимающей голову новой силой.

— Это черт-те что творится, — Теодор Рузвельт выслушал очередной доклад Уилки и на мгновение прикрыл глаза.

Очень хотелось, чтобы, когда он их откроет, все вокруг оказалось сном. Не оказалось.

— А что плохого? Главное же, мы нашли способ сдержать Макарова, — на диване в уголке сидел Гиффорд Пинчот. В начале кризиса Рузвельт отдалился от друзей, но потом успел понять, что только на своих товарищей по теннису на самом деле и может положиться.

— В примере, — объяснил Рузвельт, — все дело в примере. Никому не известный Крамп, чьим единственным достижением еще недавно была женитьба на дочери галантерейного короля Теннесси, объявляет себя чуть ли не губернатором Мемфиса, и все ему кивают. Да даже пара Макаровых будет не так страшна, как такой Крамп за нашей спиной. И главное, многие уже увидели его пример, осознали и начали повторять.

— Думаете, любой новый штурм города теперь будет таким кровавым? — Уилки сделал пометку себе в блокнот. — Может быть, тогда попробовать придержать таких вот Крампов?

— Самое обидное, что мы сами не можем это сделать, — Рузвельт встал из-за стола, подошел к графину и плеснул себе целый стакан обычной воды. Время, когда он мог позволить себе истерить и пить виски, тоже прошло.

— А кто может? — скрипучий голос Пинчота вернул Рузвельта к реальности.

— Как ни странно, Макаров. Если он сделает вид, что ничего не заметил, то все… Если же решит ответить — боже, мне, с одной стороны, страшно, что он может придумать, а с другой — я жду этого.

В этот момент в коридоре раздалась какая-то возня, неожиданно завершившаяся выстрелом. Троица джентльменов в кабинете переглянулась и потянулась к своим пистолетам, когда дверь распахнулась и в комнату с раскрасневшимся лицом вошла… Элис Рузвельт.

— Дочь, — голос президента дрогнул.

— Что за выстрелы? — Уилки подскочил к двери и выглянул наружу.

— Просто какие-то скоты решили, что без бумажки мне нельзя пройти к отцу, — на лице Элис появилось обиженное выражение.

Рузвельт не сразу понял, что часть фразы Элис сказала на русском, и, кажется, это была какая-то игра слов.

— Меня зовут Скотт, — издалека донесся обиженный голос секретаря.

Рузвельт бросил взгляд на Уилки: тот показал, что все чисто. Посторонних нет, весь шум и выстрелы — только из-за Элис, которую, возможно, стоило отругать, но президент был просто слишком рад, что та вернулась домой.

— Тебе нужно как можно скорее заехать к матери. Этель, Арчи и Квен очень скучают, а Теодор и Кермит задумались о военной карьере, им бы не помешала пара твоих советов.

— Совет будет один — пусть пока сидят дома, — рубанула Элис, и Рузвельт неожиданно осознал, что с трудом узнает дочь. Вроде бы внешне она и не сильно изменилась, голос и фразочки — почти как раньше, но в то же время как политик он чувствовал перед собой совсем не ту девчонку, что сбежала из дома пару месяцев назад.

— Очень грубо.

— Очень справедливо. Кстати, отец, я по делу, — Элис прошлась по кабинету, бросив насмешливый взгляд на стену со следами от разбитых бокалов. — Ты доверяешь этим двоим?

От последнего вопроса Уилки сразу подобрался, а вот Пинчот только улыбнулся. Он тоже понял, что девочки могут очень сильно вырасти за лето.

— Говори, — тон президента стал предельно серьезным. Возвращение Макарова из мертвых, Элис, которая именно сейчас решила вернуться домой, ситуация на фронте и тон девушки — все складывалось в одну картину.

— Вот письмо, — Элис вытащила из лифа запечатанный конверт. — И на словах… Генерал Макаров считает, что у нас есть проблемы посерьезнее, чем споры между Вашингтоном с Новой Конфедерацией, и предлагает договориться.

— Серьезнее? — привычно собранный Уилки не выдержал. — Он заварил всю эту кашу. Из-за него у нас на заднем дворе веселятся германцы, англичане и японцы. Он возродил у нас Первую Республику, словно забыв, что во Франции в свое время ее вполне закономерно сменила сначала Директория, а потом Бонапарт. И он думает, что мы это спустим?

— Не знаю, что именно он предлагает, — Элис спокойно пожала плечами. — Я не смогла признаться в своем участии в покушении, а он не стал мне из-за этого ничего рассказывать.

— И правильно, что не сказала. Некоторые диктаторы уж слишком любят жизнь и могут натворить глупостей, когда чувствуют, что в опасности, — подал голос Пинчот.

— Не так, — Элис покачала головой. — Он знал, что и как я делала. Он простил меня. За попытку спасти ему жизнь простил — все честно. Я это знала, он знал, но я все равно не смогла признаться… Иногда слова — это слишком сложно.

— Ты… Спасла ему жизнь? — уточнил Рузвельт, на мгновение отрываясь от письма.

— Не уверена, что именно спасла. Там было много людей, которые могли бы помочь. Но я успела первой. И да, я сделала это потому, что верю — Макаров нам не чужой. Он не желает зла Америке.

— Ты, возможно, не слышала, что он сделал в Мемфисе.

— Я послушала трансляции и Херста, и Гумилева. Не сказала бы, что это его вина, но… Мы загоняем его в непростую ситуацию, когда ему придется выбирать между победой и желанием не навредить. Вы, кстати, знали, что он врач? Возможно, этот его принцип пришел именно из медицины, и мне страшно представить, что будет, если он даже не решит, а будет вынужден от него отказаться.

— Теодор… — Пинчот заметил, что Рузвельт дочитал письмо и теперь молчит, покусывая губы и прокручивая последствия того, что предлагал Макаров.

— Что там? — тоже заинтересовалась Элис.

— Он… — Рузвельт задумался, стоит ли такое обсуждать, но потом все-таки продолжил. — Он напоминает, что, когда отцы-основатели подписывали конституцию, каждый штат был самостоятелен. Есть федеральные законы, есть местные… И Макаров спрашивает: если Новая Конфедерация договорится с САСШ о единой внешней политике, то что еще нас будет разделять?

— Он предлагает сдаться?

— Нам?

— Им?

— Объединиться?

— Так вот почему он все время говорил, что мы похожи, — улыбнулась Элис.

— В любом случае… — Рузвельт еще раз покрутил расписанные на несколько страниц предварительные детали сделки. — Это не сработает. Не тогда, когда все — и сама Конфедерация, и Англия, и Германия — верят, что смогут оторвать от нас кусок только для себя. Даже если бы я смог продавить это решение с нашей стороны, нам никогда не сдержать амбиции всех остальных.

А жаль — добавил Рузвельт про себя. В целом идея выглядела довольно оригинально. Неожиданно, но исполнимо. Сохранить свободы, полученные новыми штатами, открыть торговлю — да, дельцам с восточного побережья придется урезать аппетиты, и кто знает, к чему это приведет лет через десять, но… Здесь и сейчас это могло бы сработать, если бы не все остальные.

Жалко, что Рождество уже прошло. Немного чуда в эту холодную зиму им бы всем не помешало.

— Аликс…

— Ники…

— Надо поговорить, — Николай так спешил, что не стал приглашать жену к себе, а сам заглянул в ее покои и теперь с интересом оглядывал, как та тут все обустроила.

У них была общая спальня, но вот кабинеты были отдельными, и красные стены, мраморный камин и старинная мебель руки Генриха Гамбса в чем-то перекликались с характером Александры Федоровны. Интересно, что в общих залах она предпочитала столы и стулья из коллекций лондонского «Мапплс», а тут — старый русский мастер. Жалко, что нельзя ткнуть в это носом некоторых сплетников.

— Что-то случилось? — Аликс одевалась, чтобы выйти в небольшой сад, разбитый у них прямо под окнами.

— Макаров прислал мне письмо. Я даровал ему право писать мне лично, и вот он решил им воспользоваться, чтобы, как он выразился, не повторить ошибок Нового Орлеана. Вот только все равно он не спрашивает, а в очередной раз рассказывает, что уже сделал. И один бог знает, Аликс, сколько же мне приходится прикладывать терпения и смирения, чтобы не впасть в грех гневливости.

— Что он сделал? — дочь великого герцога Гессенского умела смотреть на дела с холодной головой, а Николай очень ценил свою супругу в том числе за это.

— Он вышел на связь с нашими самовольными офицерами в Венгрии и Китае.

— Это те, кто не стал дожидаться твоего приказа и сам решил защитить Россию и ее честь. Так как они сами это понимают.

— Я не мог отдать этот приказ, ты же понимаешь, это бы могло привести к…

— Не надо деталей. Итак, Макаров связался с ними — и?..

— Как оказалось, маньчжурские части собирались брать Пекин, — Николай постарался не показать виду, насколько его самого шокировала эта новость.

— И они бы смогли? — Аликс удивленно подняла брови.

— До этого они разбили самые боеспособные части Бэйянской армии. Так что взяли бы, а заодно постреляли бы и гарнизоны всех великих держав, что попытались бы их остановить.

— Это был бы скандал, и даже наше молчание ничего бы не изменило, — Аликс недовольно поджала губы.

— Макаров договорился с Пекином. Пленные и раненые солдаты бывшей Бэйянской армии будут взяты наши героями на обучение и комплектование. За пять лет он обещает вооружить их по штату и превратить в нормальную армию.

— И старуха Цыси согласилась?

— Выбирая между очередными долгами перед Европой и возможностью получить репутацию спасительницы и на самом деле современную и верную армию, о которой она мечтает уже лет двадцать? Что-то мне подсказывает, что она недолго думала.

— А послы великих держав в Пекине?

— Им объявили, что все это — часть учений. А те, кто захотел получить личные объяснения, получили отказ в посещении Запретного города. По слухам, Цыси хихикала, когда подписывала такой в отношении еще недавно всесильного сэра Харта.

— А что в Венгрии?

— Макаров предложил Шереметеву взять штурмом окраины Будапешта, обстрелять парламент, а потом, пока все разбираются что к чему, уходить на юг в сторону Румынии. Оттуда новостей пока нет, но… Наверно, стоит написать Каролю, чтобы тот не задерживал наших солдат, если те заглянут к нему в гости.

— Выходит, у нас было две проблемные ситуации, и Макаров сам, не заставив нас тратить ни время, ни деньги, ни что-либо еще, со всем разобрался? Так в чем сложности?

— В нем, — вздохнул Николай. — Он слишком активен, слишком много себе позволяет. Начинаю понимать, что чувствовал Александр I, когда был вынужден держать в черном теле Кутузова.

— Макаров — не Кутузов.

— Кутузов или нет, но однажды он ошибется, а учитывая, как высоко он забрался, эта ошибка может очень дорого стоить России. Похоже, я и сам недоглядел, когда решил отпустить его в Америку. Решил, что на просторах чужого континента он потеряется и научится сдерживать свои амбиции, но… Он лишь вырос еще больше.

— Если зря отпустил — забери, — иногда Аликс видела простые решения там, где их просто не могло быть.

Николай уже хотел было объяснить ей, что именно на Макарове сейчас завязаны успехи Новой Конфедерации и его отъезд погрузит там все в хаос, но потом понял кое-что важное… Нет, не то, что ему не было особого дела до очень далеких от России стран и людей. А то, что Макаров как раз и является той силой, которая заставляет Америку кипеть.

Убери его, и… Новая Конфедерация сразу будет вынуждена отказаться от большей части своих амбиций. Немцы и японцы? Если Макаров приедет на западную границу, то Берлину сразу станет совсем не до Америки. А без него и Токио лишится большей части своих возможностей. Что остается? Вашингтон? Если правильно донести выгоду Рузвельту, то он точно хотя бы задумается. Лондон? Если все остальные перестанут сражаться, то им сразу придется убираться обратно в Канаду.

И все это станет возможно, если убрать оттуда одного-единственного человека. Немного невероятно, но возможно-возможно. Мир же в свою очередь дал бы России так необходимую ей для перестройки передышку. А новые торговые пути и прибыли — деньги, чтобы пройти этот путь без лишних тягот и потрясений.

— Я напишу Рузвельту, — решил Николай. — Если он согласится заключить перемирие, то буду вызывать Вячеслава Григорьевича.

— А от него точно будет польза? — Аликс в отличие от Николая не особо видела дела Макарова и не верила в него.

— Будет, — просто ответил русский царь.

В мыслях при этом он прикидывал цифры из последнего отчета Столыпина. Поставленный губернатором Маньчжурии, тот регулярно слал отчеты в том числе и о производствах Инкоу. Городе, что он, Николай, дал Макарову в кормление, и где генеральские заводы каждый день продолжали делать броневики. Сам Вячеслав Григорьевич уплыл, а они работали. Моторы и какие-то мелочи увозили в Америку, но большую часть люди генерала собирали на месте, а склады Инкоу продолжали заполняться.

Одна тысяча восемьсот тринадцать новых «Громобоев». Они, припасы к ним, добровольцы, что поедут с Макаровым… Если Рузвельт прислушается к голосу разума, наверно, нужно будет остановить все другие перевозки по Транссибу на целую неделю — а то и побольше — чтобы все это оперативно перебросить на запад. Но оно того точно стоило… Николай только представил, как вытянутся лица Вильгельма, Франца-Иосифа, Абдулхамида, Комба и Кэмпбелла-Баннермана.

С письмом Рузвельту определенно стоило постараться хотя бы только для того, чтобы все это стало реальностью.